Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
00:03 

О любви

Zo-Mash
Название: Ты всегда знаешь, чего я хочу.
Автор: Эдлен
Команда: Нулевой отряд
Тема: О любви
Пейринг, персонажи: Гин/Кира
Рейтинг: NC-17
Жанр: ангст, pwp
Количество слов: 2103


Сначала нет ничего. Все выглядит обычным, исключая разве что допросы. В камере, где Кире вновь приходится побывать, он думает о Хинамори. Он ведь сам почти поучаствовал в убийстве подруги. Его счастье, что она осталась жива. О том, что его обманул тот, кому он настолько привык доверять, Кира решает не думать совсем.
Потом, когда его выпускают, не предъявив никаких обвинений, когда он вновь оказывается в темном кабинете руководства третьего отряда и тяжело опускается на свой стул, к нему вдруг приходит осознание. Притом так резко, что Кира почти перестает дышать. Бросая взгляд на опустевший капитанский стол, он чувствует, как из него словно выкачивают воздух. Его вдруг накрывает мыслью, что Ичимару он больше не увидит. Что тот не на миссию в Генсей отправился, а исчез. Ушел, воспользовался им, не попрощался, бросил. Почему? Этот вопрос крутится в голове. Огромное «почему». Почему? Почему? Почему?
Кира не считает себя зацикливающимся нытиком. Существует проблема, ее надо решить, а потом рефлексировать. И на вопрос: «Что делать?» ответ находится очень быстро: «Жить дальше». Он больше не маленький мальчик, оставшийся без родителей. Да и это он уже пережил. Только бы не думать о лукавом прищуре, извечной улыбке на прохладных губах, к которым Кира слишком привык прикасаться ночами. Теперь его ночи будут вновь удушающе одиноки.
Оказывается, делать вид, что с тобой все в порядке, довольно легко. Ходить на пьянки с друзьями, а на их подозрительные взгляды выдавать правильные реакции.
У него было у кого поучиться лицемерным улыбкам.
Даже наедине с собой не расслабляться. Не вспоминать выпирающие ключицы, острые лопатки под своими губами, протяжное возбужденное «Изуру».
Этого не было.
«Почему ты бросил меня? Почему ты предал Готей?»
Только у постели Хинамори он может позволить себе чуть заметно сжимать кулаки, наблюдая за неровным дыханием подруги. Он мог оказаться на соседней кровати. Или Шинсо мог вовсе не пощадить его. Должен ли он сказать спасибо?
«Почему ты не взял меня с собой? К черту Готей!»
Не убили, не позвали. Выбросили?
Пусто. От этого тихо и пусто.
Нет, звук есть. Что-то щелкает, будто маятник. Отсчитывает время сна.
Встать, умыться, позавтракать, в отряд. Он работает – механизм считает. Построение, отчеты, чай, улыбнуться Ренджи, согласившись прийти на попойку. В голове «почему» на три такта.
Мир – комья ваты, клочья тумана, густые и плотные. Он даже не пробирается сквозь них, просто идет уныло, вязко падает, застревая словно в липкой карамели. Серебристый луч больше не указывает путь.

Потом сон.
Хриплое дыхание. Прикосновение. Стон. Его собственный. Руки по коже, минуя одежду.
- Что вы делаете, тайчо?
- Я сделаю все, что ты захочешь, Изуру!
Развести колени. Горячий язык. Жадный, слишком наглый, чтоб остановить, слишком умелый и желанный. Такое сладкое первое несмелое «Гин» на выдохе. Почти вспышка под веками меняет картинку.
Темнота кабинета. Хаори белое и волосы белеют, почти рассыпавшись по столу.
- Что ты делаешь, Изуру? – сонное, тягуче-довольное, несмотря на то, что разбудили. Пальцы замирают лишь на секунду.
- Я сделаю все, что вы хотите, тайчо.
Он делает, и Гин отвечает ему стонами, жарким сплетеньем рук, ног, языков. Кире кажется, что и душ.
- Ты всегда знаешь, чего я хочу, милый Изуру.

