20:48 

"под шорох прусских виселиц"

Nataly Red Rose
Запутавшемуся миру спешим на выручку
Мы говорили, что Жорес в ближайшие дни понадобится. Правда, не сама его «Социалистическая история ВФР», а «дополнительные замечания» к 3-му тому шеститомного издания 1973-77 гг. Этот пост – в основном цитирование статьи из приложения (с.521-527), написанная под редакцией Анатолия Васильевича Адо.
А.В.Адо с коллегами-редакторами опирается на два главных источника – работы Пьера Карона (P.Caron, 1875-1952, с 1937 по 1941 гг. генеральный директор Архивов Франции) и аббата Б.Плонжерона (B.Plongeron). Это два французских историка.
Плонжерон в своей работе «Conсе religieuse en revolution. Regards sur l'historiographie religieuse de la Revolution francaise» (Paris, 1969) описывает происхождение историографического «заговора» и показывает, что контрреволюционные версии рассказа о сентябрьских избиениях были выработаны еще во время Революции: в 1793 г. аббат Баррюель опубликовал «L'Histoire de la persecution du clerge en 1793, a Paris»; этот текст был воспроизведен в его «Histoire du clerge pendant la Revolution francaise» (London, aout 1793). Лагарп, новообращенный в католицизм, подкрепил версию иезуита (La Harpe. Du fanatisme dans la langue revolutionnaire. Paris); наконец, в VIII г. в главе XVIII своего «Nouveau Paris» Себастиан Мерсье, выдавая себя за очевидца избиений, еще более расширил легенду. Она была окончательно разработана в XIX в. столь различными авторами, как ультрамонтан Жозеф де Местр и социалист Луи Блан (в его «Histoire de la Revolution francaise», 1847). «То обстоятельство, что социалистическая традиция восприняла тезис чисто контрреволюционного происхождения, является отнюдь не наименее интересным аспектом этой длинной истории заговора».
Критическое исследование истории сентябрьских избиений представляет двоякого рода трудности, одни из которых связаны с природой самих фактов, другие — с состоянием документации. Рассказ о таком событии, каким бы богатым ни было лежащее в его основе досье, не может быть совершенно точным: всегда потребуются оговорки, так как историк не будет иметь возможности утверждать, что все протекало именно таким-то образом. Эти неблагоприятные обстоятельства еще усугубляются пробелами в документации: сентябрьские избиения не стали предметом судебного или административного расследования немедленно после событий. Следствия, проведенные в III, в IV и в IX гг., слишком запоздали и не были беспристрастными.

Что касается самих фактов, их существа, их хронологической последовательности, статистики жертв, числа и личности убийц, то уже давно между историками нет подлинно существенных расхождений.


Остается основной вопрос —

вопрос об ответственности.


Над тезисом народной стихийности, отстаиваемым ранее такими историками-демократами, как Луи Блан, восторжествовал затем тезис преднамеренного умысла: считали, что было предварительное намерение и подготовка к исполнению. Поскольку гипотеза прямой коллективной ответственности парижского населения - была отвергнута, ответственность мало-помалу оказалась возложенной исключительно на Генеральный совет Парижской коммуны и главным образом на его Наблюдательный комитет и еще больше на Марата, который в нем заседает и вдохновляет его.

Мы здесь не будем возвращаться к описанию фактов, разве что потребуются некоторые уточнения.
В эти первые дни сентября 1792 г. тюрьмы Парижа были полны. «Но, — подчеркивает П.Карон, — не будем придавать этому эпитету значения превосходной степени».
Народные суды. Документы, исходящие от личного состава охраны, показания очевидцев или оставшихся в живых в значительной мере подтверждают традиционную версию: согласно этим текстам, участие импровизированных народных судов в избиениях бесспорно для большей части тюрем и весьма вероятно для остальных. Эти суды получили свои полномочия от народа. Последний, делегируя им свой суверенитет, от него не отрекался. Этим объясняется прием, оказанный судами, например, теми, что действовали при тюрьмах Аббатства и Ла Форс, ходатайствам секций в пользу того или иного из их сограждан; ни одно из этих ходатайств не осталось, по-видимому, безрезультатным: в них видели выражение народной воли, перед которой все обязаны склоняться.

