12:17 

весна народов /"безумный год"/

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
                                      ...La Primavera de los Pueblos...
                   ...Springtime of the Peoples...
          ...Printemps des peuples...
                                      ...Primavera dei popoli...
                   ...Wiosna Ludow...


товарищи коллеги и граждане читатели,
не зря мы вас последнее время пичкали социалистами-утопистами первой половины 19 века – теперь посмотрим, как эти идеи сочетались (или не сочетались) с практикой.
Давно уже подбирались мы к теме европейских революций 1848 года.
И вот что имеем на сегодня:

Сегодня мы открываем вахту памяти 1848 года. До конца июня будем размещать в библиотеке и здесь, в сообществе, воспоминания современников и очевидцев, документы, научные и научно-популярные работы, иллюстрации – в комментариях к этой записи.
Прежде всего хочу анонсировать

ИНОСТРАННЫЕ МЕМУАРЫ, ДНЕВНИКИ, ПИСЬМА И МАТЕРИАЛЫ
Под общей редакцией [фамилия в оригинале залита чернилами]

РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА ВО ФРАНЦИИ
февраль—июнь
в воспоминаниях участников и современников
Подбор, перевод, статья и комментарии Е.Смирнова
Москва—Ленинград: ACADEMIA. 1934



Сборник более 600 страниц, все сразу представить читателям мы не имеем возможности, и будем выкладывать материалы постепенно.
В ближайшее время слово предоставим Коссидьеру, Луи Менару и Даниелю Стерн. Сейчас – предисловие составителя и переводчика, с комментариями, относящимися к часто упоминаемым в текстах названиям, которые мы перенесли из других разделов.
И «Новая Рейнская газета» у нас тоже будет…

Оглавление сборника

ПРЕДИСЛОВИЕ


Но начнем все-таки с общей международной обстановки:

Алексей Леонтьевич Нарочницкий
Международные отношения от Февральской революции до лета 1848 г.

В сб. «К СТОЛЕТИЮ РЕВОЛЮЦИИ 1848 ГОДА» под ред. проф. Б.Ф.Поршнева и доц. Л.А.Бендриковой. Второе издание. М.: изд-во МГУ. 1949


МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ НАКАНУНЕ ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
                   Революции 1848 г. и подрыв «Венской системы»
                   Царизм и Пруссия накануне революции 1848 года
                   Кризис внешней политики июльской монархии накануне революции
                   Внешняя политика Англии в Европе накануне Февральской революции. Дипломатия Пальмерстона
МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ во ВРЕМЯ ФЕВРАЛЬСКОЙ и МАРТОВСКИХ РЕВОЛЮЦИЙ 1848 года
                   Внешняя политика Временного правительства во Франции в феврале-мае 1848 г.
                   Европейские правительства и Февральская революция
                   Вторая республика и Николай I после мартовских революций в Австрии и Пруссии. Польский и шлезвиг-голштинский вопросы и европейские правительства от марта до июля 1848 г.

=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=

Итак, в нашей библиотеке теперь сформирован новый раздел - "ВЕСНА НАРОДОВ": европейские революции 1848 года

Итоги вахты:

Ф.Потемкин. Июльская монархия во Франции (1830—1848 гг.)

Л.Бендрикова. Экономический кризис и рабочее движение накануне Февральской революции во Франции

Р.Авербух. Рабочее движение в Вене в августе 1848 года

Революция 1848 года: статьи, письма, стихотворения К.Маркса, Ф.Энгельса, Ф.Фрейлиграта, Г.Гейне, Г.Гервега, М.Бакунина, Ж.Ренара, Ф.Лассаля, Ф.Меринга, П.Фрелиха Перевод с немецкого и предисловие Н.Н.Попова

Е.Степанова. Маркс и Энегльс в первые месяцы революции 1848—1849 годов

Т.Ойзерман. Развитие марксистской теории на опыте революции 1848 года

Находка гражданки Березовый сок: <>a href="www.ohio.edu/chastain/contents.htm"англоязычная энциклопедия революции 1848 года

С.Сказкин. Сорок восьмой год во Франции (февраль-июнь)

М.Айзенштат. Революция 1848 г. во Франции. История Франции 1-ой половины XIX века

А.Молок. Июньские дни 1848 года в Париже

Ш.Шмидт. Июньские дни 1848 года

Марк Вилье. Женские клубы и легионы амазонок. Главы VIII-X. 1848 год. Борм и везувианки. Феминистское движение. Г-жа Нибуайе и Общество женского голоса. Женский клуб

А.Иоаннисян. Революция 1848 года во Франции и коммунизм

Л.Бендрикова. Французская историография революции 1848—1849 гг. во Франции (1848-1968)

находка гражданки Березовый сок: англоязычная энциклопедия революции 1848 года

@темы: социальная история, событие, свобода-право-власть, революции, полезные ссылки, персона, новые публикации, национально-освободительные движения, массы-классы-партии, литературная республика, либерализм, капитал, источники/документы, история идей, история дипломатии, историография, историки, имена, события, календарь, военная история, Франция, Россия, Рисорджименто, Л.-О.Бланки, Июльская революция, Июльская монархия, Италия, Европа, Германия, Великобритания, Великая французская революция, Бельгия, Австрия, АРТеФАКТическое/иллюстрации, 19 век, 1848, философия

Комментарии
2010-06-17 в 18:14 

Marty Larny
Я уже забыл вопрос, но, думаю, ответил на него
Персонажи международной политики
- самодержец всея немытыя России Николай Палкин *
- кучер Европы *

2010-06-18 в 09:30 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
Там же:
граф Кисельвроде
Пальмерстон

URL
2010-06-18 в 09:40 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
с помощью Федора Васильевича Потемкина, ведущего специалиста по истории Июльской монархии,
давайте коротко (по сравнению с Луи Эритье) подведем баланс: что, кто и как, обычно не желая того, создал предпосылки Февральской революции 1848 во Франции.

КУРС ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ * НОВАЯ ИСТОРИЯ
Проф. Ф. В. ПОТЕМКИН
ИЮЛЬСКАЯ МОНАРХИЯ ВО ФРАНЦИИ (1830—1848 гг.)
Стенограмма лекции,
прочитанной в Высшей партийной школе при ЦК ВКП(б). 1949


1. Экономическое развитие Франции в 1830—1848 годах
2. Положение трудящихся масс
3. Политическая борьба во Франции. Революционные выступления начала 30-х годов. Восстания лионских ткачей
4. Тайные общества. Восстание 1839 года. Бланкизм
5. Выступления легитимистов и бонапартистов
6. Массовое рабочее движение и распространение коммунистических идей во Франции в 1840—1848 годах
7. Реформистские социалистические и коммунистические учения 30—40-х годов XIX века
8. Министерство Гизо. Кризис июльской монархии

URL
2010-06-21 в 06:47 

Свой среди чужих...
...чужой среди своих
Здесь во Франции господствует в настоящее время величайшее спокойствие. Бесцветный, сонливый, зевающий мир. Все тихо, как в снежную зимнюю ночь. Слышится только тихое однообразное капанье. Это проценты падают каплями на капиталы, которые постоянно вздуваются: явственно слышишь, как растут эти богатства богачей. И тут же такое рыдание бедности. По временам проносится даже звук, похожий на шорох отачиваемого ножа.
Товарищ Генрих (Гейне)

2010-06-21 в 06:58 

...чужой среди своих
Двор, министры, чиновники и аристократы истощали финансовые ресурсы страны. Дворцовое ведомство разоряло государственные поместья и хищнически вырубало государственные леса. Государственный бюджет распухал, дабы можно было удовлетворять алчные вожделения всех служителей королевской власти, и по «Красной книге» мы могли увидеть, как маркизы, послы, генералы, графини и миллионеры делили между собой так называемые «секретные суммы». Места, поставки, постройка общественных зданий — все служило предлогом для постыдного взяточничества, и эта продажность, начинавшаяся в кабинете министров, излучалась во всех ведомствах и останавливалась только на самых низших ступенях политической иерархии. Скандальнейшие назначения, захват должностей привилегированными семьями и нечто вроде поддерживаемой властями наследственности высших выборных функций — все питало в правительственных кругах подкупность и низменные вожделения.
Дни проводились в разврате, а ночи — в азартных играх. Венецианские празднества устраивались даже на территории Канонвилля, воздвигнутого для стрельбы картечью.