Кира видит солнце, когда просыпается. Оно ласково гладит его по плечам теплыми лучами. Изуру счастливо улыбается, расслабленно потягиваясь. Мир яркий, желтый, приветливо тихий. Почему он казался серым?
«Я люблю вас, тайчо!»
Легкое облако закрывает на миг солнце.
«Тайчо?»
В голове щелкает. Резко, и сердце в агонии сжимается. Это подло, когда собственное сознание предает тебя. На полноценную истерику нет сил, Кира лишь тихо воет в подушку, расцарапывая в кровь руку.
Эта мимолетная боль поможет лишь на несколько секунд.
«Ты всегда знаешь, чего я хочу».
Сейчас в своей внезапной решимости Кира до ужаса боится, что за предполагаемые желания Ичимару он принимает исключительно свои собственные.
Рисковать Кира не любит. Но теперь, когда метроном в голове снова стучит, а небо затягивает серой марью, ему становится удивительно плевать. На Готей, на собственную жизнь. Он найдет его, даже если придется отправиться в Уэко Мундо. А что делать дальше, сможет сказать лишь Гин.
Но они встречаются случайно. А может, так думает только Кира. Во всяком случае все выглядит именно так, когда он застывает посреди улицы, заметив знакомый силуэт с серебристыми волосами, но только теперь в чисто белых одеждах. И главное, что его самого замечают в этот же момент. И все. Улица становится невидимой дымкой, остается лишь прямая, нет, отрезок, конечные точки которого Ичимару и сам Кира.
«Это случайность», - говорит себе Изуру в те секунды, пока их еще разделяет расстояние в несколько метров. А потом Ичимару оказывается возле него, за мгновение проскочив расстояние в шунпо.
Кира, как и Гин, без гигая. Его одиночная и почему-то несложная для лейтенанта миссия закончена, и Кира уже хотел возвращаться в Сейретей, как вдруг увидел бывшего капитана.
Они стоят молча. Впрочем, они и раньше особо не разговаривали. Кира находил очень полезной свою способность понимать капитана с полувзгляда, даже из-под опущенных век, а Ичимару подкалывал Изуру в несколько раз меньше, чем остальных. В третьем отряде царила тихая идиллия, если, конечно, скука не заедала Гина.
Да и что тут вообще можно сказать, собственно, или спросить?
Почему? Зачем? Что дальше?
Кира уже решил, что знает ответ на первые два. Прошло то время, когда они были самыми главными вопросами. А вот о последнем ему все равно расскажут только в том случае, если Гин захочет, что он был в курсе его планов.
Однако это немного больно – смотреть на любимые черты. Уже чувствовать желание коснуться его лица и сомневаться, позволено ли ему все еще касаться. Но Гин решается первым. Проводит пальцами по щеке, запуская их в пшеничные пряди. А Кира ощутимо вздрагивает от этой легкой ласки – он не был до конца уверен, что Гин не иллюзия.
Пальцы гладят его щеку, и он чувствует подступающую к коленям дрожь, разливающийся по телу жар и думает, что это нечестно. Нечестно вот так сразу всколыхнуть чувства, которые, как думал Кира, он с таким трудом заставил утихнуть с уходом Гина из Сейретея. А теперь стоит Ичимару его коснуться, и Кира вновь послушно горит. Вдруг поднимается неожиданная злость – на себя, на него. И он с коротким стоном, похожим больше на рычание, вжимает Гина в ближайшую стену. Целует яростно, сминая улыбчивые губы. Он думает, что капитану это не понравится, но замечает, как гибкие руки тянут его за косодэ ближе, еще ближе, притягивая к худощавому телу.
- Так рад меня видеть, Изуру? – Ичимару трется об него и отпускать не собирается.
После поцелуя они оба дышат тяжело, у Киры уже раскраснелись щеки, а улыбка Гина выглядит привычно глумливо.
«Тварь белобрысая!» - возникает в голове это оскорбление, которое он никогда не произнесет.
- Безумно, - отвечает Кира. Хочет иронией, получается признанием. «Ну и пусть!»
Руки Гина снова скользят по его телу, словно заново узнавая. И, кажется, теперь дрожат не только колени. Мелко, противно, будто зуд во всем теле, говорящий: «Скорее, скорее! Раздеть, гладить, целовать, ласкать!»
И у Киры не возникает даже мысли воспротивиться этому желанию. Со стороны, наверное, кажется, что он обезумел. Впрочем, хорошо, что их никто не видит.
Ичимару тянет его в сторону жилых кварталов, настойчиво и без возможности вырваться, будто Кира захотел бы это сделать.
Когда он практически вносит бывшего лейтенанта в довольно невзрачную квартирку, ведь даже в процессе открывания двери они не перестают целоваться, Кира задумывается о том, как часто Гин покидает явно наскучивший ему Уэко Мундо, а главное, один ли. Но мысль вылетает из головы, испаряется под алчущим взглядом обычно прикрытых глаз, горящих сейчас алым блеском.
Гин глядит на чуть запыхавшегося Киру, словно дает ему секундную передышку, а потом начинает сдирать с него одежду так быстро, как никогда раньше. Вабиске с жалобным звяканьем падает на пол, и Кира решает в долгу не оставаться, также стремясь избавить Ичимару от этих странных белых одежд, которые, он должен признать, очень идут Гину.
Тот смеется – тихо, желая разрядить атмосферу охватившего их напряжения, будто сам не ожидал от себя такой страсти. Помогает Кире выпутать свои руки, при этом еще и умудряется подталкивать его к проему единственной комнаты.
Они оставляют за собой шлейф разбросанной одежды. Прикосновения обнаженной кожи жалят, сбивают дыхание, и когда Изуру оказывается на кровати в одном размотанном фундоши, он чувствует, что уже на пределе. Гин устраивается сверху, отбрасывает с Изуру ненужное более последнее одеяние, сам он уже полностью обнажен.
Кира лишь разводит колени шире, понимая, что вся возможная прелюдия произошла еще в коридоре в процессе раздевания. Он и не хочет ждать больше.
Гин ждать не может тоже.
Пальцы свои облизывает сам, быстро, не давая Изуру совершить этот приятный, казалось бы, ритуал, да и подготавливает его лишь для проформы. Однако милостиво замирает от чужой боли.
Кира царапает простыню, сминает ее в кулаке, вновь отпускает.
Горячее дыхание Гина обжигает его беззащитно открытую шею.
- Такой узкий, Изуру, - удивленно-довольно произносит Гин, - только для меня, да?
Изуру стонет. Стонет и подставляется. Горло для поцелуев, бедра – для уверенных, но пока медленных толчков. Отвечать на вопрос он не будет. И так должно быть понятно, что приносить это извращенное для мужчины удовольствие он способен разрешить только Ичимару. И того этот факт заводит, верно, больше самих движений.
Боль проходит медленно, хотя Гин явно щадит его, сдерживаясь. Раньше он вел себя гораздо более нетерпеливо.
Сказывается отсутствие смазки. Кира чуть морщится и зажмуривает глаза. Однако наслаждение уже пронзает его при тихих стонах Ичимару, которыми он сопровождает каждый толчок.
Через пару секунд Кира уже подмахивает, обнимает коленями спину любовника, стискивает его плечи, желая притянуть его к себе так близко, чтоб было больно дышать, и целует его щеки, веки, губы, подбородок, скулы короткими нежными поцелуями.
Ичимару дрожит. Вбивается в него все сильнее и дрожит. Он бы хотел спрятать лицо в изгибе шеи Киры, вылизывать его чуть вспотевшую кожу, но не может, не хочет лишиться ощущения мягких губ на своем лице.
- Знал бы ты, как я скучал по таким твоим поцелуям, Изуру, - признание он выстанывает хрипло, а имя вообще звучит уже мольбой утопающего. Наверное, еще немного и… Да Кира и сам уже чувствует сладкое напряжение, сжимающее тело пружиной.
- Я люблю тебя, Гин, - Кира шепчет тихо, словно для себя, скользя пересохшими, чуть шершавыми губами по щеке Ичимару, а потом повторяет, как заведенный, - я люблю тебя, люблю тебя, люблю… Гин!
Ммм, он же совсем не хотел говорить это ему, он даже думать себе запретил об этом. Но сейчас, когда Гин без стеснения стонет в преддверии оргазма, а сам Кира вскидывает бедра вновь почти до боли, сдержать то, что давно требовало выхода, не представляется возможным.
Он срывается на крик, а Ичимару тяжело придавливает его своим телом секундами позже.
Кира всхлипывает и чувствует, как из уголков глаз текут слезы. С ним такое впервые, это все нервы и эмоции, запас которых случайная встреча истощила.
Гин как-то неверяще глядит на него, с трудом приподнимаясь и укладываясь рядом. Кира плачет. Это не уродливая женская истерика, свидетелем которой Гин становился несколько раз. Изуру не морщит нос, не размазывает по лицу слезы, они аккуратно стекают к вискам, чуть склеивая светлые ресницы, а сам он хватает ртом воздух, словно после длительного забега.
Ичимару не сразу догадывается о причинах и просто рассматривает расчувствовавшегося любовника, вцепившегося в его локоть. Боится, что его хотят оставить одного? А когда понимает, что эти слезы от полученного наслаждения, улыбается совсем не так широко и лживо, как обычно. Какой же Изуру все-таки славный!
Кира засыпает почти сразу, как только соленый поток из его глаз иссякает, а длинные пальцы вытирают его щеки, и считает услышанное: «И я люблю тебя, Изуру», - отголосками сна.
Просыпается он один, что для него вовсе не удивительно. Он прислушивается к себе, с досадой понимая – он знал, что так будет. С этим, наверное, стоит смириться – у него судьба брошенной, но не забытой игрушки. И во второй раз это уже не так больно.
Тело немного неприятно ноет, а Кира ругает себя за беспечность – он должен был вернуться в Готей вчера вечером, а не следующим утром.
От возможных взысканий его может спасти репутация прилежного лейтенанта, но сам себя он так быстро не простит.
Вновь поддался ему, вновь остался один. Как же глупо! А Ичимару развлекся, как развлекался всегда – чувственно, но так эгоистично.
Одевается Кира с такой скоростью, словно услышал сигнал тревоги. Уже собираясь выскользнуть через окно, он вдруг замечает лежащий на подоконнике ключ, небольшой, но явно от входной двери. И бабочку. Ту самую, посланницу. Откуда она здесь? Не порхает в воздухе над опечаленным Кирой, а устроилась на подоконнике рядом с ключом, мерно раскрывая и закрывая узорчатые крылья. Голос Гина кажется ему незнакомым. Он как будто усталый и блеклый, но потом Кира понимает, что из него просто исчезли все тягучие интонации. Невероятно серьезный голос. «Ты всегда знаешь, чего я хочу, Изуру».
И бабочка улетает. Кира остается один с бешено бьющимся сердцем, в котором вновь поселяется надежда на то порядком позабытое сплетенье душ.
Знать бы только, когда точно Ичимару здесь появляется… Но об этом он подумает позже, а сейчас Кира спешит в Сейретей, запрятав кусочек металла в форме. Он искренне верит, что Ичимару не придет в голову устраивать набеги холлоу ради встреч со своим лейтенантом.



Название: Ибо крепка, как смерть, любовь
Автор: Томо-доно а.к.а. Лэй Чин
Команда: Руконгайские бродяги
Тема: О любви
Жанр: триллер
Кол-во слов: 1780
Синопсис: жил-был отряд, где все друг друга очень любили, и чем это кончилось?
Предупреждение: маленькое отступление от сюжета соответствующей серии


Любовь и смерть - две сестры, столь схожие и неразлучные, что часто сомневаются, существует ли одна без другой.
Цюй Мэн

- Однажды великого воина, Рыбу-без-Близнеца, спросили: что такое любовь? И великий воин задумался, и не мог найти ответ, потому что был великим воином, а не великим философом...
Укитаке дописал фразу и потряс занывшей рукой: за несколько часов писания романа она часто уставала так, как не уставала за несколько дней непрерывных боев, словно капитан лично, вот этой правой рукой и подарочной кистью мореного дуба, поражал своих врагов на турнире пред ликом мудрого сёгуна Сэкигахары и разрушал дворец злодея Досии Амана.
Конечно же, после таких подвигов сил на мудрые беседы с колдуном-тануки уже не оставалось: следовало немедленно подкрепиться, и чем плотнее - тем лучше.