Что касается самих избиений, то, не отрицая здесь того, что могли иметь место безобразные эксцессы, бесспорно также то, что с самого начала в народном воображении начался процесс преувеличения и искажения. Он очень быстро породил некое представление, которое затем бессознательно перешло в рассказы современников и в конечном счете и в заблуждение историков. В той мере, в какой эти утрированные изображения (палачи, обнаженные по пояс, пьяные и залитые кровью) поддаются проверке, по-видимому, не соответствуют действительности ни для одной из тюрем.
Так или иначе, сегодня невозможно отличить вымысла от действительности в тех мрачных картинах, которые написаны множеством мемуаристов и историков; их собственный интерес заключается в том, что они показывают, какое яркое впечатление на многие умы произвела дикость этих истреблений посредством сабли и дубины. Но необходимо заметить: не было ружей и боеприпасов для защитников родины; представлялось непатриотичным тратить порох и патроны для такого дела.

Каково число жертв? По П.Карону:
Аббатство — 156—196,
Бисетр — 160—170,
Карм — 141
Шатле — 215—220,
Консьержери — 100—350,
Бернардинцев и Ла Форс – 208,
Сен-Фирмен — около 75,
Сальпетриер — 35.
Итак, общий итог от 1090 до 1395.

Всегда допускалось, и это бесспорно, что значительное число заключенных избежало избиений. Из вероятного общего числа заключенных, содержавшихся в девяти перечисленных выше тюрьмах — 2782 человека, — минимальное число спасшихся составило 1333 (47,9%), максимальное — 1628 человек (58,5%).

Другое важное уточнение: среди жертв сентября фигурируют наряду с политическими заключенными арестованные и осужденные по уголовным делам. Но в какой пропорции? Из девяти вышеупомянутые тюрем в четырех содержались только «неполитические» заключенные. В тюрьме Ла Форс из 23 убитых только один «политический». Предполагается, что общее число «политических» колеблется от 353 до 392. Следовательно, из числа жертв «неполитические» относятся, по-видимому, к священникам и «политическим»-мирянам как три к одному.

Переходим к убийцам. По преданию, они были немногочисленны; трудно что-нибудь решить на этот счет, поскольку документация не содержит никаких указаний, заслуживающих доверия. Большинство этих убийц, точного числа которых мы никогда не узнаем Св.Аббатстве и в Ла Форс их, по-видимому, было немного), состояло из ремесленников, мелких хозяев, торговцев, а также нескольких бывших военных или жандармов. Из 39 «убийц». привлеченных к ответственности в IV г., 36 были оправданы за отсутствием достаточных доказательств. Во всяком случае, можно утверждать, что современники считали, что часть «убийц» принадлежала именно к этим социальным категориям. Стало быть, это люди, принадлежавшим к средним социальным категориям, активисты секций и борцы — участники революционных дней.

В исследовании вопроса об ответственности прежде всего встает
вопрос о роли правительства:
мы имеем в виду Законодательное собрание и Временный Исполнительный совет.
Что касается Законодательного собрания, следует отметить слабость его вмешательства, действительные причины которой остаются неясными и допускают различные толкования. Одно замечание, дающее материал для размышлений: поражает объем и значительность работы в законодательном плане, выполненной Собранием в те дни.
О коллективной роли Временного Исполнительного совета во время кризиса известно еще менее. Со 2 по 7 сентября Совет собирался ежедневно, но его протоколы не содержат никакого намека на события, разыгравшиеся в тюрьмах. Что касается отдельных членов Совета, то документы умалчивают о четырех из них: Серване (военное министерство), Монже (морское министерство), Лебрене (министерство иностранных дел), Клавьере (министерство финансов). Остаются Ролан в министерстве внутренних дел и Дантон в министерстве юстиции.
Ролан во время избиений и в последующие дни не проявил заметного волнения: он порицал, но в умеренном тоне. Однако реакция его чувствительности была более резкой — он заболел желтухой. И уж конечно, его самолюбие было уязвлено тем, что его попытки вмешательства оказались бесполезными. История с выписанным против него ордером на арест, который Дантон отменил, растравила рану: Ролан и его жена этого не забыли. Воспоминание об испытанном шоке объясняет отчасти то ожесточение, с которым начиная с середины сентября Ролан выступает против Парижской коммуны.
Роль Дантона — один из вопросов, чаще всего обсуждаемых в связи с сентябрьскими событиями. Одно несомненно — это полное отсутствие в имеющейся документации указаний на какую-либо попытку со стороны Дантона прекратить избиения. Но это, конечно, не основание для заключения о том, что он был соучастником или виновником избиений. В своем качестве министра Дантон, так же как и Ролан, так же как и весь Исполнительный совет в целом, не имел возможности действовать эффективно. Но он мог бы вмешаться, как один из вождей народной партии в Париже. Он этого не сделал то ли потому, что одобрял избиения или не порицал их, то ли потому, что, каково бы ни было его мнение, он счел бесполезным вмешиваться. П.Карон позволяет себе выдвинуть гипотезу, что воздержание Дантона отражало скрытое согласие: мера, мол, страшная, но необходимая, неизбежная.