«Обогащайтесь!» - сказал Гизо. Ну разве не был он прав?! «Вот же, жили люди…» - вслух мечтает рашкинский обыватель, манагер, который попутно «учиться на историка» и чтой-то как бы «пишет».
Слева направо: принцесса Клементина, герцогиня Орлеанская, герцогиня Немурская, принцесса Аделаида, Мария-Амалия, герцог Шартрский, граф Парижский, Луи-Филипп, герцог Монпансье, принц Жуанвильский, герцог Омальский, герцог Немурский
А на следующий день все сыновья короля шли исповедываться в церковь св.Роха с ханжами старого режима. Ибо лицемерие совмещалось у них с распущенностью, и фиглярство старого культа никогда внешне не пользовалось таким успехом, как в это время общего разложения. Молодежь Сен-Жерменского предместья, подражая двору, толпилась вокруг проповедников и иезуитов, и Париж, к своему большому удивлению, снова увидел монахов всех цветов, претендующих на роль исповедников женщин, руководителей мужчин и воспитателей детей.
Поэтому все высшие классы, не опасаясь суда общественного мнения, отдавались, под влиянием развращенности монархического строя, одной лишь болезненной страсти — стяжания.
Между тем Франция страдала в самых глубоких своих жизненных основах. Страна энтузиазма и великодушных порывов, поколебленная в своих навыках, насилуемая в нормальных проявлениях жизни великой нации, не могла долго покоряться такому гибельному угнетению, и сам рок, казалось, решил положить этому конец.
Болезнь вдруг прорвалась наружу и захватила даже тех, кто рассчитывал использовать ее в своих интересах. Ужасный финансовый кризис, надвигающееся разорение всех отраслей промышленности потрясли капиталистов, спекулянтов, промышленников и торговцев.
В результате бешеной спекуляции железнодорожными акциями, возродившей безумия времен Ло в улице Кенканпуа, некоторые финансовые магнаты сколотили миллионы, но почти все банки и менялы и все ослепленные, неосторожно заблудившиеся в этом Бондийском лесу, были свалены в одну кучу, одни на других. Наряду с двумя или тремя директорами Северной железнодорожной компании, удвоившими свои капиталы, и принцессой Аделаидой, приобретшей, как говорят, двадцать миллионов, все остальные спекулянты железнодорожными акциями были - одни раньше, другие позже — разорены отсрочками платежей и падением курсов. Даже провинция жестоко пострадала в этой игре: Лион понес сильные потери, исчислявшиеся в пятьдесят миллионов; Бордо, Альби и некоторые другие южные города оказались не в состоянии расплачиваться по своим обязательствам. Обращение бумажных денег было почти приостановлено, и банкротства в Париже влекли за собою банкротства в провинции.
Во всех крупных центрах торговой деятельности наблюдалась заминка. На фабриках в Лионе, Ниме, Вьенне, Мюльгаузене, Рубэ, Руане и других городах росли запасы, без сбыта внутри страны — в виду общего обеднения, без возможности вывоза — в виду иностранной конкуренции, поддерживаемой таможенными тарифами. Многие промышленные города оказались даже вынужденными приостановить производство некоторых продуктов и закрыть убыточные предприятия. А между тем, несмотря на этот давнишний, хотя и скрытый кризис, многие эксплоататоры, мечтая о фантастических богатствах, расширяли еще свои производства в размерах совершенно абсурдных по сравнению с промышленными потребностями и ростом населения и, следовательно, с вероятным спросом. И в результате эта слепая и безрассудная конкуренция вызвала снижение заработной платы рабочих, частые кризисы безработицы, обнищание трудящихся и разорение предпринимателей. Нищета для всех — для хозяев, как и для пролетариев.
Что же делали в это время банки во Франции? В противоположность самой цели своего учреждения они сокращали свои учетные операции и повышали свои учетные проценты, чтобы дать своим акционерам наживаться за счет снижения торговых оборотов и роста общественного бедствия.
Говорили даже, что вместо того, чтобы поддержать промышленность, торговлю и финансовые сделки, банки употребили часть своих капиталов на спекуляцию иностранным зерновым хлебом, которую они вели вместе с королевским двором. Ибо ко всем общественным бедствиям присоединились еще недород пшеницы и опасение голода. Подобно тому, как это было в 1788 году на подступах к первой революции, сбор хлеба был совсем ничтожный, и Франция принуждена была запасаться хлебом за границей. И из Франции уплыло безвозвратно около трехсот миллионов золотом. Спекулянты, разумеется, но преминули воспользоваться этим общественным бедствием. Едва только нагруженные хлебом корабли прибывали в наши южные порты, как начиналась игра на бирже этим хлебом, который доходил до потребителей лишь после того, как на нем наживался целый ряд спекулянтов. Рассказывают, что одно судно, прибывшее в Марсель в ноябре 1847 года, прошло через руки десяти перекупщиков. Цена на пшеницу разросталась таким образом в неимоверных размерах, и в то же время землевладельцы и фермеры, обезумевшие от жажды чрезмерных барышей или от страха общего голода, укрывали свой хлеб в амбарах от потребителей.

Неужели такое возможно?! А как же эффективность свободного рынка? Ведь нет ни якобинцев, ни их максимума, ни продразверстки… ;)
Политическое положение Франции было столь же печальное и столь же опасное, как и ее моральное состояние. В течение ряда лет дело управления страной находилось в руках самых антипатичных людей страны. …в особенности и министр юстиции — также обязаны были своим положением безусловной преданности личному режиму, а также проявленной ими способности поддерживать политику продажности и тирании. Один был известен своим громадным богатством, своим скептицизмом и ловкостью, с которой он руководил своим ведомством и мастерил избирательные дела; другой — свирепостью, с которой он преследовал печать и свободу, и изобретением «морального соучастия». Политика стала жульничеством, ложью, предметом торговли, а Франция — лавочкой, в которой вели свою торговлю бесчестные люди. Все благородные чаяния, все разумные стремления были подавлены: закрывали любимые молодежью кафедры истории, литературы и философии, преследовали газеты и всех представителей независимой мысли
Но, конечно, это же так понятно и простительно, не то что демократическая диктатура во имя каких-то там фанатических идей справедливости, равенства и т.д.

2010-06-21 в 07:04 

...чужой среди своих
…в этом великом политическом подъеме замечались, однако, два совершенно различных течения. Народная партия, которая оказала свою поддержку депутатам левой и которая вынуждена была выслушивать лицемерные тосты в честь короля и монархии, смешанные с тостами за суверенитет народа и за свободу, и партия республиканская, имевшая своп банкеты, своих ораторов, одерживавшая свои победы. В то время как г.Барро и его сторонники провозглашали в Бетюне и в других местах свою верность конституционному королю, в то время как они эксплоатировали в интересах своей ненависти и своего корыстного честолюбия благородные порывы страны, — патриоты, дотоле едва представленные в палате депутатов и в повременной печати, встречали живые и широкие симпатии на севере, на востоке, на юге. В Лилле, в Дижоне, в Шалоне, в Тулузе, в Лиможе монархия была совершенно оттеснена сторонниками политической и даже социальной реформы.
К моменту открытия новой сессии парламента королевский двор и министерство очутились, таким образом, пред лицом всей Франции, готовой к борьбе, исход которой тогда уже легко было предвидеть. Но королевская власть, обманутая семнадцатилетними успехами, продажным большинством обеих палат, лестью своих газет и своих приспешников, всем известной слабостью и неспособностью буржуазной оппозиции, вообразила, что она и на этот раз подавит настроение нации.
Трудно найти в истории более курьезные документы, чем те ответы, которые даны были королю в проектах адресов палаты пэров и палаты депутатов. Палата пэров говорила: «Шумные манифестации, в которых легкомысленно смешивались туманные идеи о реформах и прогрессе, враждебное отношение к нашей монархической конституции, превратные мнения о нашем общественном строе и отвратительные воспоминания посеяли в умах скорее беспокойство, нежели смуту. Правительству пришлось обратить на это внимание. Мы убеждены, что такие агитационные манифестации, терпимые в свободном режиме, бессильны поколебать общественный порядок. Да, государь, объединения высших властей государства, применения законов, общественного разума достаточно для того, чтобы обеспечить спокойствие в стране, оздоровить заблудившиеся умы, рассеять бессмысленные мечтания. Те пятнадцать лет, в продолжение которых наше дорогое отечество наслаждалось, наконец, одновременно и порядком и свободой, были чем-то другим, нежели фазой наших революций. Этот период открывает собою длительную эру и оставит в наследие будущим поколениям сохранение хартии, благие деяния вашего царствования и славу вашего имени».
Палата депутатов с той же проницательностью присовокупляла: «Государь, всецело отдаваясь с непоколебимым мужеством службе нашему отечеству, посвящая свою жизнь и жизнь ваших детей заботе о наших интересах и о нашем достоинстве, вы с каждым днем укрепляете здание, которое мы вместе с вами создали. Рассчитывайте на нашу поддержку в деле его охранения. Агитация, взбудоражившая враждебные страсти и безрассудные увлечения, затихнет пред лицом общественного разума, просвещенного нашими дебатами и проявлением всех правомерных воззрений. В конституционной монархии объединение всех высших властей государства преодолевает все помехи и дает возможность удовлетворять все моральные и материальные интересы страны. Этим единением, государь, мы сохраним общественный порядок и все его основы, обеспечим общественные свободы и их развитие. Наша хартия 1830 года, переданная нами следующим за нами поколениям как неприкосновенное достояние, обеспечит им самое драгоценное наследие, какое народы могут только получить, — союз порядка и свободы».
Итак, в этой палате великих знаменитостей и мудрых старцев, палате, учреждение каковой и ныне объявляется контрреволюционерами необходимостью, нашлось 144 великих политика, приветствовавших благие деяния ненавистного царствования и провозгласивших его прочность. И это имело место 18 января!
В палате депутатов прения развернулись необычайно широко. Право собраний отстаивалось с подлинным красноречием людьми, которые впоследствии сами уничтожили право собраний, право ассоциаций и закрыли клубы: г.Мари, которого обвиняли тогда в том, что он нападает на порядок, на семью, на собственность; г. Одилоном Барро, который такими словами начал свою речь: «Печально, тягостно, унизительно быть вынужденным в 1848 году, семнадцать лет спустя после Июльской революции, отстаивать против правительства, порожденного этой революцией, право, которым мы пользовались даже при Карле X»; г.Ледрю-Ролленом, который возводил право собраний к конституции 1791 года, а право ассоциаций — к моменту взятия Бастилии; г.Ламартином, который попрекал власти в том, что они «затыкают руками полиции рот стране», как нынешние власти затыкают рот руками солдат. Гг. Дюшатель и Эбер, со своей стороны, отвергали закономерность права собраний, как поступил г.Гизо в палате пэров. Ссылаясь на какой-то закон 1790 года, они заявляли, что отныне не допустят ни одного политического банкета. В результате этого торжественного словесного турнира право собраний было уничтожено, а те сто депутатов, что принимали участие в банкетной кампании, были объявлены безрассудными и врагами голосованием 223 консерваторов — по специальному параграфу, и 241 консерватора — по ансамблю адреса королю.

2010-06-21 в 07:07 

Свой среди чужих...
...чужой среди своих
В понедельник, 21 февраля, независимые газеты опубликовали манифест комиссии по организации банкета, в котором выяснялось значение проводимого большого мирного протеста и устанавливался порядок манифестации. Девяносто три депутата, три пэра Франции, члены судебных учреждений, офицеры национальной гвардии, члены генерального совета, центральный комитет оппозиционных избирателей, большое число журналистов, делегаты департаментов, юридический факультет и медицинский факультет, согласившиеся участвовать в банкете, должны были собраться к одиннадцати часам утра на площади Магдалины и построиться в торжественный кортеж.
На заседании палаты депутатов Одилон Барро робко интерпеллирует министерство. Он низводит вопрос права к административному и полицейскому вопросу. Он дезавуирует опубликованный утром манифест, и Дюшатель, ободренный этой трусливостью оппозиции, вызывающе заявляет, что банкет не будет допущен и что приняты меры, чтобы обеспечить сохранение порядка. Все поняли тогда, что династическая оппозиция побеждена.
И действительно, вечером стены Парижа покрылись официальными афишами, которые заключали в себе: приказ генерала Жакмино национальной гвардий, предписывавший воздержаться от участия в манифестации; ордоннанс 1831 года, воспрещавший всякие сборища на улицах; прокламацию префекта полиции с постановлением, формально запрещавшим устройство собрания и банкета.
В это же время династическая оппозиция совершала свою постыдную измену. Призвав все силы страны на этот патриотический бой, она сама дезертировала, испугавшись угроз министерства и полиции и отступив пред непреклонной волей двора. В десять часов вечера, на квартире у великого агитатора Барро, составлен был новый манифест, который останется памятным в истории как суровый приговор этой династической партии, бездарной и подлой, всегда служившей в руках королевской власти гибельным орудием для отечества.
В этом документе, опубликованном на следующий день газетами, говорилось, что, так как правительство объявило о своем твердом решении силою воспротивиться всякому сборищу и всякой публичной демонстрации, оппозиция отказывается от предполагавшегося банкета, дабы не навлечь на граждан всех последствий борьбы, столь гибельной для порядка и для свободы. Отсрочивая таким образом пользование правом собраний, династические депутаты совершают великий акт умеренности и человеколюбия.
Положение значительно упрощалось этим отступлением династической оппозиции. Отныне народ один оставался лицом к лицу с монархией.
На ночном собрании, происходившем у Ламартина, из шестидесяти присутствовавших, четырнадцать депутатов и пэров Франции заявили, что решили пойти на банкет, несмотря на запрещение, и уступят только штыкам. Нечего говорить, что на следующий день их никто на поле битвы не видел.