Но ужинать все сядут, конечно, не раньше чем вернется разведотряд офицера Мияко: было бы попросту неприлично выставить их в глупом свете, заставив явиться к шапочному разбору. Разведчики не виноваты, что их цель увела их далеко от отрядных казарм, и паче того - что капитану внезапно вздумалось проголодаться.
Но есть все-таки хотелось.
За сёдзи к ровному шуму воды примешивалось шарканье тряпки по полу: это трудилась недавно проштрафившаяся Кучики Рукия. Наказывали ее старшие часто, но несерьезно: так рядовые меньше роптали на появление в отряде "блатной" из аристократии, даже не сдавшей экзаменов. Наоборот даже, девочку начинали потихоньку жалеть как жертву начальственных придирок.
Да, молодец Кайен - и Бьякуя молодец, что настоял тогда на том, чтоб его названую сестрицу не повышали "ближайшие много лет". Неужели сам когда-то натерпелся подобного?

Забавная картинка гордеца и задиры Бьякуи, который стоически пытается терпеть несущиеся в спину шепотки и насмешки о золотой молодежи, которой все подносят на блюдечках, и о некоторых бездарностях, которые покупают должности, мелькнула перед глазами, заставив улыбнуться себе вслед, и быстро померкла, сменившись куда более насущными мыслями.
Отодвинув створку, Укитаке окликнул Кучики и попросил:
- Не могла бы ты позвать Шибу-фукутайчо ко мне на ужин и принести нам оставшихся от обеда пирожков?
Та, разумеется, мигом кивнула и метнулась мыть руки и бежать за Кайеном. Тряпка так и осталась валяться посреди коридора: вернется девочка - получит, должно быть, новое взыскание.
Потому что капитанские просьбы выполнять надо, но не ценой хозяйственных обязанностей.

Кайен явился быстро, шлепнулся в некое подобие сэйдза, весело начал пересказывать последние события: кто кого обидел, кто как отомстил, что Сэнтаро сказал Киёнэ, чем та за это стукнула Сэнтаро, что было с офицером Исигавой, когда он решил попробовать странный гриб с полосатой сине-зеленой шляпкой, который вырос на крыше казармы...
Мир, в котором жил Кайен, был совершенно удивителен; каждый день в нем был полон невероятных и восхитительных событий, которыми Шиба спешил поделиться со всеми окружающими - конечно же, этих невероятных и восхитительных событий не замечавшими.
Окружающие восторженно цепенели и искали пути к отступлению, надеясь спасти от гибели свой, такой спокойный и нормальный, мирок - а Кайен, не замечая причиненного ущерба, переходил от чуда к чуду, словно перескакивая с камушка на камушек.
Вот и теперь он, забывшись, расписывал чудеса, увиденные Исигавой, не замечая, как глаза малышки Кучики распахиваются все шире и шире, переполняясь недоверчивым ужасом.
Надо бы ей посоветовать не верить так слепо каждому слову командира...

В груди кольнуло острой болью, и Укитаке закашлялся, ловя воздух. Невовремя-то как! И словно отозвавшись на кашель, Сэнтаро резко отдернул створку сёдзи: вернулся разведотряд. Большей частью - фрагментарно.
- Их как в мясорубку засунуло и там прокрутило, - глотая слезы и заикаясь, рассказывала Чиби-тян, маленькая рядовая из пятого подразделения. - Руки, ноги, головы - все по отдельности, по всей п-поляне раскидано... - она взмахнула руками, словно силясь показать, как именно были раскиданы части тела разведотряда.
Недавно служит, что с нее возьмешь... хотя, следовало признать: к смертям привыкнуть невозможно. Укитаке-тайчо вон за всю жизнь на этом свете - так и не привык.
- Мияко-доно жива! - опередил вопрос стоявший рядом громила, Сибуя. - Без сознания только. Должно быть, ее по голове ударило, - глубокомысленно заключил он, поправив очки.

Сибуя всегда был склонен говорить очевидные вещи тем, кто в них не нуждается.
Мияко лежала на полу, грудь едва колыхалась от неровного дыхания, лицо мертвенно-белое, губы посинели.
- Ей плохо... - беспомощно сказал Кайен. - Ей же плохо!
Кто-то из мигом набившихся в комнату рядовых вызвался бежать в четвертый. Чиби-тян рванулась в сторону двенадцатого - на всякий случай.
Бесполезно: ночь на дворе, разве что дежурные не спят, но когда и где дежурные спешили на вызов? Только не в этом мире и не в Готэй-13. Хорошо, если к утру кто-нибудь дойдет... к этому, а не к следующему.
Укитаке устало вздохнул:
- Какие-то сведения о пустом - есть?
- Нет, тайчо. Только трупы и Мияко-доно.
- Хорошо. Очнется - расспросите. А пока... Кайен, будь добр, идем, поможешь мне с отчетом для Первого.
Тот кивнул, как во сне, и неохотно оставил прихожую офисного здания, где положили его жену.
Бедняга.

- С ней все будет в порядке, Кайен-доно! - это Рукия. Увязалась, значит, за ними с самого озера? Укитаке собрался было напомнить ей о недомытом коридоре, когда изнутри донесся шум.
Наверняка, опять Киёнэ и Сэнтаро подрались. Упокоя на них нет, никакого уважения к чужому горю!
Но шум нарастал - теперь можно было четко различить крики - боли, страха, отчаяния - и чей-то совершенно нечеловеческий смех.
А потом сёдзи разошлись в стороны, словно в театре и на сцену - во двор - вышла Мияко.

Она стояла, уронив вдоль тела руку с мечом и чуть склонив набок голову, и смотрела во двор. Казалось, вот сейчас ее одежды выгорят добела, и она скажет низким, до самого дна сердца пробирающим голосом оннагата Итосии, самого блистательного оннагата на Кансае полтораста лет тому назад: "Это жестоко, Йэмон-доно!" - и все встанет на свои места.
Но Мияко молчала и только улыбалась кривой нечеловеческой улыбкой, а потом занесла меч и прыгнула вперед - и словно натолкнулась на незримую стену.
И - как положено в хорошей пьесе: губы шевельнулись, рука дрогнула, и она снова занесла меч над Кайеном, и снова пала на колени, не в силах причинить ему вреда.
И губы шепчут, конечно же, о любви к нему, которая сковывает ей руки.
- А потом она засмеялась и убежала в ночь, не в силах выбрать между любовью и местью... - невольно прошептал он - и поперхнулся своими словами, которые сбылись так точно и неожиданно: Мияко прекратила борьбу и со смехом унеслась прочь, в лес.
Все это было дико, нереально, невозможно.

- За ней! - разорвал зачарованную тишину почти истеричный крик Кайена. Нельзя отпускать его одного, ни в коем случае: убьется.
В таких пьесах всегда погибает тот, кто бросается в погоню за злым духом.
- Сентаро, Киёнэ - за ним! - хрипло приказал Укитаке, чувствуя, что очередной приступ недалеко и отчаянно моля Небо, чтоб тот наступил чуть позже.
Сбоку опять крутилась маленькая Кучики. Отослать бы ее...
Нет, слишком ей дороги Кайен и Мияко. Пусть лучше остается на глазах - еще тоже натворит дел в одиночестве.
Она и так на грани истерики.

А там, впереди, Кайен уже замер, сжимая в руках все, что осталось от жены: косодэ, небрежно брошенное в кустах и зацепившееся за ветку.
- Мияко... Мияко, где ты, где ты? - тихо бормотал он. Еще не понял, еще не верит, что та мертва - совсем, окончательно.
Как там она говорила? "Ненавижу Пустых, что обрекают души на полное уничтожение"?
А потом Укитаке увидел пустого, а Кайен бросился на него - отчаянно, дико, глупо, со всем безрассудством человека, которому больше нечего терять - после потери разума.
Это страшно - видеть, как человек, близкий, ставший почти родным, сходит с ума. Даже если видел такое и раньше.
А в груди тесно, дышать тяжело, глаза почти застит туман - приступ близко. Плохо.