Многочисленные историки, поддерживавшие тезис об ответственности Парижской коммуны за сентябрьские избиения, воздержались от уточнения доли ответственности ее различных органов. Из анализа фактов вытекает, что роль мэра, членов прокуратуры, главнокомандующего в развитии кризиса была значительной или ничтожной. По-иному обстоит дело с Генеральным советом и с Наблюдательным комитетом, причем, по мнению Карона, у историков есть тенденция оправдывать совет, перелагая ответственность на комитет. Правильнее будет сказать, что совет легко примирился со своим бессилием и также поступил комитет.
Остается вопрос о циркуляре Наблюдательного комитета от 3 сентября. Из внимательного анализа этого документа следует, что он призывает не к тому, чтобы убивать всех заключенных без различия, а к тому, чтобы судить их в порядке быстрого судопроизводства и продавать смерти тех, кто будет признан виновным.
Такой призыв в тот момент, когда он последовал, был вполне приемлем для многих, а не только для Марата и его коллег. Тезис преобладающей или исключительной ответственности комитета имеет антиякобинское происхождение. Он родился тогда же, во время событий; для современников он обладал тем преимуществом, что возлагал вину за гнусность избиений на нескольких человек, в частности на Марата, а его привлекательность для историков заключалась в упрощении вопроса об ответственности.
В действительности факты были, по-видимому, гораздо сложнее. Так же, как Собрание, Временный Исполнительный совет, так же, как Генеральный совет Коммуны, Наблюдательный комитет не мог влиять на ход событий; подобно другим органам власти, он мог бы влиять, только действуя духе этих событий.

Переходя к низовым организациям, следует отметить, что позиция парижских секций не отличалась от вышеизложенного. Постановления секций, поскольку представляется возможным установить их точную дату, не предшествовали избиениям, лишь иногда совпадали с ними во времени и, наиболее вероятно, появились позднее, после начала избиений. Несомненно, эти постановления способствовали поддержанию воли к репрессиям, но они не побуждали к ним; самое большее, что они могли сделать, — это санкционировать действия, которые уже совершались. К тому же секционной инициативы было бы недостаточно для объяснения размаха и неистовой силы событий сентября.



В заключение этого анализа вернемся к рассмотрению двух традиционных объяснений сентябрьских избиений:
одно, построенное на том, что избиения были организованы административными властями, другое, объясняющее все стихийным взрывом народного гнева.
Первое объяснение, хотя и привлекает своей простотой, не может быть принято, ибо, даже сведенное к обвинению Наблюдательного комитета, оно не выдерживает критики. По мнению П.Карона, при нынешнем состоянии известной документации версия «организации избиении административными властями» в том виде, как она традиционно формулируется, должна рассматриваться как легенда. Легенда эта содержится в зародыше в одном письме г-жи Ролан к Банкалю от 5 сентября:
«Мы находимся под ножом Робеспьера и Марата... Дантон исподтишка возглавляет эту орду...» И 9 сентября она пишет тому же адресату: «Друг мой, Дантон руководит всем; Робеспьер — игрушка в его руках; Марат держит его факел и его кинжал». На первых же заседаниях Конвента Жиронда раздувала легенду и неустанно повторяла ее. Мы находим ее и в 1793 и в 1794 гг., в сочинениях жирондистов-изгнанников. Оттуда она перешла в контрреволюционную литературу, а затем в труды историков.