Попы гапоны вечны в этом мире. 17 июля 1791 года на Марсовом поле их тоже «никто не видел».
Тайные общества, предместья, обе тогдашние республиканские газеты «Reforme» и «National», группы патриотов в различных округах Парижа вели переговоры о том, какой тактики держаться на следующий день, чтобы достойно ответить на провокацию министерства.
Париж был центром, к которому тяготели разные разветвления, охватывавшие провинциальные города. Как в Париже, так и в департаментах господствовало одно и то же настроение среди активных членов, интересовавшихся больше революционным действием, нежели социальными теориями. В их среде больше говорили о ружьях, чем о коммунизме, и единственным произведением, единодушно всеми признаваемым, была робеспьеровская «Декларация прав человека».
Вечером 21 февраля …все же решено были пойти на следующий день поодиночке, держа руки в карманах, на площадь Магдалины, чтобы наблюдать за тем, что будет происходить, и толкать общественное мнение против королевской власти. В случае, если завяжется борьба, постановлено было собраться в редакции «Reforme», чтобы энергично координировать движение и придать ему республиканский характер.
В редакцию «National» в течение всего дня стекались процессии граждан, приходивших спрашивать указаний и лозунгов. Но «National», как всегда, не решался отделиться от части левой и от династической оппозиции, с извивающейся политикой которой он почти солидаризировался, в особенности в последнее время. Хотя он искренне желал установления некоей номинальной республики, обманчивую видимость которой его сотрудники проводят в настоящее время в сотрудничестве с бывшими министра Луи-Филиппа, однако он отказывался от всякой ренистра демонстрации. Охватившее страну настроение казалось ему достаточным, чтобы свалить министерство Гизо и проучить короля и придворных, но у него не было ни надежды, ни желания довести Париж до восстания, до ниспровержения трона, до восстановления демократии.
Однако окружавшие «National» республиканская буржуазия, офицеры национальной гвардии, представители промышленности и торговли, ущемленные гибельным режимом, раздраженные наглостью двора, разделяли возбуждение народа, и до полуночи улицы и бульвары усеяны были толпившимися группами. Революция носилась в воздухе.
На следующий день, во вторник, уже с десяти часов утра огромные массы стали со всех сторон стекаться на площадь Магдалины и заняли часть бульваров и прилегающие улицы. Еще не было двенадцати часов, а уже свыше пятидесяти тысяч мужчин, женщин и детей заполнили всю окружающую местность вплоть до самой площади Согласия, беспрестанно испуская восклицания: «Да здравствует реформа! Долой Гизо!» Поджидали появления хоть кого-нибудь из пресловутых реформистов и банкетных агитаторов. До последнего момента народ надеялся, что депутаты династической оппозиций устыдятся и придут прикрыть своей неприкосновенностью собравшиеся массы, поднятые на ноги их красивыми речами.
Наконец, видя, что никто не появляется — ни депутаты, ни члены организационной комиссии двенадцатого округа — и не зная даже в точности, в каком помещении назначен банкет, толпа отправилась к мосту Согласия. Часть толпы, предводительствуемая студентами и рабочими, открыла шествие под пение марсельезы, собираясь демонстративно пройти вдоль здания палаты депутатов, головная часть моста охранялась отрядом конных муниципальных стражников, человек около пятидесяти, которые пропустили шествие, и толпа рассыпалась вдоль Бурбонского дворца.
Ворота дворца оказались запертыми. Около сотни вездесущих гаменов перелезли через решетки и проникли внутрь палаты, но, убедившись, что в зале заседаний еще никого нет, по требованию сторожей, перебрались обратно.
Однако тактика министерства удалась. Народ был заманен в западню и окружен. Вскоре со всех сторон показываются войска. Драгуны и муниципальные стражники оттесняют собравшиеся группы по ту сторону моста, полк стрелков выстраивается перед палатой депутатов, а линейный полк загораживает все соседние улицы. Набережные до самого Дома инвалидов заняты сильными войсковыми резервами с готовой к действию артиллерией. В то же время кавалерия очищает площадь Согласия и улицы Магдалины и Сент-Оноре. На ни в чем не повинных прохожих, женщин и национальных гвардейцев сыплются сабельные удары. Муниципальные стражники мчатся галопом под арками на улице Риволи и на улице Мира. А некоторые из них пробираются почти к подъездам домов. Депутаты молча проходят мимо этих возмутительных сцен, направляясь в палату. Некоторых из них узнают. Их расспрашивают. Они отвечают, что сейчас предадут министерство суду. Предать суду при этом продажном большинстве, объявившем их безрассудными и врагами!..

Nota bene: Надо иметь большую глупость, чтобы верить депутатам.
В направлении Елисейских полей стычки между войсками и народом продолжались в течение нескольких часов. Было несколько жертв, раздавленных под копытами лошадей или приколотых штыками. В ряды солдат бросали камнями, ломали уличные фонари; сожгли стоявшее особняком караульное помещение; нагромождали стулья, доски, вырытые деревья, начинали строить баррикады. На углу здания морского министерства вырвали железные решетки и баррикадировали улицу св.Флорентина. Войска с таким усердием исполняли свое дело, что на улице Сент-Оноре уже пришлось организовать приемный покой, куда свозили раненых. Говорили о двух убитых женщинах и большом количестве тяжело раненых.
В общем, население до этого момента вело себя спокойно и сдержанно, но волнение охватывало Париж и восстание разрасталось.

2010-06-21 в 07:09 

Свой среди чужих...
...чужой среди своих
Между тем вечером вспыхнула первая кровавая стычка между улицей Сен-Дени и улицей Сен-Мартен. Завязалась также перестрелка. На улицах Транононен и Бург-Лаббе, укрепленных камнями с мостовой и тележками. Но у народа еще не было снарядов, и баррикада на Бург-Лаббе была взята войсками около полуночи.
На следующий день Париж принял гораздо более грозный вид. Особенное удивление вызывали смелость министерства и упорство двора. Продолжали, главным образом в народных кварталах, организовывать сопротивление, с твердым решением не уступать королю. Барабанный бой, призывавший к сбору, раздавался непрестанно. Национальная гвардия собиралась в мэриях и на площадях — но для того, чтобы восклицать: «Да здравствует реформа!» Частичные схватки происходили в направлении улицы Сен-Мартен, городской ратуши и площади Бастилии, и можно было ожидать, что к вечеру завяжется общая борьба, как вдруг разнесся слух о падении министерства.
И действительно, Гизо, взойдя на трибуну в палате депутатов, сам подал в отставку. Личный режим был побежден.
Весь Париж охватила большая радость при вести об удалении Гизо, и династическая оппозиция уже ликовала, что добилась своей цели, не скомпрометировав себя перед королевским замком. Не следовало разве ему быть признательным за его покорность и отступление в минуту опасности? Барро и его друзья стали, таким образом, приемлемыми благодаря этому стечению обстоятельств, и Францией станут управлять они и Тьер, их вождь, бывший коллега Гизо, бывший верный слуга Луи-Филиппа.
Одни лишь республиканцы не были удовлетворены таким жалким результатом столь благородной и столь патриотической агитации. Они не только не мирились с простой отставкой продажного министерства, замещенного раболепными роялистами, но не отказывались от продолжения борьбы против монархии. Они сохранили и оружие свое, и свои надежды.
Но — увы! — в своем опьянении этим торжеством над ненавистными министерством Париж забыл свое недовольство королевским двором и монархическими учреждениями. Национальная гвардия вместо штыков прикрепила цветы к дулам своих ружей. Население высыпало, как в праздничные дни, на расцвеченные иллюминацией улицы. А Луи-Филипп, вероятно, утешался тем, что отделался простой сменой одних сообщников другими.
И вдруг радостный и сверкающий огнями город вздрогнул от частого треска ружей. То разразилась бойня на Бульваре Капуцинов. Мужчины, женщины и дети убиты были солдатчиной, неизвестно каким образом, безо всяких причин. Земля покрылась трупами и ранеными. Раненых перенесли в аптеки и в соседние дома. А трупы уложили на телеги, в которые впряглись люди и повезли их со скорбными восклицаниями до самых предместий. И кровь эта тотчас же потушила радостные огни. Иллюминованный Париж стал мрачным и грозным.
Весь этот вечер, вся ночь с 23 на 24 февраля имели зловещий вид. Подготовка восстания производилась с необычайной энергией, молча, безо всякого вмешательства военной силы. Вскоре баррикады были заняты, и поставлены были часовые. И вокруг искрившихся костров виднелись присевшие на корточки люди, отливавшие пули, спокойно попыхивая трубками, на этих своеобразных биваках, посреди великого города, вспаханного для посадки свободы.
Республиканцы, рабочие, тайные общества, все люди с благородными и любящими сердцами мужественно работали всю эту памятную ночь. Одни обходили баррикады и уже провозглашали низложение короля. Другие собирали снаряды и оружие. И повсюду — непоколебимая решимость и почти верная надежда завоевать, наконец, республику, за которую народ так много страдал.
С зарею Париж проснулся, таким образом, среди разгара инсуррекции...


- Монмартр!
- Здесь!
- Сен-Дени!
- Здесь!
- Жители Бобурга, Гравилье и Пуассоньера!
- Это мы!
- Сент-Антуан!
- Готовы!

«Да здравствует республика!»




Марк Луи Коссидьер
18.05.1808 – 27.01.1861
КАНУН РЕВОЛЮЦИИ


Приведено по:
РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА ВО ФРАНЦИИ (февраль—июнь)
в воспоминаниях участников и современников
Серия «ИНОСТРАННЫЕ МЕМУАРЫ, ДНЕВНИКИ, ПИСЬМА И МАТЕРИАЛЫ»
Подбор, перевод, статья и комментарии Е.Смирнова

В комментариях приведены также свидетельства Шарля Белэ о событиях на бульваре Капуцинов и программа, составленная Луи Бланом и опубликованная накануне Февральской революции в «Reforme».