- Тот, кто касается моих щупалец - теряет власть над своим мечом. Забавно, да? - каркает пустой, словно сошедший со старинных гравюр с картинами Ада.
Маленькая Кучики рвется на помощь Кайену. Нельзя: во-первых, чем она ему поможет, если занпакто против этой твари бесполезны, а во-вторых - Кайен, буде выживет, никому не простит, что у него отняли этого врага.
Того, кто убил Мияко и насмехался над ней после ее смерти. Укитаке бы на его месте - не простил бы.
- Это его бой, Рукия. Если ты помешаешь ему, это будет против чести, понимаешь? - как объяснить очевидное тому, кто не в силах понять, кто смотрит и видит совсем по-другому? Впрочем, кажется, Рукия поняла. Что-то.
Затихла, замерла и смотрит, как оно ест Кайена.

В глазах потемнело: приступ все-таки нагнал Укитаке, усадил наземь посреди броска вперед. А ведь в человеческом теле эта тварь наверняка уязвима, и если зацепить ее до того, как она поглотит жертву окончательно...
Что уж тут рассуждать!
Сквозь туман, застивший зрение, слышно, как отчаянно визжит Рукия.
Еще одна за эту ночь? И сколько их будет? И что он, капитан самого живого, самого безопасного отряда, скажет завтра Бьякуе? А тот не попрекнет ни единым словом, просто будет сидеть и смотреть прямо перед собой с вежливой безразличной улыбкой...

- Она... она сделала это! - в самое ухо орет Киёнэ, и этот громкий, резкий звук словно бы развеивает туман и прогоняет боль прочь.
- Она его убила! Убила! - радостно подхватывает Сэнтаро.
Неужели случилось невозможное?
Вдалеке хорошо видна Рукия. Она стоит, а на клинке ее меча, как сноп сена, висит мертвый Кайен.
- Добей немедленно, не стой! - Укитаке кажется, что он крикнул - на самом деле хрипло выдавил, но услужливые офицеры охотно повторяют за ним, донося приказ до слуха Кучики. Та, кажется, не слышит.
Надо было подняться и сделать это самому, но он не успел: девушка схватила своего лейтенанта за шиворот и потащила куда-то, слепо глядя перед собой.
Когда она проходила мимо них, Укитаке расслышал:
- Надо отнести его домой... к семье... домой...
Конечно же, ее никто не потрудился остановить. Все вечно приходится делать самому - а что делать, когда самому не справиться?

****

Тем утром он хотел бы упасть в постель и проспать до вечера, но пришлось до полудня объясняться с Четвертым, с Двенадцатым, с Оммицукидо и поверенным Кидо-корпуса, утешать Рукию, которой больше не к кому идти - не от брата же ей ждать утешения после такого?
Только к часу дня он наконец смог добраться до постели и забыться неровным, жутким сном, в котором, как наяву, оживали старинные пьесы и умирали близкие ему люди.
А потом, вечером, очнувшись от тяжкого забытья, он сел за стол и, решительно взяв лист бумаги, дописал начатый эпизод. А потом, аккуратно сложив лист, убрал его подальше.
Не место в его романе таким мыслям и чувствам.

Однажды великого воина, Рыбу-без-Близнеца, спросили: что такое любовь? И великий воин задумался, и не мог найти ответ, потому что был великим воином, а не великим философом. Долго думал он, но наконец сказал:
- Любовь - это когда собственная жизнь становится неважна и бессмысленна перед ликом любимого.
А затем, еще помолчав, он добавил:
- Страшная она вещь, любовь. Ничего нет страшнее ее на свете, потому что она обращает добро злом и приводит жизнь в смерть - и наоборот. Не мне о ней рассуждать.
И больше никогда не говорил о любви, даже если его спрашивали весьма настоятельно



Название: Росток
Автор: Murury
Тема: О любви
Команда: Блич_Спецназ
Персонажи: Айзен, Кьёка Суйгецу, Ишшин, Ичиго
Жанр: общий
Рейтинг: PG
Размер: 2757 слов


Айзен ухватился руками за край колодца, подтянулся, упёрся локтем во влажно хлюпнувший мох. Живот даже сквозь вымокшую одежду неприятно царапнула старая кирпичная кладка. Соуске из последних сил выполз из чёрного зева и упал на мягкие, пахнущие затхлостью жёлто-зелёные мхи. Зарылся в них ладонями, достав кончиками пальцев до влажной тёплой земли.
Некоторые шинигами оказывались во внутреннем мире без особых усилий, а кому-то приходилось прорываться туда долго и тяжело.
— Ну? — спросил Айзен едва слышно.
(Мох щекотал его губы)
Повторил громче:
— Ну, как успехи?
В ответ послышался странный, тонкий всхлип — и женский голос, торопливо и неразборчиво что-то шепчущий. Через пару мгновений Айзен разобрал сквозь шум в ушах:
— Встань и посмотри сам.
Голос звучал насмешливо, насмешливо и гордо.
Айзен встал на четвереньки, потом на колени и только после этого — на ноги, немного пошатнувшись.
Внутренний мир отбирал у него ставшие привычными силу и ловкость. Кьёка говорила: «Используй голову!» тогда, когда ещё осмеливалась кричать на него. Айзен так и не придумал, каким образом использовать голову на дне колодца с ледяной и гнилой водой, потому всякий внеочередной визит сюда превращался в испытание на выживаемость.
Айзен протёр очки мокрой полой косоде: те стали ещё грязнее. Вздохнул — и отбросил туда, где кончался мох и начиналась тёмная болотная жижа, непрозрачной зеркальной гладью простиравшаяся до горизонта. Она сыто булькнула. Айзен провёл рукой по волосам и посмотрел наконец в ту сторону, откуда до этого доносился женский голос.
Соуске титаническим усилием воли подавил желание протереть глаза и прочесть парочку рассеивающих иллюзии кидо порядком повыше. И уйти отсюда подальше, пожалуй.
Кьёка Суйгецу сидела в роскошном и ужасно неудобном на вид кресле из корней, мха и пушистой, невесомой белой плесени. На драных джинсах — следы грязи и травяного сока.
Айзен шагнул ближе, продолжая разглядывать свёрток в её руках. Протянул руку — и замер, так и не дотронувшись.
Кьёка уже и не помнила, когда он в последний раз вёл себя… подобным образом.
Она на миг подняла взгляд, улыбнулась Айзену и перехватила ребёнка поудобнее — тот так и не оторвался от её груди.
За спиной Соуске послышался гулкий лязг (воздух вздрогнул, звук заметался между его слоями) — это встала на место крышка колодца.
Он не обернулся и не вздрогнул. Спросил, понижая голос:
— Откуда у тебя молоко? Ты ведь зампакто.
— У меня нет молока.
Кьёка оторвала малыша от себя — тот издал совсем не детский, рычащий всхрип, потянувшись обратно, — Соуске успел заметить у него на губах кровь. Кьёка тихо засмеялась и погладила маленького монстра по голове.
Айзен нахмурился, поджал губы:
— Что ты выносила?
— Тебе нужен был ребёнок-чистокровка, я выносила тебе ребёнка-чистокровку, — она неловко пожала плечами.
Кьёка не была смущена; просто ребёнок мешал ей.
Айзен сел напротив них, на выпирающий из влажной земли огромный, подгнивший у основания корень несуществующего дерева. Наклонился вперёд, опираясь локтями о колени, и сложил пальцы в замок.
Кьёка Суйгецу кормила своего ребёнка. Где-то у Айзена между рёбер поселилось неясное, тянущее чувство, оно дразнило и щекотало горло изнутри — реяцу уходила, утекала медленно, как вода, спадающая после половодья.
Каков же должен был быть голод этого существа, если Айзен смог заметить это?..
Он присмотрелся. Рыжий пух на голове, пухлые щёки и ладони, мутные светлые глаза.
Ребёнок как ребёнок.
— Как назовёшь?
Кьёка посмотрела вверх, в мутное зеленоватое небо, похожее на бутылочное стекло. Задумалась. Айзен не мог оторвать взгляда от движущихся губ малыша у неё на груди — слишком жадных, слишком. По коже Кьёки Суйгецу и ребёнка бродили холодные зеленоватые отсветы, прибавляя их облику дёргающей нервы противоестественности.
Иначе и быть не могло.
Подул ветер, принеся аромат далёких цветов и сладкий запах гниения.
От Кьёки тоже пахло сладко. Но эта сладость была совсем другой: так пахнут кормящие матери — молоком, домом, младенцем. Айзен не знал, почему вдруг от Кьёки запахло молоком, и отчего-то это его волновало.
— Не знаю, — сказала она, наконец, — может быть, лучше дать ему номер?
— Номер? — удивился Соуске.
Кьёка сделала неопределённый, витиеватый жест ладонью, склонила голову набок, глядя куда-то вдаль.
— Да, номер. Сколько йен у тебя в кармане, Соуске?
— Пятнадцать, кажется.
— Пятнадцать, — задумчиво повторила Кьёка, с усилием отняла ребёнка от груди, приподняла, задумчиво глядя ему в глаза, — Чудно. Ну, привет… Ичиго.
Взгляд ребёнка был сонным и бессмысленным. Он не плакал, не двигался, просто висел у неё на руках, как тряпичная кукла.
Его рот был перепачкан в крови.
— Хочешь подержать? — Кьёка протянула ребёнка Айзену.
— Не сейчас, — скривился Соуске.
— Ну ладно. Эй, знаешь, я думаю, нам пора.
Она встала на ноги, положила ребёнка на своё кресло (не очень-то бережно) одёрнула ядовито-оранжевую футболку с надписью «КОКАИН!!!». Сдёрнула резинку, пригладила рыжие волосы (лучше не стало), снова наспех собрала их в хвост.
— Масаки, — окликнул её Айзен.
— М?
— Урахара Киске. Не попадайся ему.
— Ладно.
Куросаки Масаки подхватила сына на руки, толкнула ногой жестяную ржавую крышку колодца и спрыгнула вниз — через несколько секунд послышался всплеск.
Айзен запрокинул голову, подставляя лицо рассеянным лучам здешнего зеленоватого света, и прикрыл глаза.