Тезис стихийного народного взрыва ближе к действительности. Но он требует уточнения: сам по себе он не является ключом, который следует искать в обстоятельствах, предшествовавших событиям. То массовое движение, каким были сентябрьские избиения, было не результатом подготовительных мер, а следствием некоего коллективного настроения, созревшего в умах, в котором тщетно было бы стараться определить роль отдельных личностей пли групп. Сентябрьские события могут быть поняты только в тесной связи с эпохой и атмосферой тех дней.
И прежде всего в связи с вторжением иностранных армий, что создало атмосферу постоянной взволнованности и возбуждения. На это указывал Азема в своем докладе Конвенту от 16 июня 1793 г.: «События 2 и 3 сентября были вызваны исключительно вторжением врагов во Францию и их быстрым продвижением, в которых справедливо видели следствие измены всех наших внутренних врагов... Остановив продвижение неприятеля, мы остановили и проявления народной мести, которые прекратились сразу же после прекращения продвижения неприятеля». Действительно, первый террор закончился сразу после Вальми. Продолжим логический ход: все дает основание предполагать, что волонтеры, федераты, направлявшиеся в армию, приняли участие в парижских избиениях. Между походом против внешнего врага и расправой с внутренними врагами связь несомненна.
С 1789 г. патриоты одержимы неотвязной мыслью о «заговоре аристократов»: после 10 августа она опять на первом плане, как в июле 1789 г., в момент Великого страха. «Надлежало помешать продвижению врага к столице,— пишет в своих «Записных книжках» драгун Маркан 12 сентября 1792 г., после потери прохода Круа-о-Буа в Арагоннах, — где они собирались перебить наших законодателей, вернуть Людовику Капету его железный скипетр и вновь заковать нас в цепи» — страх социальный неотделим от страха за нацию. С ростом страха и ненависти к захватчику усиливались страх и ненависть к врагу внутреннему, к аристократам и их приспешникам.
В народном сознании все это связывается с концепциями суверенитета: народ есть верховный судья, «правосудие всегда пребывает среди народа», в крайних обстоятельствах он берет его вновь в свои руки и осуществляет, если нужно, ускоренную процедуру традиционного чрезвычайного правосудия. Суды, заседавшие в тюрьмах во время сентябрьских событий, получили свои полномочия от народа, который, делегируя эти полномочия, не отказался от своего суверенитета: когда он его утверждает, они склоняются перед ним. Поскольку эти суды были образованы народом, они сами были народом. Один из комиссаров Генерального совета Коммуны заявил в Законодательном собрании на заседании, состоявшемся в ночь со 2 на 3 сентября: «Осуществляя свою есть, народ тем самым творил правосудие».
Следовательно, слепая ярость направленных против врагов Революции сентябрьских событий объясняется совокупностью конкретных исторических условий и обстоятельств. Их легко обрисовать: предшествующее состояние тревоги и возбуждения; затем, в связи со случайным инцидентом, скопление народа, смертельный удар, казнь; и сразу же упадок возбуждения. Патриотическая и революционная тревога смертельная напряженность опять появляются в 1793 г.: в марте, после измены Дюмурье, затем в августе перед лицом угрожающей отечеству крайней опасности. Но в то время Революционный трибунал, закон о подозрительных, учреждение, а затем усиление революционного порядка управления (Революционного правительства) смягчили страх перед заговором аристократии, сдержали реакцию народных масс: народные избиения сменил легальный террор, он обеспечил торжество Революции как внутри страны, так и на границах.


Дискуссионные материалы также на странице сайта.




А слова "под шорох прусских виселиц" принадлежат Томасу Карлейлю, а вовсе не левым иcторикам ВФР.

@темы: дискуссии, военная история, Великая французская революция, 18 век, имена, события, календарь, источники/документы, массы-классы-партии, персона, событие, социальная история

URL
Комментарии
2008-09-04 в 21:35 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Уже после отправки поста, Натали, я посмотрела в книгу Лебона, нарочно из интереса, до каких же размеров его околоисторический бред доходит. Ни много ни мало 12000. Только и можно вспомнить Чацкого: "послушай, ври, да знай же меру". Этот господин в моих глазах окончательно пал. Фи :(

А еще во французской вики презабавная страница. Двойная бухгалтерия Фуггера и Шварца. Когда сказать нечего, пишется "несколько" или даже "много". Когда привести настоящие документальные данные невыгодно для опщщей картины, данные просто перемешиваются (обратите внимание на 10 августа!!!)
У меня созрело предложение - обнародовать это шулерство в сообществе вики...

2008-09-06 в 15:47 

Nataly Red Rose
Запутавшемуся миру спешим на выручку
обнародовать это шулерство в сообществе вики
Уличить их во лжи? Хорошо бы. Но я вот слежу за новостями про саму вики - там местничество процветает.
Марианна предложила другой шаг - статью Адо закинуть в рус.вики.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Vive Liberta

главная