2010-06-21 в 18:26 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Между тем как гул набата сеял в городе печаль и тревогу, а вдали раздавался треск перестрелки, король, подавленный или погруженный в думы, которыми он ни с кем не делился, поджидал в Тюильрийском дворце развязки министерского кризиса.
Время шло, а Моле не приезжал. Его переговоры с Ремюза, Дюфором и Пасси были внезапно прерваны сообщением о тягостном событии, которому Луи-Филипп придавал так мало значения. Тотчас же поняв, что его роль кончилась, Моле, не желая больше показываться в Тюильрийском дворце, дал знать королю, что при сложившихся обстоятельствах для него становится невозможным составить министерство. Король, который в это время совещался с Гизо, был несколько удивлен и даже раздосадован этим отказом, необходимости которого он не понимал. Он видел только, что его личное положение становится от этого еще более неприятным. Раздумывать было некогда. Согласно парламентским прецедентам, необходимо был обратиться к Тьеру, — нужно было спуститься еще на одну ступеньку в ряду министерских комбинаций и приблизиться к реформистской оппозиции. Сам Гизо не мог посоветовать ничего другого. Однако, чтобы предупредить вероятные ошибки такого премьера, он предложил вручить маршалу Бюжо общее командование вооруженными силами страны, так как узел положения, ставшего для королевского достоинства столь нестерпимым, очевидно придется рано или поздно разрубить мечом. В то же время была послана дежурная карета за Тьером. Было около часу ночи. Маршал Бюжо, также вызванный, тотчас же принял предложенный ему крайне трудный пост. Он не поставил при этом никаких условий.
Тьер, выйдя из дому, увидел, с какой быстротой воздвигаются одни баррикады за другими. По странной случайности он незадолго до того распорядился раздать в своем присутствии съестные продукты отряду повстанцев, которые, не зная его, пришли попросить разрешения отдохнуть несколько времени во дворе его особняка. И беседа этих людей, не скрывавших ни своей ненависти к династии, ни своей веры в удачный исход борьбы, показала ему всю необходимость широких и быстрых уступок пожеланиям народа. Поэтому, несмотря на оказанный ему Луи-Филиппом холодный прием, он поставил категорическим условием своего согласия назначение Барро членом совета министров, согласие на парламентскую реформу и на роспуск палаты депутатов.
Раздраженный неприятным для него присутствием человека, которого он считал неблагодарным, почти мятежником, Луи-Филипп, согласившись на назначение Барро, которого он считал малоспособным, но зато не сомневался в его верности монархии, обнаружил сильное недовольство двумя другими уступками, казавшимися ему преждевременными. Тьер не настаивал. Решено было отложить все вопросы до окончательного образования нового кабинета, и министр в присутствии Луи-Филиппа составил заметку для «Moniteur», возвещавшую стране о том, что Тьеру и Одилону Барро поручено королем составить новое министерство. За этой заметкой следовал приказ о назначении маршала Бюжо, как бы для того, чтобы смягчить благоприятное значение перемены министерства. Король, посовещавшись в течение нескольких минут с Гизо, поджидавшим в соседней комнате отъезда Тьера, и решив, что уступил даже больше того, что было необходимо, пошел отдохнуть, нисколько не сомневаясь, что Париж с удовлетворением примет такие уступки. Было четыре часа утра. Король спокойно проспал до семи часов,
А между тем в этот грозный час нельзя было принять более непоследовательных решений, которые ярче свидетельствовали бы о растерянности дворца. Никакие другие решения не могли в такой мере содействовать подъему революционного настроения. Бросить вооруженным массам имя Барро значило показать им колебания королевской власти, ее унижение, ее мольбы. Навязать национальной гвардии начальство маршала Бюжо, человека антипатичного парижанам, запятнавшего себя деяниями, неизгладимыми в памяти народа, человека, одно имя которого устраняло всякую надежду на соглашение, — значило лишить себя той некоторой силы, какую могло принести назначение нового министерства, значило уничтожить благоприятное впечатление от запоздалых и вынужденных уступок.

2010-06-21 в 18:27 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Около часу утра маршал Бюжо в сопровождении свиты из нескольких генералов направился в главный штаб Тюильрийского дворца, чтобы перенять командование над вооруженными силами. Энергичной и отрывистой речью он прежде всего оживил расстроенные лица офицеров. Когда, он заканчивал свое короткое слово, вошел с озабоченным видом Тьер. Его поведение противоречило бодрой речи герцога д’Или. С печальной улыбкой принимал он поздравления, и так как маршал настаивал, чтобы он поспешил оповестить в особом воззвании о смене кабинета, он с явной растерянностью ответил: — Да разве я уверен, что мне удастся составить министерство?
И, действительно, программа нового министерства была выработана Тьером, Одилоном Барро, Дювержье де Ораном и Ремюза лишь после продолжительных и трудных прений. Еще неизвестно было, согласятся ли войти в министерство Пасси и Дюфор, накануне ответившие отказом на подобное же предложение Моле; что касается Ламорисьера, Кузена и Леона Мальвиля, то с ними велись еще переговоры. Совсем не видно было ни быстроты инициативы, ни цельного плана скорых и энергичных мероприятий, о которых можно было предполагать, когда так неразумно брошено было народу имя маршала Бюжо. Доклады, поступавшие к последнему о состоянии вооруженных сил в Париже, также не могли считаться благоприятными. 10000 человек, собранных на площади Карусель, 10000 человек изнуренных, крайне скудно снабженных амуницией и продовольствием — вот все, что генерал Себастиани мог предоставить в распоряжение маршала. Остальная часть гарнизона была разбросана по городу. Много постов было захвачено и разоружено, несколько казарм окружено повстанцами; транспорты пороха, прибывшие из Венсенской крепости, попали в руки инсургентов Сент-Антуанского предместья.
Собравшись у Одилона Барро, составлявшееся министерство высказалось против возобновления боевых действий. Барро, поддержанный Дювержье де Ораном, заявил, что примет министерский портфель лишь при том условии, если огонь будет немедленно остановлен. Ремюза советовал передать командование национальной гвардией генералу Ламорисьеру. Один только Тьер, хотя и соглашаясь, что нужно попытаться добиться примирения, повидимому, не считал это таким легким делом, и поддерживал назначение маршала Бюжо, считая это единственным шансом успеха в случае, если слишком возбужденное население не пожелает довольствоваться возможными уступками и если бой не на жизнь, а на смерть завяжется между монархией и республикой.
Уже загорался день, а министры еще не пришли к соглашению об этом главном пункте. Париж весь ощетинился баррикадами…

2010-06-21 в 18:28 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Повстанцы, национальные гвардейцы, школьная молодежь с шумом выходили на площади и на улицы, передавая друг другу с одинаковым негодованием ночную новость: назначение маршала Бюжо. Повсюду, где собиралась национальная гвардия, считавшая назначение герцога д’Или новым оскорблением, слышались единодушные восклицания: — Долой Бюжо, долой убийцу с улицы Транснонен!
И столь же единодушно она заявляла, что не будет повиноваться его распоряжениям.
Со своей стороны, демократические газеты, «Reforme» и «National», опубликовали протест, составленный накануне вечером на политическом собрании Луи Бланом; другое воззвание, которое было призывом к восстанию и исходило из редакции газеты «Courrier Francais», передавалось с одной баррикады на другую. Около восьми часов утра народ завладел, силою или не встретив сопротивления, почти всеми мэриями и пятью казармами, в которых запасся амуницией. Он занимал ворота Сен-Дени, площадь Побед, все стратегические пункты внутренней части города.

С другой стороны, Барро, еще тешившийся иллюзией о своей большой популярности, также пожелал объехать баррикады. Во главе кортежа, в котором выделялись Горас Верне, Кинет, Лафайет и генерал Ламорисьер, он пытался проложить себе путь по бульварам до городской ратуши, надеясь искренними заверениями рассеять на своем пути то недоразумение, которое, по его мнению, одно лишь способствовало продлению конфликта, тем более что причина эта уже устранена о того момента, как он получил власть в свои руки.
Жалкий опыт напыщенного тщеславия! Окруженный сейчас же после его появления на бульваре любопытной, но мало сочувственной толпой, которая делала вид, что приветствует его, но в действительности задерживала его продвижение вперед, Барро, сидя на лошади, которую удерживали за уздечку, встретил в награду за свои усилия лишь насмешки и оскорбления:
— Долой усыпителей! Не нужно нам трусов! Долой Моле! Долой Тьера! Долой Барро! Власть в руках народа!



Гиацинт Камиль Одилон Барро (19.07.1791 – 6.08.1873)

2010-06-21 в 19:07 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Было десять часов. Луи-Филипп по обыкновению завтракал со своим семейством в галлерее Дианы, когда доложили, что Ремюза и Дювержье де Оран желают видеть герцога Монпансье.
Так судьба стучится в дверь… (С)
Шарль-Франсуа Мари Ремюза (13.03.1797 – 6.06.1875) Литография, разумеется, восемнадцатилетней давности, это больше похоже на 1848 год
— Государь, — сказал Ремюза, понизив голос, — нельзя терять ни одной минуты. Мятеж торжествует повсюду. Он двигается вперед гигантскими шагами.
Тем временем некоторые лица, приближенные к королевской семье, вошли без доклада. Тьер, Брой, Пискатори, Ластери, Кинет, Барош, Кузен пришли подтвердить слова Ремюза.
Капитан главного штаба Лобепен приносит еще более определенную и более ужасную новость: колонна генерала Бедо опрокинула ружья. Повстанцы захватили амуниционные повозки и завладели двумя орудиями; Тюильрийский замок совершенно обнажен со стороны площади Согласия. Герцог Эльшенжен и Ластери выходят, чтобы лично увидеть, насколько серьезно положение. Тьер советует перебраться в Сен-Клу, там собрать войска и оттуда напасть на Париж. Луи-Филипп полагает, что лучше было бы отступить в Венсенскую крепость. Во время этого совещания адъютант генерала Бедо приносит более точные сведения о том, что произошло на площади Согласия, народ отступил, и войска в полном порядке занимают площадь и все прилегающие улицы. Наступает успокоение; решают, что король должен произвести смотр войскам.
…Он садится на покрытую роскошными попонами из позолоченной бахромы лошадь. Герцоги Немурский и Монпансье и маршал Бюжо следуют по правой стороне; по левую сторону генерал Ламорисьер, одетый в тужурку национального гвардейца, с непокрытой головой, с растрепанными волосами и оживленным взглядом, приступает к командованию. Тьер и Ремюза следуют пешком. Многочисленный отряд конных национальных гвардейцев и адъютантов составляет свиту короля.
Продвинувшись вдоль решетки, король подъезжает к триумфальной арке и начинает смотр с левой стороны площади, где в боевом порядке выстроен первый легион. Раздаются слабые восклицания: «Да здравствует король!», которые тотчас же заглушаются криками: «Да здравствует реформа!» Группа национальных гвардейцев выходит из рядов, быстро подходит к Луи-Филиппу и почти приказывает ему согласиться на реформу. Король, явно встревоженный, ускоряет ход, твердя с досадою: «Она уже дана, она уже дана!» Но возвещение такой уступки, сделанной без подъема, принятой без энтузиазма, лишь свидетельствовало о полной растерянности. Луи-Филипп, видя мрачные лица своих защитников, окончательно растерялся и возвратился во дворец, предоставив маршалу Бюжо закончить смотр войскам.
А время шло. Было уже почти двенадцать часов, когда Кремье вошел в соседний с кабинетом короля салон.
— Ничто еще не потеряно. Я только что обошел часть Парижа. Национальную гвардию можно еще утихомирить. Пусть Барро будет назначен председателем совета министров, пусть представители левых войдут к нему в министерство, пусть Тьер и маршал Бюжо будут устранены, и пусть немедленно будут сделаны самые широкие уступки, — и восстание можно еще успокоить. Но нельзя терять ни одной минуты.