В нём почти ничего не осталось от того неприятного вялого младенца, что Соуске видел в последний раз. Рыжий, улыбчивый, кареглазый — самый обычный мальчишка лет… (Айзен подсчитал про себя) лет четырёх.
Он хватался за руку Кьёки Суйгецу, пугливо жался к ней, когда кто-то из прохожих проходил слишком близко, улыбался ей.
Какой-то юный Пустой уже с минуту не мог подняться на лапы — реяцу мальчика прижала его хитиновым пузом к асфальту надёжнее, чем тысяча связывающих кидо.
Айзен полоснул катаной по его шее, проходя мимо, чихнул, когда одна из голубых искр, посыпавшихся во все стороны, чуть не угодила ему в нос.
Подошёл к Масаки и Ичиго, на ходу убирая меч в ножны.
Было пасмурно и жарко, как в тропиках.
— Привет, — сказал Соуске.
— Привет, — ответила Кьёка.
Ичиго поднял на него любопытный взгляд.
— Ты кто?
— Человек, - ответил Айзен.
Повернулся было к Масаки, чтобы поговорить с ней, но Ичиго нахмурился и коротко, почти с вызовом бросил:
— Врёшь.
Теперь Соуске улыбнулся. Протянул руку и потрепал Ичиго по рыжим вихрам.
— Вру.
Тот не увернулся и не стал дружелюбнее — схватил мать за руку и остановил на Соуске пристальный, опасливый и любопытный взгляд.
Кьёка склонила голову набок. Отобрала осторожно свою ладонь у сына и положила ему на плечо, ненавязчиво притягивая к себе. Она не собиралась одёргивать ни Ичиго, ни, тем более, Айзена.
Пять лет пролетели как миг, маленький монстр научился думать, есть, ходить и плакать, но монстром от этого быть не перестал.
Соуске предложил Кьёке локоть — она кивнула и осторожно положила на него вторую ладонь. Они чинно пошли по тротуару, будто какая-нибудь гайдзинская пара столетней давности. Кьёка молчала — Айзен слушал её и молча же раздавал указания, сосредоточенно глядя себе под ноги.
Ичиго послушно шёл за матерью, заглядываясь на витрины и не обращая больше на Соуске никакого внимания.
Они оба — и папа, и мама — часто разговаривали со всякими странными людьми.
С невидимками.
Ичиго привык.

Он вошёл в дом, не позвонив и не постучав, просто открыл дверь и всё.
Повесил куртку на крючок, прошёл мимо спящего на диване Ишшина на второй этаж — ступени едва слышно поскрипывали под весом гигая.
Масаки сидела в детской.
Сидела не одна.
Айзен помедлил, прежде чем задать вопрос.
— Кьёка Суйгецу. Что. Это.
— Дети, — отозвалась Масаки, — мои девочки. Юзу и Карин.
— Мне не интересно, как их зовут. Откуда?
Кьёка глянула на Айзена с явным раздражением.
— От Ишшина.
— Я…
— Я хотела детей. Просто детей, Соуске.
Айзен молча смотрел на неё.
Пыль кружилась, падала вверх и летела вниз, иногда мелькая вспышками в тусклом луче солнца из плохо зашторенного окна. Кьёка смотрела куда угодно, только не на Айзена. Покачивала колыбель, дёргая её почти нервно.
Айзен отвернулся, посмотрел в сторону — наткнулся взглядом на низкий журнальный стол. По нему были разбросаны цветные карандаши и рисунки, смятые, кое-где — расцарапанные и порванные специально.
Самым узнаваемым был Менос Гранде (в чепце, с клубком и спицами в руках).
— Как Ичиго? — спросил Соуске.
— Растёт. Учится. Улыбается, — сказала Кьёка.
— Хорошо, — сказал Айзен. Коротко взглянул на колыбель и бросил: — Играйся. Пока у тебя есть на это время.
Кьёка незаметно вздохнула.
Её больше не радовали визиты Айзена.

Айзен положил ногу на ногу, откинулся на диване назад, развернул газету. Скосил взгляд на Ишшина.
— Доброе утро.
— Ага, — ответил тот, азартно глядя на экран.
Масаки неодобрительно покачала головой, поймав взгляд Соуске, и ушла в другую комнату.
Куросаки Ишшин продолжал Айзена не замечать.
Даже вздумай тот станцевать стриптиз на столе или, скажем, укусить Ишшина за ногу — не заметил бы.
Соуске отложил газету на журнальный столик, снял очки и устроился поудобнее, не поднимая ног на диван — приготовился вздремнуть.
На втором этаже снова на два голоса заплакали девочки. Кьёка Суйгецу вылетела из кухни, помчалась наверх, будто Юзу с Карин по меньшей мере кто-то пожирал. К груди она прижимала пару бутылочек со смесью.
У неё не было молока, но кормить дочерей своей кровью она не собиралась.

Ичиго сидел у Ишшина на коленях и болтал, болтал, болтал. Тот едва успевал отвечать на его вопросы, а мальчишка ещё и дотошно выпытывал у… хм, отца подробности.
Куросаки Ичиго рос пытливым, настырным и пугливым. Наивным, как новорожденный Пустой.
— Почему меня зовут Ичиго? Почему, почему, почему?
С каждым «почему» малыш с явным удовольствием заезжал папочке кулаком в живот. Сначала Ишшин мужественно терпел, потом бережно перехватил его руку за запястье и завернул за спину — не больно, зато безопасно для себя.
Начал очень ласково:
— Сынок, твоё имя состоит из двух…
Айзен даже заслушался, подперев подбородок кулаком. Ишшин врал вдохновенно и очень честно, Соуске и сам, пожалуй, поверил бы. Подумать только, пятнадцать йен…
Кьёка Суйгецу неслышно подошла сзади, облокотилась грудью о кресло и притянула Айзена к себе за плечи, обняла. Положила подбородок ему на плечо.
— Я так люблю их, — сказала.
— Да ну.
— Очень люблю.
Она погладила его по шее ледяными пальцами и потёрлась носом за ухом. Айзен вздохнул и закрыл глаза, расслабляясь.
— Люби, — сказал он, — раз уж тебе больше нечего делать.
Масаки фыркнула и пошла к мужу, на ходу начиная что-то рассказывать.

Сверху послышался надрывный, отчаянный крик.
Айзен поднял голову и спросил:
— Что там происходит?
— Злобные зубные феи, — пробормотала Кьёка, сосредоточенно помешивая что-то в кастрюле.
Отложила поварёшку, кинула в варево специй — сначала жёлтых, одну ложку, потом красных — полторы.
— Что, прости? — Айзен снял очки, недоумённо глядя ей в спину.
— Кошмары, — отмахнулась она, — у него вчера выпал первый зуб.
Выключила конфорку, накрыла кастрюлю какой-то тканью. Села напротив — раскрасневшаяся, отвратительно живая. Айзен не любил, когда она была такой. Он вообще не любил ложь, на самом-то деле.
— Объясни, — попросил он негромко.
Сверху слышалось непрерывное, истерическое хныканье и иногда громкое и протяжное — «Мама!».
— Ну, — Масаки посмотрела в сторону, — я воспитываю его, — порылась в кармане фартука и выудила круглую серебряную монетку без чеканки, — смотри, что я приготовила. Положу ему под подушку.
Она говорила шёпотом и радостно, с детской непосредственностью.
Айзен откинулся на стуле, скривил губы и медленно, уничижающе похлопал в ладоши.
— Потрясающе, — сказал он.
Масаки пожала плечами и пододвинула к нему вазочку с печеньем.
Со второго этажа слышались слабые удары, как будто кто-то бессильно колотился в запертую дверь.


— А ты уверена, что это безопасно? — задумчиво спросил Соуске.
Ичиго лежал на полу, бледный и неподвижный, как труп. Рыжие волосы налипли на взмокший лоб, костяшки пальцев содраны об дверь, рот приоткрыт.
Кьёка беззаботно пожала плечами, перешагнула через Ичиго и сказала:
— Думаю, да, — и задёрнула шторы.
Айзен присел рядом с ним на корточки, осторожно взял за подбородок. Повертел голову Ичиго из стороны в сторону, разглядывая.
Ичиго открыл глаза. В них был ужас — море всепоглощающего, ирреального ужаса.
Вздёрнулся было, но поймал взгляд Айзена — спокойный, ласковый. Замер на пару мгновений и дёрнул подбородком, сбрасывая его руку. Огляделся, как будто растерянно — остановил взгляд на Масаки.
— Ты не пришла, — сказал он тихо и потрясённо, — это ты велела им прийти ко мне.
— Забудь, — холодно бросила Кьёка Суйгецу, — спать.
Ичиго дёрнулся, как будто натолкнулся на что-то (меч, например) и обмяк, свалившись Айзену на руки.
— Ты жестокая мать, — сказал тот без выражения, поднимаясь на ноги.
Уложил Ичиго в постель, укутал в покрывало.
— Будто бы тебе есть до этого какое-то дело, — Масаки фыркнула, — я добрая, ласковая, заботливая, благополучная. У меня не болит голова и не бывает плохого настроения. Я идеальная мать, Соуске.
— Не сомневаюсь, — Айзен держал руку у Ичиго на лбу, — но будь аккуратнее. Он нужен мне в своём уме, когда подрастёт.
— Он нужен тебе абсолютно подконтрольный, когда подрастёт, — с нажимом сказала Кьёка, — не мешай мне воспитывать его, Соуске.
Сначала Айзен решил, что ему показалось — эта угроза в голосе его собственного зампакто.
Но нет — Масаки стояла, скрестив руки на груди и опасно прищурившись. Угрожающе подалась вперёд. Соуске медленно перевёл взгляд с Кьёки на мальчишку и обратно. Заметил мягко:
— Кажется, ты слишком долго ходила на свободе.
— Нет, — быстро сказала она.
Её глаза распахнулись, она сделала маленький шаг назад, выпрямившись.
— Нет?
— Нет. Прости. Я… забылась.
Она отвела взгляд. За стеной заплакал кто-то из девочек, но она даже не двинулась с места.
На самом деле ей было почти всё равно. Кьёка Суйгецу была ребёнком, больше ребёнком, чем её дети. Она воспринимала их всех — Ишшина, Ичиго, Юзу с Карин — как больших говорящих кукол, и собиралась холить, лелеять и любить их, пока не надоест.
Айзен прикрыл глаза и кивнул:
— Принимается. Но будь любезна принять к сведению: он не должен вырасти в то… что я сегодня слышал. Прекрати пестовать в нём слабости. Ясно?
— Да, — Масаки склонила голову.
Соуске убрал ладонь со лба Ичиго, встал и сказал, взявшись за ручку двери:
— До свидания, Кьёка Суйгецу.

Масаки валялась на земле, раскинув руки в стороны и неестественно вывернув шею. Её волосы разметались, смешались с травой и грязью. Ичиго лежал под ней — без сознания и очень бледный. Айзен даже забеспокоился немного: вдруг простудится?
Подошёл ближе, чуть не наступив на жирную коричневую жабу.
Присел. Осторожно убрал волосы Кьёки с её шеи и проверил пульс — его не было, как и ожидалось.
— Щекотно, — фыркнула мёртвая Масаки.
— Наигралась? — спросил Айзен.
— Да. Думаю, да. И дала им всё, что могла… — она сделала паузу, — Ммм, он вот-вот очнётся, доведи его домой, хорошо?
— Разумеется, — Соуске усмехнулся, — надеюсь, я приглашён на похороны?
— Так и быть. Всё, молчи, я умерла.

Все друзья уже разошлись, а они ещё стояли там — у свежего постамента. Ишшин, задумчиво выкуривающий десятую или двадцатую сигарету, Ичиго, замерший, даже не плачущий (Кьёка одобрительно заворчала где-то во внутреннем мире, Айзен погладил её по ножнам).
И вдруг Соуске почувствовал взгляд — пристальный и тяжёлый, как солнце.
Медленно поднял голову.
Ишшин смотрел прямо ему в глаза, глухо, зло и бессильно. Как будто видел. Как будто иллюзия прохудилась. Ичиго стоял, остановившимся взглядом уставившись в выбитые на камне иероглифы. Цветы он давно выронил.
Айзен поправил очки и медленно опустил руку на рукоять зампакто, не отводя взгляд. Кьёка не показывалась, дремала в ножнах.
Ишшин так ничего и не сказал. Поднял Ичиго на руки, прошёл мимо, едва не задев плечом — не заметил или сделал вид?..
Соуске закрыл глаза и усмехнулся.

Кьёка улыбнулась ему, потянулась всем телом, сдвигая подгнивший мох и пачкая волосы в грязи.
Соуске присел рядом на корточки. Провёл раскрытой ладонью по её животу, задрав футболку, легко сжал грудь, словно проверяя реакцию. Взял за подбородок и погладил его большим пальцем. Он делал это почти машинально, как будто ласкал приблудившуюся кошку.
Вздохнул и убрал руку, сказал:
— Кьёка Суйгецу.
— Да?
— Убери этот облик. Покончим с этим.
— Как скажешь.
Куросаки Масаки пропала, исчезла насовсем всего за миг. Рассыпалась трухой и истлела.
Айзен держал ладонь на шершавой и скользкой чёрной коре.
Айзен прижимался лбом к огромному, изломанному и корявому дереву со множеством дупел, сидел, опутанный подгнивающими тёмными побегами, и рассеяно поглаживал корень, попавшийся под руку.
Чёрный и гнилой, почти неузнаваемый в своём уродстве ясень.
От его коры пахло мокрой древесиной, гнилью и едва заметно – молоком.
Корни уходили глубоко в землю, питали и пили из Айзена Соуске все соки, весь его разум по капле.
Голые ветви оплетали небеса.
— Соскучился, — сказало дерево.
Оно не двигалось под ветром, не скрипело — стояло единственной надёжной опорой этого мира, опорой, которая пожирала сама себя.
— Устал, — поправил Айзен.
— Так поспи. Отдохни. Побудь со мной.
Один из побегов будто случайно забрался под его косоде, щекотно дотронулся до живота — Соуске покачал головой. Потёрся щекой о мокрую кору Кьёки Суйгецу и резко поднялся на ноги, сбрасывая с себя все ростки, корни и мысли.
— Нет, — сказал, — у меня много дел.
Толкнул ногой проржавевшую за последние девять лет насквозь крышку колодца. Спрыгнул вниз.
Там осталось так мало воды, что очень скоро ему придется рисковать сломать себе шею всякий раз, когда нужно будет уходить.