2010-06-21 в 19:10 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Тогда Тьер, стоявший в стороне, подошел к королю и вручил ему свою отставку. Без малейшего замечания, не выразив ни сожаления, ни удовлетворения, ни опасения, Луи-Филипп вызвал своего секретаря Фена, чтобы составить приказ о назначении Барро председателем совета министров. Кремье также посоветовал королю пригласить маршала Жирара и поручить ему командование войсками.
Это странное появление Кремье вызвало новый момент просветления, так как король и его окружающие думали, что депутат крайней оппозиции должен хорошо знать настроение и влияние, какое окажут предложенные им меры. Но в это время никто уже не мог верно представлять себе общую картину народного движения. Оно приняло такой широкий размах, что целиком уже не могло быть охвачено отдельными наблюдателями. В одних местах господствовало настроение национальной гвардии, еще довольствовавшейся министерством Барро, в других — речь шла уже о том, чтобы заставить короля отречься, наконец в третьих — республиканцы уже открыто говорили о том, чтобы совсем изгнать династию.
Между тем депутат Ремс, поехавший отвезти в редакцию «National» воззвание министерства Тьера—Барро, возвратился и, обратившись к Тьеру, заявил ему, что народ не удовлетворится уже ничем другим кроме отречения. Тьер подвел его к принцам. И им он стал говорить в том же духе.
— Но, милостивый государь, — сказал тогда герцог Монпансье, со вчерашнего дня король не перестает делать уступки, которые до сих пор оказываются совершенно бесполезными. Можете ли вы по крайней мере поручиться, что уступка, которую вы требуете, окажется достаточной?
— Ваше высочество, — ответил Ремс, — не думаю, чтобы кто-нибудь мог в данный момент дать подобное ручательство.
Еще несколько времени тому назад Дювержье де Оран, не произнося этого слова, предложил то же самое. Но как решиться представить подобный приговор государю, наиболее ревниво охраняющему свою власть, наиболее убежденному в исключительных достоинствах своей политики, наиболее пренебрежительно относившемуся дотоле к заслугам тех членов семьи, которым предстояло быть преемниками его власти? И все отказывались выполнить эту трудную миссию.
Однако под конец все же решаются шепнуть роковое слово Луи-Филиппу, но так тихо, что он может его и не расслышать. Куртизаны делают вид, что возмущены подобным предложением. Тьер, повидимому, не имеет никакого мнения с тех пор, как перестал быть министром. В эту минуту дверь кабинета раскрывается, и человек, очень бледный, очень взволнованный, но волнение которого не обнаруживает никакого страха, подходит к королю.
— Что нового, г-н Жирарден? — спрашивает Луи-Филипп, устремив на редактора «Presse» потухший взор.
— Государь, вас заставляют терять драгоценное время. Если немедленно же не будут приняты самые энергичные решения, через час не будет во Франции ни короля, ни монархии.

Эмиль Жирарден, по метрике Деламот (21.06.1806 – 27.04.1881)
Оцепенелое молчание служит единственным ответом на это заявление.
Жирарден, заметив в одной группе главного редактора «Соnstitutionnel», призывает его в свидетели.
— Спросите, — восклицает он в нетерпении, — спросите у г-на Мерюо, как приняты были народом воззвания о перемене министерства.
Снова молчание. Затем раздается голос короля: — Что посоветуете вы сделать?
— Отречься, государь, — отвечает Жирарден с поражающей присутствующих смелостью.
— Отречься!
— Да, государь, и передать регентство герцогине Орлеанской, ибо на герцога Немурского народ не согласится.
— Лучше уж умереть здесь! — восклицает королева.
Король, словно разбуженный этими словами и энергическим тоном, которым они были произнесены, поднимается и, обращаясь к окружающей его группе, говорит:
— Господа, разве нельзя отстоять Тюильрийский замок?.. Ведь мне говорили, что замок можно отстоять, — повторил он еще раз, видя, что никто ему не отвечает.
— Нужно отречься, государь, отречься! — восклицает герцог Монпансье властным тоном.
Луи-Филипп на минуту задумывается.
— Ну что ж, так как этого хотят, я отрекаюсь, — произносит он наконец.

2010-06-21 в 19:16 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
В это время входит вызванный маршал Жерар.
— Маршал, спасите то, что еще можно спасти! — восклицает королева с отчаянием, пожимая ему руку.
И маршал, подталкиваемый к лестницам, посаженный на лошадь во дворе замка, выезжает через парадные ворота дворца и направляется к площади Пале-Рояля возвестить об отречении и остановить бой. Король присел к своему письменному столу, взял перо в руки, но не был в состоянии писать. Герцог Монпансье резким движением пододвинул к нему лист чистой бумаги
— Во имя страны, государь, — раздается дрожащий голос, — во имя вашей семьи и всех французских семейств, не отрекайтесь. Станем лучше драться сегодня, нежели завтра, ибо завтра у нас будет республика.
Все взоры обращаются в сторону Пискатори. Королева, в экзальтации, как бы вне себя, схватывает руку верного друга и тихо говорит ему с блуждающим взором:
— Будьте осторожны, здесь есть изменники.
И подозрительным взором Мария-Амелия окидывает сперва Тьера, потом герцогиню Орлеанскую.
Раздается залп, перестрелка приближается.
— Скорее, государь, — говорит герцог Монпансье, непочтительным жестом подталкивая руку короля.
— Я никогда не писал так быстро, — отвечает король, который, не сняв перчаток, выводит очень крупными буквами с таким нетерпением ожидавшееся отречение, — не торопите меня.
— Пусть по крайней мере король не отрекается так просто, не попытавшись отбить наступление мятежников, — говорит Пискатори, — во дворе замка есть еще свыше трех тысяч людей. Станьте во главе их, принц, — обращается он к герцогу Монпансье.
— Что вы посоветуете? — спрашивает принц Тьера с явно растерянным видом.
— Мне нечего советовать, — отвечает последний, — я уже ничто.

2010-06-21 в 19:17 

heritier
их дело не пропало
В то время как во дворце разыгрывались эти сцены, на площади Пале-Рояля продолжались бои. В десять часов утра национальные гвардейцы, дежурившие в посту Шато д’О, были сменены двумя ротами 14-го пехотного полка под командованием поручиков Переса и Одуи.
Этот пост был чрезвычайно важным стратегическим пунктом, потому что он прикрывал одновременно Пале-Рояль и все выходящие на Карусельскую площадь улицы. Поэтому правительство, постоянно опасавшееся народных восстаний, сильно укрепило этот пункт.
…повстанцы, не встречая больше нигде никакою сопротивления, массами стекались к Пале-Роялю. Они построили во всех соседних улицах огромные баррикады и совершенно окружили Шато д’О. Воодушевляемые республиканцами, опасавшимися двинуться на Тюильрийский замок, оставив в своем тылу столь укрепленную позицию, повстанцы, узнав, что находящиеся в посту солдаты принадлежат к 14-му линейному полку, приходили в ожесточение, вспоминая разразившуюся накануне бойню. Говорили, что в посту находятся и муниципальные гвардейцы, сторожившие там большое число пленников. Множество всяких других слухов кружили головы повстанцев, и все готовились к беспощадной атаке. Некоторые национальные гвардейцы пытались успокоить возбужденный народ и завязали переговоры, правда тщетные, с войсками, желая добиться эвакуации поста. Стоя у единственной двери фасада, один из поручиков, молодой человек исключительной храбрости, отбивался от натиска повстанцев и оставался глухим к просьбам республиканских вождей, Этьена Араго и Шарля Лагранжа. А ожесточившиеся повстанцы снова и снова устремлялись на пост, пытаясь вырвать ружья из крепко державших их солдатских рук. Эти стычки продолжались уже около четверти часа, когда вдруг появился на площади офицер генерального штаба, который продвинулся к крыльцу и стал кричать войскам эвакуировать пост. Оглушительные восклицания повстанцев встретили этот приказ. Но они требовали большего — сдачи ружей.
— А наши ружья? — спросил капитан, устремив тревожный взгляд на офицера генерального штаба, — что же, мы сдадим ружья?
Потому ли, что офицер не расслышал вопроса, или потому, что он не решился предписать позорную сдачу, но он ничего не ответил, повернул назад и исчез.
Этьен Араго еще более настойчиво стал требовать эвакуации, но капитан был непреклонен.
— Мы соглашаемся покинуть пост, — оказал он, — но с военными почестями.
Во время этих переговоров солдаты сомкнули свои ряды. Они стояли, прислонившись к стене. Вдруг раздалось несколько выстрелов со стороны Пале-Рояля. Думая, что на них нападают, два солдата выстрелили в ответ. И началась общая перестрелка. Солдаты бросились в пост и через бойницы стали обстреливать площадь, которую народ и очистил.
В течение нескольких минут площадь представляла собою зловещее зрелище. Вода, потоком лившаяся из расположенного впереди крыльца разбитого фонтана, смешивалась с кровью раненых, образуя красноватую лужу; на ступеньках крест-накрест лежали два трупа; на мостовой там и сям валялись ружья, куски одежды, краснели кровавые пятна. Решетки дворца были разбиты и за ними виднелся пустой двор. Над баррикадой на улице Валуа высовывались грозные лица. На углу площади компактная группа, устыдившаяся своего бегства, остановилась, повернула назад и начала обстреливать пост. Раздалось несколько выстрелов; солдаты отвечали. Со всех улиц одновременно стал сбегаться народ и выходил на площадь. Баррикады на улице Валуа, Роган, Сент-Оноре ощетинились бойцами. Энергичные вожди, Коссидьер, Бон и др., воодушевляли их коротенькими речами. И борьба возобновилась с ожесточением. Инсургенты бросились в атаку. Солдаты из поста мужественно защищались.
Между тем Этьен Араго направился в улицу Ришелье к баррикаде у фонтана Мольера, чтобы столковаться с некоторыми друзьями. Едва ой туда пришел, как со стороны Карусельской площади показался какой-то видный офицер в сопровождении адъютанта и офицера генерального штаба национальной гвардии, Морисо. Последний, подойдя к Этьену Араго, представил ему генерала. Ламорисьера. Завязались оживленные и отрывистые переговоры. Генерал принес весть об отречении.
— Слишком поздно, — сказал Этьен Араго.
— Слишком поздно! — воскликнул генерал недоверчивым тоном. — Слишком поздно! Вам дают реформы, вам дают регентство.
— Чего же вам еще нужно?
— Республики! Никакими усилиями вам не удастся помешать этому. Народ владеет Парижем. Он не хочет больше ни короля, ни принцев, ни династий.
Все королевские эмиссары повсюду встретили такой же прием и что ни генералу Гурго, ни сыну адмирала Бодена, посланным на площадь Согласия, ни Жирардену, ни Мерюо, ни всем другим не удалось заставить народ выслушать себя.

2010-06-21 в 19:20 

heritier
их дело не пропало
Толпа куртизан теснилась еще во всех салонах. Герцог Немурский переходил из комнаты в комнату, обращался с вопросами и получал вопросы от других, на лестницах, в коридорах, не зная ничего, не ведая, на что решиться. Герцог Монпансье потерял всякое самообладание. Луи-Филипп впал в полную прострацию. В то время, как были посланы распоряжения в Луврские конюшни подать четыре кареты, а войскам был отдан приказ охранять бегство короля, Мария-Амелия помогала своему супругу снять мундир и переодеться в гражданское платье.
На площади перестрелка продолжалась. Королевские кареты не могли пробраться ко дворцу сквозь ряды повстанцев. Решено было пойти пешком до площади Согласия. Во время этого поспешного бегства все делалось и все говорилось как бы случайно.
Наконец Луи-Филипп, опираясь на руку королевы, выходит в сопровождении герцога Монпансье, Кремье, Анри Шефера, Гурго и др. из дворца узким и мрачным коридором, ведущим в вестибюль Часовой башни, и направляется через сад к площади. Конные и пешие национальные гвардейцы и рота муниципальных гвардейцев выстроены в аллеях; эскадрон драгун вытянулся в два ряда. Унылый кортеж проходит молча. Когда дошли до решетки вращающегося моста, где должны были дожидаться кареты, их там не нашли. Тогда король, дотоле с виду спокойный, стал сильно волноваться.
— Кареты! Где же наши кареты? — повторял король.
В то время, как пытались пробраться к обелиску, где по какому-то недоразумению остановились кареты, кто-то грубо толкнул королеву, и она отстала от своего супруга. Она вскрикнула и зашаталась; какой-то молодой человек хотел ее поддержать.
— Оставьте меня, — сказала она, отталкивая его.
Хотя и находясь в полуобмороке, она все же считала оскорблением для себя эту помощь, о которой она не просила. Король, схватив ее за руку, приподнял ее и почти втолкнул в одну из карет, куда поспешил сесть рядом с нею. Дети герцогини Немурской тоже находились в другой карете, стоя на сиденьи и скорее с любопытством, нежели со страхом взирали на зрелище, какое видели в первый раз в жизни. Дан был знак к отъезду.
— Уезжайте, уезжайте же, наконец! — воскликнул Кремье.
Кучер сильно хлестнул лошадей, и обе кареты двинулись по набережной Пасси, окруженные отрядом конных национальных гвардейцев и двумя эскадронами кирасиров.


Даниель Стерн
Мари Катрин Софи де Флавиньи, графиня д’Агу

31.12.1805 – 5.03.1876
ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
1. В королевском дворце и на улицах


Приведено по:
РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА ВО ФРАНЦИИ (февраль—июнь)
в воспоминаниях участников и современников
Серия «ИНОСТРАННЫЕ МЕМУАРЫ, ДНЕВНИКИ, ПИСЬМА И МАТЕРИАЛЫ»
Подбор, перевод, статья и комментарии Е.Смирнова

2010-06-21 в 21:42 

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
«при нем остерегись – переносить горазд,
и в карты не садись – продаст…» (А.С.Грибоедов)


Шарль Франсуа-Мари Ремюза (13.03.1797 – 6.06.1875), друг Тьера, родственник банкиров Перье, по первому браку, секретарь министерства внутренних дел и еще каких-то министерств, мемуарист, изрядный сплетник…

Кристоф Луи Леон Жюшо де Ламорисьер (5.02.1806 -11.09.1865), кадровый офицер, дорос до военного министра при Луи-Филиппе, а вообще неплохо приспосабливался и к Временному правительству, помогал Кавеньяку расстреливать парижан в июне 1848, за что повторно получил портфель военного министра. Как боевой офицер и как законодатель, много сделал для колонизации Алжира.

Эмиль Жирарден (21.06.1806 - 27.04.1881), предприимчивый издатель и журналист (сразу вспомнили Жоржа Дюруа-«милого друга»), неглупый, но без оригинальных идей, изворотливый, при этом напористый. Поменять левую оп-позицию на правую и наоборот ему ничего не стоит.

Морис Этьен Жерар (4.04.1773 - 17.04.1852) благополучно и с пользой для себя пережил восемь сменившихся режимов.

Ипполит Филибер Пасси (15.10.1793 – 1.06.1880), экономист в теории и в роли министра финансов, член-корреспондент Инститют де Франс. Орлеаны так Орлеаны, Бонапарт так Бонапарт…

Жюль Арман Станислас Дюфор (4.12.1798 – 28.06.1881), адвокат из Бордо, пока служил в министерстве Сульта (1839), был вполне доволен королем-гражданином; когда лишился места, превратился в оппозиционера. Революция 1848 года принесла ему в итоге пост министра внутренних дел (октябрь 1848). А потом… потом он был премьер-министром 5 (пять) раз, в 1873-1879 годах.

Пьер Жюль Барош (18.11.1802 - 29.10.1870), адвокат и депутат. Сначала был против Гизо, после революции 1848 года стал консерватором. Исполнял обязанности генерального прокурора Верховного суда в Бурже на процессе «майских инсургентов» (Барбеса, Бланки, Распайля, Блана). Вообще, ему везло при Второй республике, но и Луи Бонапарт его не обошел «крестишками» и «местечками».

Проспер Дювержье де Оран (3.08.1798 - 20.05.1881), публицист с политическими амбициями, не увенчавшимися большим успехом. Оценка правительства у него всецело зависит от его собственного положения в иерархии на текущий момент.

Леон Франсуа Жан Мольвиль (18.05.1803 – 28.03.1879), заслуженный депутат с 1834 по 1851, с предсказуемой миграцией от «левого центра» через «либеральную оппозицию» вправо.

Эдгар Кине(т) (17.02.1803 – 27.03.1875), известный в основном как историк. Отчасти республиканец и немного революционер, немножко депутат Национального собрания.

2010-06-21 в 21:43 

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
Мари-Альфонс Бедо (19.08.1804 – 29.10.1863), простой солдат и не знает красивых слов. Одним из первых перешел на сторону февральских повстанцев. Правда, руководил военными действиями против июньских повстанцев, был ранен. После переворота 1851 года в пользу Луи Бонапарта был арестован и заточен в крепость Гам, затем выслан в Бельгию и возвращен на родину по амнистии 1859 года.
. . .
Нам пока не удалось установить, о каком Пискатори идет речь у Стерна, - это большое семейство банкиров (Pescatore ???). Теоретически подходят и Антуан (1787-1858), и Фердинанд (1791-1862), и Жюль-Пьер (1793-1855), и Гийом (1798-1875), и Жан-Антуан (1773-1807), и Теодор (1802-1878).

2010-06-21 в 21:45 

Синяя блуза
Эх, яблочко грушенько, куда ты котисся…


- Ах, бедный мой Бывший мэр, они выставили меня за ворота без единого су, не могли бы вы…
- Ах, черт!.. у меня нет денег и есть много мелких потребностей, которые нужно удовлетворять…

2010-06-21 в 21:46 

Без диплома
Круглое невежество - не самое большое зло: накопление плохо усвоенных знаний еще хуже (Платон)
А ведь как все удачно начиналось! Неблагодарное, неблагодарное французское быдло!

2010-06-21 в 21:47 

Синяя блуза
В XIX веке Англия не раз служила убежищем для революционной эмиграции из других стран. Но во время февральской и мартовской революций произошло нечто совсем иное: революционеры-эмигранты покидали Англию, чтобы принять участие в борьбе за освобождение своих отечеств, а в Англию под покровительство британской аристократии и буржуазии устремились падшие знаменитости реакционной Европы. В начале марта Луи-Филипп, переодетый в грубый горохового цвета пиджак, в огромных очках с выросшей за неделю бородой высадился в Нью-Хэвене, сопровождая плотно закутанную в плащ и вуаль супругу. Из Парижа в Англию прибыл Гизо и его подруга — княгиня Ливен, известная своими реакционными взглядами и связями в лондонском высшем свете. Гизо поселился в Бромптоне, а Луи-Филипп — в Кларемонте, который служил английской резиденцией бельгийского короля Леопольда. В Англии нашли себе убежище «г-н и г-жа Мейер», еще недавно известные под более громким именем князя и княгини Меттерних. Туда же вскоре прибыл прусский наследник принц Вильгельм, или «принц-картечь», который покинул Пруссию в знак протеста против скромных либеральных уступок, вырванных мартовской революцией у короля Фридриха-Вильгельма IV, и вследствие своей крайней непопулярности среди либералов и революционеров.

В страхе бежал главный буржуин в соседнее буржуинство, и там всюду жаловался на свою тяжкую долю и попрошайничал

2010-06-21 в 21:48 

Без диплома
Круглое невежество - не самое большое зло: накопление плохо усвоенных знаний еще хуже (Платон)
Sic transit gloria mundi, да и глория, надо заметить, под вопросом… ;)

2010-06-22 в 21:23 

Березовый сок
Вопреки видимости, именно зима — пора надежды (Ж.Сесборн)
Мартин Малия, "Революция 1848 года" (пер. с англ. Я. Токаревой).
Это похоже на статью А.Келли, тоже о Герцене. ИМХО, добавлять в сводные ссылки не заслуживает. И вообще, к счастью, можно прочитать самого Герцена, а не его интерпретаторов. Но все-таки, подумала, пусть ссылка будет.