Киске смотрел куда-то в сторону, пусто и устало. Наверняка размышлял об убежавшем дома молоке.
Кидо выворачивало, ломало, скручивало всё внутри Айзена, втягивало в себя реяцу, как водоворот, сматывало нервы в клубки, упаковывая его тщательно, будто подарок лучшему другу.
В голове Соуске роилось множество мыслей, планов, он уже почти решил, как станет выбираться из Улья, но…
Ичиго поднял взгляд и улыбнулся ему, не хмурясь, не кривясь. Надломлено и знакомо — но совсем непохоже на того Ичиго, которого Айзен знал. По позвоночнику прошёл холодок, сквозь боль, сквозь все ощущения в изменяющемся теле.
Соуске почувствовал на лице дуновение ветра — молоко, цветы и мокрое дерево, но никакой гнильцы. Он глубоко и исступленно вдохнул несколько раз, чувствуя, как липкая белая масса кидо наползает на лицо.
Вот это сюрприз. Курьёз.
Губы Ичиго задвигались — Айзен ничего не слышал, но этого и не требовалось.
— Забудь, — неслышно велел тот. — Спать.



Название: Почти ревность
Автор: Торетти
Герои: Ильфорте Гранц | Унохана Рецу, Мацумото Рангику, Ичимару Гин, остальные краем.
Рейтинг: PG-13
Жанр: ангст
Дисклеймер: Bleach © Kubo Tite.
Размер: 1820 слов
Предупреждения: Десфик, закадровые предположения.


В лейтенанты не берут тех, кто на пост лейтенанта не годится. Как дослужилась до лейтенанта очаровательная женщина, которая могла заставить покраснеть до кончиков ушей кого угодно? Уж, наверное, не за богатое декольте назначили, а за целеустремлённость, твёрдость характера и прочие достоинства, не столь выдающиеся визуально. Быть сильной в бою легко, но быть сильной в жизни – трудно. Лейтенанты не плачут, лейтенанты напиваются вдрызг. Плакать Рангику убегала в чёртовы дали за Руконгай, и не в шунпо, а ножками, ножками. Чтобы выдохнуться до сухого хрипа в горле, растерять по дороге маски и лейтенанта, и сильной женщины, и очаровательной тоже. На берег тихой и светлой реки примчалась растерянная, разбитая: хмель выветрился, осталась горечь. Рангику вымотала себя. Лишь бы упасть в густую траву на берегу, и там попытаться выжать из себя хоть слезинку, заставить себя расплакаться. На то и горечь, что не выходит со слезами. Выдохлась, и уснула в траве, снова рассматривая под закрытыми веками опять уходящего Гина, на этот раз в небеса за Айзеном. Предатель, изменник? Больно, да.

Он сбегал, не находя себе покоя. Знал – насмешки будут, потому что влюбился, как дурак, смертный идиот. Души нет, любить нечем, но больно ломит где-то тут, где стучит сердце. Увидел и пропал.
– Чёртова шинигами! Ненавижу!
Враг с мягкой улыбкой. Враг с безмятежным выражением на идеальном лице. Враг, которого хочется забрасывать цветами. Она собирала травы, ягоды, что-то говорила мягким голосом, видимо, учила кого-то, как правильно сортировать листочки, корешки, а он млел и ненавидел себя.

Сейчас стоял над раскинувшейся на земле женщиной, кончик его катаны мерно двигался над белой кожей шеи, но на окрик «Эй!» не проснулась, а тихо заплакала сквозь сон, не раскрывая глаз, без всхлипов. Осталось только сесть рядом, потом лечь. Вымотало проклятое чувство, выжало, выкрутило, как тряпку. Отдыхал, глядя вблизи на лицо спящей шинигами, полной противоположности той, которая даже не посмотрела ни разу, а оборвала нервы в момент.
– Проснись, шинигами, – наконец потерял терпение арранкар.
Первое, что увидела Рангику, это глаза тёплого карего оттенка, с серьёзным ожиданием уставившиеся на неё. Сон ещё не закончился, и тихим седым саваном волновался вокруг ковыль. И кого только хоронить собирался? Длинные рыжие волосы путались в траве со светлыми прядями мужчины, да серые нити сухой травы намекали на что-то, да только сказать не могли.
– Кто ты такой?
– Ильфорте Гранц. Твой враг. Встань, наконец, и дай мне тебя убить. Надоело ждать, пока проснёшься.
Ждал, что вскочит, а она только коротко рассмеялась. Несколько слов перед войной вполне вписываются в традиции.
– Дурак. Что делает арранкар в Сообществе Душ? – Рангику села, оправляя одежду, хмель выветрился, растворился в запахе полыни.
– Искал… – Ильфорте смешался, замолк, резко поднялся.
И Мацумото показалось невежливым заставлять его долго ждать.
– Рычи, Хайнеко.

Может арранкару было неуютно здесь, или что-то было связано с ограничением силы, или Рангику ещё не совсем протрезвела, но обмениваться словесными и физическими атаками пришлось долго.
– Как ты сюда попал? Кто послал? Что искал? – Мацумото тяжело дышала, но и противнику пришлось несладко.
– А ты? Какого чёрта ты делаешь так далеко от своих? – парировал Ильфорте, но как-то маловато показалось после трёх ее вопросов, – Кто эта… женщина? В белом хаори…
Рангику, замахнувшаяся было, притормозила с продолжением схватки. Женщин в белом хаори на весь Готей было ровно две. Сой Фон и Унохана Рецу.
– Тебе нужна женщина в белом хаори?
– У неё мягкое лицо и такой голос, – Ильфорте опустил катану, пользуясь передышкой, – голос тоже мягкий. Улыбка…
Рангику ошарашено отметила, что лицо арранкара, довольно привлекательное, надо сказать, лицо, неожиданно стало неловким, растеряло воинственность.
– А причёска какая?
– Коса… вот тут, – он провёл рукой от шеи и по груди вниз, – тёмная такая коса. Что такое?
Рангику с неожиданным сочувствием смотрела на растерявшегося противника. Угораздило же его увлечься не кем-нибудь, а капитаном четвёртого отряда!
– Я понимаю, что мне ничего не светит, – Ильфорте махнул рукой, – глупость какая-то. Но попробовать никогда не помешает.

Больше всего сейчас Рангику хотелось задать вопрос, который она и сформулировать не могла. Высказать свою заинтересованность тем, что сейчас делает Гин, в порядке ли, это было словами не выразить.
– И как же так пустые поладили с троими шинигами? – осторожно начала она.
– Не твоего ума дело, женщина, – буркнул Ильфорте, – передай ей…
– Что передать?
– Ничего.
Ему ничего не осталось, как молча шагнуть в гарганту и пропасть с глаз. Рангику, растерянная и взбудораженная, вернулась в Сейретей. Кажется, на этом попойки и закончились. Именно в тот день.

* * *

Ильфорте понятия не имел, почему Гин с такой выжидательной улыбкой сканирует его из-под прикрытых век. Ичимару молча смотрел, улыбался, потом протянул руку и сомкнул пальцы на чём-то почти невидимом, что давало мягкий рыжий отблеск в лучах света.
– Ойя-ойя… Где носит фраксьонов нашего Гриммджо-куна, я прямо теряюсь в догадках, – Гин подул на волосок, окрашенный мягкими золотыми лучами солнца, – а уж как Гриммджо-кун будет расстроен и огорчён, грустить станет, переживать…
О том, что Джаггерджак задумал вылазку в Генсей, не знал пока даже сам Гриммджо, но пара невинных замечаний в его присутствии навели буйного эспадовца на нужную волну. Гин покатывался от смеха, наблюдая за ним. Импульсивный, несдержанный, по-своему прямой, как шпала. Где-то Ичимару уже видел такую непрошибаемую прямоту несущегося вперёд локомотива, только масть была другой. А так – один к одному, что Куросаки с его дурным кодексом чести, что Джаггерджак с постоянным жадным стремлением взлететь на какую-то непонятную вершину и оттуда высматривать другие, на которые нужно рвануть, срывая когти и оскальзываясь.
– Я не ревную, – сам себе высказал Гин, издали наблюдая за Ильфорте, – нет, не ревную. Это другое.