2010-06-22 в 21:30 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
2010-06-22 в 21:37 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
2010-06-23 в 00:34 

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
Продолжение можно было бы назвать "Девятое термидора Луи Блана". По крайней мере, когда я читал текст, то и дело представлялось, что думал робеспьерист Блан в те часы между народным триумфом и бешенством "осерчалых лавочников" из Собрания и "национальной" гвардии...

На нашу трибуну поднимается

Луи Менар
19.10.1822 – 9.02.1901
ФЕВРАЛЬ—ИЮНЬ
Приведено по:
РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА ВО ФРАНЦИИ (февраль—июнь)
в воспоминаниях участников и современников
Серия «ИНОСТРАННЫЕ МЕМУАРЫ, ДНЕВНИКИ, ПИСЬМА И МАТЕРИАЛЫ»
Подбор, перевод, статья и комментарии Е.Смирнова
.


В примечаниях также: воззвание Л.-О.Бланки по поводу красного знамени и опровержение против обвинения Ташеро.


Луи Менар, соученик Бодлера в лицее Луи ле Гран, выпускник Эколь Нормаль, в своей долгой жизни пробовал себя как поэт, писатель, литературовед-эллинист, химик, художник, философ. Наиболее успешными были его беллетристические и философские опыты. По-видимому, его демократические убеждения и симпатии были очень стойкими: спустя четверть века после революции 1848 года, в 1871 году, будучи в Лондоне, он открыто и энергично защищает парижских коммунаров.
Публикуемый Е.Смирновым текст взят из «Prologue d'une révolution, février-juin 1848» (Paris, Au Bureau du Peuple. 1849).
Учитывая возраст мемуариста в момент написания книги, и то, что оценка событий дана фактически в ходе самих событий, - гениально наблюдательный и проницательный человек.

2010-06-23 в 08:03 

heritier
их дело не пропало
Правительство, которому доверены были судьбы революции, состояло из трех разнородных элементов. Все бывшие депутаты, входившие в его состав, за исключением Ледрю-Роллена, представляли буржуазию. Они составляли большинство. Одни мечтали еще о регентстве, другие принимали или покорно терпели революцию, с тем чтобы мешать ее дальнейшему развитию. Эта партия, к которой присоединился бывший главный редактор «National», Арман Марраст, стала партией реакции. Демократическая партия была представлена Ледрю-Ролленом и Флоконом, редактором «Reforme». Hе представляя себе еще важности только что совершившейся революции, эта партия поняла, что для того, чтобы дать ей определенный смысл, необходимо возобновить традиции и снова поставить задачи 93 года, кануна 9 термидора. Вне городской ратуши эта партия имела своими помощниками двух баррикадных вождей, Коссидьера и Сорие, назначенных народом в префектуру полиции. Наконец, Луи Блан и Альбер составляли социалистический элемент временного правительства. По их мнению, Февральская революция была лишь прелюдией полного преобразования общества, преобразования, которое должно было открыться отменой последней формы рабства — пролетариата.


Номинально Временное правительство возглавлял Дюпон из Эвре, бывший в 1792-1795 годах депутатом Национального конвента. Как описывает Жан-Пьер Тома, одержавшие победу повстанцы 24 февраля принесли старика в кресле в Ратушу - живой символ Великой революции и революции нынешней, как они ее себе представляли. (портрет работы Ари Шеффера) (литография 1840-х) (гравюра по рисунку А.Лакоши)

Фактически же председателем был Ламартин
О нем мы еще услышим, в частности, от Луи Блана и Даниеля Стерн.

2010-06-23 в 08:05 

heritier
их дело не пропало
Люди в отрепьях стояли на часах вокруг домов богачей и всюду охраняли личную безопасность и собственность. Никогда еще не было так ничтожно число преступлений и правонарушений, как при этой народной полиции, блага которой распространялись и на все пригороды. Банды преступников, пытавшихся организовать грабежи в окрестностях Парижа и уходивших от всякого преследования национальной гвардии, были уничтожены кучкой монтаньяров.
Однако этого героического спокойствия народа недостаточно было, чтобы внушить уверенность временному правительству. Оно возложило охрану безопасности в Париже не только на национальную гвардию, но и на армию. Ламартин организовал 24 батальона мобильной гвардии. Их набрали почти исключительно из ребят от пятнадцати до двадцати лет, которыми, в виду их возраста, можно было руководить согласно с планами власти и которых жалованье в 1 франк 50 сантимов в день привязало прочно к правительству. Офицеры для них были частью взяты из армии, частью назначены по выборам, и, таким образом, весь командный состав находился в руках молодых людей из богатых буржуазных семей или в руках военных, приносивших в новые кадры реакционный дух армии.
Между тем те, против кого предпринималось столько предосторожностей, на следующий же день после их победы, обнаруживали великодушные проявления прощения, жалости и забвения. Народ покрыл всех своих врагов всеобщей амнистией. Несколько редких хвалебных слов, брошенных февральским бойцам, были потоплены в потоке воззваний к национальной гвардии, Политехнической школе и даже армии. Линейный полк, некоторые роты которого сдали оружие народу, был объявлен первым полком республики.
Народ согласился разделить даже со своими врагами честь победы: он не хотел, чтобы были победители и побежденные. Победителям не выдавали никаких орденов из опасения унизить армию.
*
Монархия имела своей главной опорой коалицию интересов своих бесчисленных чиновников. Народное сознание требовало полной реформы администрации; особенно необходимо было уничтожить гнусное злоупотребление совместительством и синекурами и снять с их мест тех, которые получили их благодаря фаворитизму и продажности. В действительности удовольствовались несколькими неизбежными смещениями. Но в то же время некоторые члены временного правительства раздавали лучшие места своим друзьям.
Городская ратуша и министерства всегда набиты были просителями. Наиболее безжалостные слуги монархии наполняли столбцы «Moniteur» скандалом своих присоединений к республике. Между тем политические заключенные, недавно выпущенные народом на свободу, держались в стороне от этого жадного устремления к местам. Вместо того, чтобы окружить себя этими энергичными людьми, которые в уплату за свое долгое мученичество с радостью приняли бы право отдать себя делу организации республики, правительство оставляло их в тени и в забвении. Лишь некоторые из них получили управление замками и парками и другие синекуры, которые давались им с целью лишить их всякого влияния.
*
Между тем народ стал задумываться о том, что же даст ему совершенная им революция. Необходимо было провести много реформ, и некоторые отдельные граждане выступили со своими программами. Так на стенах Парижа можно было видеть следующую афишу за подписью Собрие:
«Программа французского народа
Солидарность народов! Будем любить друг друга как братья!
1. Право на труд. Обязательство для государственной власти - доставлять работу и, в случае надобности, необходимый для существования минимум всем членам общества, которых частная промышленность не может занять.
2. Инвалиды промышленности.
3. Уничтожение на вечные времена деспотизма путем преобразования армии в промышленные полки, способные одновременно и защищать территорию, и выполнять большие общественные работы Республики.
4. Общественное воспитание, равное, безвозмездное, обязательное для всех.
5. Сберегательные кассы, представляющие мертвый капитал, будут оплодотворяться трудом: народ, который производит все богатства, достаточно богат, чтобы быть своим собственным банкиром.
6. Реформа судебных учреждений; присяжные заседатели повсюду.
7. Неограниченная свобода всех средств сообщения мысли.
8. Прогрессивный налог.
9. Пропорциональный налог на все силы, употребляемые в
промышленности.
10. Гарантия лойяльного распределения прибылей между капиталом и трудом.
11. Налог на роскошь.
12. Всеобщее избирательное право.
13. Национальное собрание.
14. Ежегодные выборы всех всеми.
Сохраним свое оружие!»

Правительство на следующий же день после революции взяло на себя обязательство, которое необходимо было выполнить. Когда оно еще находилось под давлением народа, оно издало следующий декрет, первые строки которого указывали цель и смысл революции:
«Временное правительство Французской республики обязуется обеспечить существование рабочих путем предоставления им работы; оно обязуется обеспечить работу всем гражданам; оно признает, что рабочие должны объединяться между собою, чтобы пользоваться законными выгодами своей работы. Временное правительство возвращает рабочим, которым он принадлежит, миллион, освобождающийся с уничтожением бывшего цивильного листа».
Оно принято было с энтузиазмом. Рабочие снова проникались доверием, получив такое обещание.
Но прошло несколько дней, и ничто не свидетельствовало о том, что принимаются меры к его осуществлению. Камни с мостовых снова поставлены были на свои места, патрули национальной гвардии проходили по улицам, и слуги монархии стали толпиться вокруг новой власти. Но никто еще не заботился о положении безработных пролетариев, если не считать предложения вернуться в их мастерские, точно от них зависело приказать их открыть. Народ решил, наконец, напомнить о себе правительству, которое, по-видимому, забыло о нем.
*
Около двадцати тысяч рабочих явились к городской ратуше со знаменами и с требованием организации труда и создания специального министерства для рабочих. Правительство пришло в ужас. Оно было в нерешительности. Луи Блану, влияние которого на рабочих было всем известно, было предложено обратиться к собравшимся с речью. Он убеждал народ иметь доверие к временному правительству и показать пример спокойствия и умеренности.
Народ ушел, но Луи Блан счел необходимым энергично поддержать на заседании правительства предложение о создании министерства труда. Он встретил жестокую оппозицию; один лишь Альбер, как говорят, присоединился к его мнению. Луи Блан хотел подать в отставку, — это значило подорвать популярность и, быть может, существование временного правительства, не решавшегося принять бой. В конце концов остановились на создании специальной постоянной комиссии, о поручением заняться изысканием средств к улучшению положения рабочих. Луи Блан был назначен ее председателем, а Альбер — товарищем председателя. Помещением для этой комиссии, которая должна была состоять из делегатов различных корпораций, был назначен Люксембургский дворец.
Удалив таким образом из своего собственного помещения двух своих товарищей, социалистические воззрения которых их стесняли, реакционные члены временного правительства возложили на них все бремя разрешения величайшей проблемы без специального бюджета, без всякой возможности действовать, с ужасающей ответственностью в случае неудачи. Чтобы еще больше обеспечить неизбежность такого исхода, правительство поспешило, по предложению министра общественных работ, Мари, открыть национальные мастерские, в которые решено было навербовать огромное число рабочих и которым постановлено было придать направление глубоко враждебное принципам Люксембургской комиссии. Между тем эта комиссия с первых же дней своего существования оказала громадные услуги. Луи Блан разделял с Коссидьером честь поддержания мира в Париже в течение первых двух месяцев революции.