* * *

Неожиданное признание арранкара заставило Рангику присматриваться к капитану четвёртого отряда. Унохана Рецу вызывала трепет, несмотря на свою неизменную доброжелательность, а когда её лицо прикрывала лёгкая тень, то становилось на самом деле жутко. И всё же нельзя было не признать, что, несмотря на пост капитана и репутацию в Готей-13, Унохана-тайчо была ещё и интересной женщиной. Правда, почему именно арранкару хватило пороху или безумия на то, чтобы заинтересоваться ею – этого Рангику понять так и не смогла.

* * *

– Ох, ну всё же странное место Сейретей.
Ильфорте сдержанно опустил глаза. Кто знает, с чего бы Ичимару решил переговорить с ним о Сейретее, может быть просто так, для себя сказал, а он случайно оказался рядом.
– И самое странное, это взаимоотношения. Кажется женщина порядочной и разумной, а она – бац! – и встречается с кем-то, совершенно неподходящим. И смотреть жалко, и отвести взгляд нельзя.
Вот как реагировать на такое? Влюблённые глухи и слепы, и с логикой у них проблемы. «Знает! Точно знает? С кем встречается, почему не со мной?», – и нет бы подумать, что она и знать не знает, и даже не подозревает, что где-то сидит молодой идиот, с трудом сдерживая желание побиться головой о стену. А воображение рисует уже, как она улыбается кому-то, и смутная мужская фигура рядом, чужая рука смуглой змеёй скользит по белому хаори, сминает его, расплетает косу…
Ильфорте навестил брата, что было вообще не в его правилах, и минутное общение с Заэлем, с самовлюблённым и уверенным в себе, помогло хотя бы сохранять видимость спокойствия. Только в глазах болезненной занозой засело проклятое чувство, которого не может быть в арранкаре, не бывает. Это парадокс. Может быть, помог тот чай, что великодушно предложил брат, кто знает, но Ильфорте потерял счёт времени и едва успевал реагировать на события.

Нет ничего проще, чем идти за Гриммджо – фраксьоны всегда идут за тем, кто ими командует. Ильфорте улыбался, когда ему указали его противника. Улыбался легко, скрывая кровожадность в приподнятых уголках губ – протяжный шёпот, насмешливый и бесплотный, указал ему: «Этот, я знаю, знаю. Я видел, своими глазами видел, это он».

Гранц рассматривал противника с ноткой превосходства: огненно-рыжий, покрытый татуировками. Нет, он не пара его женщине. Где-то рядом ощущалась чужая ревность, или почти ревность, и Ильфорте воспринимал её как свою собственную, злился всё ощутимее. «Этот? Вот этот? Не верю. Не может быть! Да чем взял, чем? Вот этими отсутствующими манерами? Ну пусть достаточно силён, пусть по-своему благороден, но…»

* * *

Рангику сражалась, как привыкла – выкладываясь, но оставляя себе немного на отступление. Выжидала, берегла крохотный запас сил на то, чтобы успеть связаться с Обществом Душ, запросить снятие ограничения. Когда валялась на земле, кожей чувствуя приближение врага, и тогда не дёрнулась, не встала, полностью поглощённая своим заданием. А когда успела, моментально отловила знакомый всплеск рейацу – чужой, но яркой, узнаваемой.

Лишь брови сдвинула, понимая – нет шансов у арранкара против Абарая, особенно после снятия ограничений. Полынной горечью вскипело в сердце понимание безнадёжности этой глупой влюблённости. Так можно смотреть в небо, мечтая прикоснуться к облаку, или бредить желанием запеть тому, у кого вырван язык. Невыразимая тоска по любви у того, кто лишён души, может выражаться в чём угодно, даже в упоении битвой. Она не видела, как проиграл свой бой арранкар, просто погасло это знакомое ощущение, да тяжёлой усталостью фонил Абарай. Усталостью пополам с удивлением.

* * *

Когда побеждённый умирающий враг слабо делает знак подойти, то остаётся делом чести не пятиться. Последние слова бывают важны. Ренджи, тяжело дыша, подошёл к Ильфорте и наклонился. Ожидал подвоха, ножа под ребро, но услышал только:
– Береги её.
– Кого?
Не ожидавший таких слов Абарай опешил, глядя на истаивающую улыбку арранкара.
– Её. Ту женщину. Она так улыбается, как будто что-то знает, и эта улыбка заставляет пятиться, и одновременно тянет к себе. Пообещай.
Ренджи заспорил было, но какой спор с умирающим?
– Как зовут хоть? Я поберегу, но как её зовут?
Закрывшиеся было глаза изумлённо распахнулись, Ильфорте закашлялся и потрясённо прошептал:
– Я не знаю. Она шинигами. Тёмные волосы…
Ему и в голову не пришло, что он мог бы спросить у той, рыжей, как зовут эту женщину с добрыми глазами, в глубине которых прячется грустное знание. А сказала бы?
Гранц только с досадой вздохнул, жизнь не хотелось отдавать. Вспомнилось только, что поговаривали, будто клинок шинигами смывает все грехи, совершённые после смерти.
– Ренджи! – Рангику оказалась рядом недостаточно быстро, – Что он тебе сказал?
– Да я сам не понял. Просил сберечь какую-то женщину.
Мацумото лишь кивнула, не обращая внимания на искреннее недоумение друга. Она знала, о какой женщине шла речь, но нуждалась ли в этом Унохана-тайчо, которая сама могла за себя постоять и сберечь кого угодно?

* * *

– Шинигами, тёмные волосы, это всё, – Заэль с досадой развёл руками и повернулся к Ичимару.
– Тёмные, говоришь? Ну, надо же… – Гин сложил губы скорбной скобочкой, которая тут же сменилась привычной улыбкой, – и вот что тебе стоило вживить ему эти чудесные следящие... эмммм… микроорганизмы раньше хотя бы на месяц?
– Они не были тогда готовы, – спокойно парировал Заэль и поинтересовался, – так что за женщина?
– Ошибочка вышла, – неопределённо ответил Ичимару и вышел за дверь.
Он шёл по длинным переходам Лас Ночес и думал, что не ревнует. Совершенно не ревнует. Почти. Потому что не любит. Возможно.
– Какая глупая ошибка. Но кто мог подумать?
Задумчивое бормотание растворилось в пустых коридорах.

* * *

– Я люблю вас, Унохана-тайчо!
Рецу с материнской улыбкой провела по светлым вихрам мальчишки, который с обожанием смотрел снизу вверх. Свежая душа, юная, ещё не обстрелянная. Способности больше боевые, но лечит интуитивно, особенно разбитые сердца.
– Ну, будет, будет тебе, ступай, – она присела на корточки рядом с мальчиком, который сжал кулаки и сердито сморгнул не вовремя навернувшиеся слёзы.
«Ранимые будущие мужчины, как же они бывают хрупки…»
– Унохана-тайчо, я серьёзно!
– И я серьёзно, – грустные глаза капитана четвёртого отряда заглянули в затрепетавшую молодую душу, – я тоже очень тебя люблю, малыш. Беги, занятия скоро начнутся.

Легко любить, если любовь началась ещё до перерождения.

Вопрос: Которая из работ нравится более прочих?
1. Ты всегда знаешь, чего я хочу  30  (16.39%)
2. Ибо крепка, как смерть, любовь  21  (11.48%)
3. Росток  74  (40.44%)
4. Почти ревность  58  (31.69%)
Всего: 183

@темы: Голосование, О любви

URL
Комментарии
2012-03-27 в 00:20 

Кин Ри
Единственный среди нас абсолютно трезвый и адекватный, он производил потрясающее впечатление полного психа
"Росток" понравился: интересный вариант развития событий.

2012-03-27 в 00:46 

Королькова Тайка
я не Мимокрокодил, я - Знакомыйпритащил. Рафаэль-убатарейщик
Лэй Чин, и мне понравился "Росток". Оно страшное именно так, как мне нравится.

2012-03-27 в 03:17 

Мико-тин
Все хотят добра. Не отдавайте его. (с) С.Е. Лец
"Росток" среди выборки однозначно лучший! Захватывающий, продуманный, жутковатый, оригинальный.

2012-04-21 в 14:40 

гинолис
погладь автора, я сказаВ
Эдлен, спасибо ) я утащу этот трофей себе. хорошо? )

   

Zombies vs Mushrooms Bleach Edition

главная