2010-06-23 в 08:06 

Maria-S
"Я очень близок к решению, - ответил Вильгельм, - только не знаю, к которому"
Республика установлена была в Париже, не встречая сопротивления. Согласится ли остальная Франция принять благо уже совершенной революции? Реакционное настроение некоторых провинций позволяло в этом сомневаться. В департаменты тотчас же делегированы были комиссары для провозглашения республики и подготовления выборов народных представителей. К сожалению, выбор этих комиссаров производился слишком поспешно, и если некоторые из них достойно выполнили свою миссию, то другие воспользовались своей командировкой лишь для того, чтобы протолкнуть свои собственные кандидатуры. Некоторые из них даже вступали в соглашение с реакционными крамольниками и пытались задушить демократический дух, вместо того чтобы способствовать его развитию. В общем все же установление республики не встретило открытой оппозиции в провинции. Аристократические партии и главным образом духовенство считали, что лучше завладеть революцией, чем выступать против нее, и готовились активно руководить выборами.

Опасность гражданской войны была на время устранена; оставалась опасность внешней войны. Конвент некогда черпал в этой опасности все новые и новые силы, но Франция 1848 года, усыпленная долгим угнетением, едва пробуждалась к революционной жизни, и к тому же можно было сомневаться в том, что временное правительство найдет в себе достаточно энергии и патриотизма, которые некогда спасли конвент. К счастью, и в других странах Европы действовали бродила революции. Каждый день отряды иностранных патриотов собирались на площади Революции, а оттуда с развернутыми знаменами во главе направлялись к городской ратуше. Они просили о поддержке Франции, просили о выдаче оружия для предпринимаемой ими демократической кампании. Им отвечали двусмысленными фразами и бесплодными советами, но при выходе на площадь они снова встречали горячую симпатию народа, и они отправлялись без средств, но полные надежд и веры в успех европейского крестового похода на завоевание свободы. При их выступлении устраивались денежные сборы, им предлагали помощь на дорогу и оружие, и они отправлялись зажечь среди своих соотечественников революционную искру. Месяц спустя вся Европа бурлила в стремлении к свободе
Все народы Европы с радостью приветствовали наступление Французской республики. Что касается правительств, успокоенных циркуляром Ламартина, то они держались выжидательной политики, которая диктовалась им благоразумием. Таким образом, республика не встречала противодействия ни внутри, ни во вне.
Никогда еще не было положения более легкого и более благодарного, чем положение февральского правительства. Оно могло без всякой борьбы укрепить республику на широком и прочном фундаменте. Все ждали энергичных действий и радикальных реформ. Народ требовал их, привилегированные заранее покорно им подчинялись. Но люди, бывшие у власти, были как бы ослеплены величием, до которого они были подняты. Привыкшие к легким стычкам конституционной монархии, они пугались мощного орудия диктатуры, врученной им революцией. И этим объясняется та смесь неблагоразумия и робости, которая характеризует их поведение
.

2010-06-23 в 08:08 

Maria-S
"Я очень близок к решению, - ответил Вильгельм, - только не знаю, к которому"
Некоторые меры были проведены в два или три приема. Так проведена была отсрочка на десять дней уплаты по коммерческим векселям сперва в Париже, потом в департаментах Сены и Нижней Сены и, наконец, во всей Франции. Но нужны были энергичные меры, чтобы восстановить кредит и возродить деятельность промышленности и торговли. И прибегли к преждевременной выплате процентов по пятипроцентной, четырехпроцентной и четырех с половиной процентной ренте.
Эта бахвальская мера никого не обманула. Звонкая монета не переставала исчезать из обращения, и общественный и частный кредит не получил от этого никакой выгоды. Пришлось открыто признать, каково было истинное положение, и искать из него какого-нибудь выхода. Конечно, первыми пострадали от ошибок правительства бедняки. Было декретировано, что деньги, внесенные в сберегательные кассы, будут выдаваться наличными лишь до ста франков. Что касается богатых, они каждый день толпились в банке, чтобы выменивать свои бумажные деньги на звонкую монету.
Тогда решили установить обязательный курс для банковских денежных знаков. Но было слишком поздно. Нужно было уже 25 февраля превратить Французский банк в национальную собственность и ввести в его организацию ряд мер, которые сделали бы из него учреждение для свободы вместо предприятия для эксплоатации. Но это напоминало ассигнаты, а кроме того, это пахло социализмом. А самые реальные и жестокие опасности меньше устрашали буржуазию и ее представителей, чем фантомы коммунизма и призраки 93 года.
Монархия оставила в наследие республике огромный долг и тяжелое финансовое положение. Чтобы выйти из него, нужны были радикальные реформы: организация кредита, централизация банков, переход в руки государства железных дорог, каналов, рудников и пр. и их эксплоатация рабочими ассоциациями, подчинение капитала труду, снижение процентных ставок и вследствие этого снижение квартирной и арендной платы, бюджетная реформа, уничтожение таможен и пр. Но чтобы решиться на такие меры, нужно было быть революционерами, а временное правительство не питало никакой веры в революцию. Вместо того, чтобы опереться на народ, оно, повидимому, заботилось лишь о том, чтобы быть приемлемым для буржуазии. Между тем, в то время как капиталисты изымали из обращения звонкую монету и подрывали прочность республики своим действительным или деланным недоверием, рабочие приходили к нему на помощь с щедрым пожертвованием своих сбережений. Собрие доказал пример, внеся 20000 франков, пятую часть своего состояния, в кассы государства. Многие демократы последовали его примеру. Во всех мастерских производились сборы. Люди, едва уверенные в завтрашнем существовании, жертвовали отечеству то, что они могли оторвать от своей дневной заработной платы. Зачем приходится добавлять, что эта незаметная народная преданность была, несколько месяцев спустя, оплачена тюрьмой, изгнанием или смертью!
Решено было прибегнуть к экстраординарному налогу. Был установлен на 1848 год дополнительный налог в 45 сантимов на франк по четырем прямым налогам. Этот налог пал своей тяжестью главным образом на мелких сельских собственников, земля которых обременена обычно ипотекой. Недовольство стадо всеобщим. Для крестьян, вообще равнодушных к политическим вопросам, республика олицетворялась этим налогом в 45 сантимов.

При таких обстоятельствах демократы считали чрезвычайно важным добиться оторочки выборов. Бланки требовал этой отсрочки два раза от имени Центрального республиканского клуба, председателем которого он состоял. Затем другие клубы постановили организовать с этой целью внушительную манифестацию.
Повод к этому был им доставлен самой аристократией. Было постановлено, что весь народ будет принадлежать к национальной гвардии, и, чтобы добиться по возможности слияния старых и новых национальных гвардейцев, Ледрю-Роллен решил преобразовать старые кадры и распустить отряды гренадеров и отборной пехоты, в которых по преимуществу состояли представители высшей буржуазии. Последняя боялась утерять свое политическое влияние вследствие такого слияния о народом; старые национальные гвардейцы желали к тому же сохранить своих начальников, а это становилось невозможным в виду преобразования кадров. Недовольство побежденных партий проявлялось довольно шумно. По ночам проносили по улицам белые знамена, которые прикрепляли к некоторым общественным зданиям. Происходили многочисленные собрания в легионах национальной гвардии. Наконец было решено устроить коллективный протест. Мысль об этом протесте исходила, как говорили, из редакции газеты «Пресса».
Утром 16 марта около шестидесяти тысяч национальных гвардейцев собрались, чтобы отправиться потребовать у временного правительства отмены декрета и разрешения отборным ротам сохранить их отличительные знаки, а также сохранения прежних кадров. Недовольство буржуев выражалось в самых резких формах, и большинство из них открыто выражали претензию заставить Ледрю-Роллена выйти в отставку.
Первый отряд национальных гвардейцев в мундирах подошел к городской ратуше среди пренебрежительного молчания народа; за ним вскоре показался другой отряд. Народ опасался, чтобы временное правительство не было вынуждено уступить насилию, и помешал второму отряду добраться до городской ратуши. Вскоре прибыл со своим штабом генерал Куртэ и предложил национальным гвардейцам разойтись, сдержанно упрекал их в нарушении порядка, который они должны были охранять.
В это время Араго и Ледрю-Роллен прибыли в карете на площадь городской ратуши. Как только их заметили, из рядов национальной гвардии раздались крики: «Долой Ледрю-Роллена!» Араго попытался предупредить опасность.
— Что же, забываете вы, — оказал он одному из наиболее исступленных национальных гвардейцев, — что здесь был убит Фулон?
Ему удалось пробраться с Ледрю-Ролленом в здание ратуши. Депутация национальных гвардейцев пошла туда вскоре за ними.
Араго и Арман Марраст приняли ее с нескрываемой досадой людей, видящих, что их партия компрометирует себя неудачным ходом. Они жаловались, что национальная гвардия не питает к ним доверия и провоцирует своим поведением народную контр-манифестацию, которую очень трудно будет умиротворить.
Национальные гвардейцы вернулись по своим домам с этим отеческим нагоняем, провожаемые насмешливыми шутками народа, забывшего при этом, что было преступного в этой манифестации. Он видел лишь ее забавную сторону и назвал этот день именем «медвежьих шапок».

2010-06-23 в 20:14 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Луи Менар - товарищ действительно проницательный, и болевые точки, т.е. противоречия революции 1848 указывает совершенно правильно.
Давайте послушаем еще и историка, специально занимавшегося этим периодом, -

Любовь Авксентьевна Бендрикова
Экономический кризис и рабочее движение накануне Февральской революции во Франции
В сб. «К СТОЛЕТИЮ РЕВОЛЮЦИИ 1848 ГОДА» под ред. проф. Б.Ф.Поршнева и доц. Л.А.Бендриковой. Второе издание. М.: изд-во МГУ. 1949


2010-06-25 в 06:45 

Синяя блуза
"Девятое термидора Луи Блана".
"«Луи Блан, выброшенный из состава временного правительства, изгнанный из Люксембурга и став в виду самого факта подобного преследования идолом и красноречивым Мазаниелло двух или трехсот тысяч праздных и фанатизированных парижских рабочих, был бы гораздо более опасным элементом беспорядка, чем Луи Блан, проповедующий в Люксембурге, сдерживаемый своей солидарностью с правительством и сдерживающий рабочие массы в фантастическом кругу, из которого он им не давал выбраться. " (сам сознался, однако)
Никогда не любил Ламартина. но все-тки не думал, что он настолько гадина...

2010-06-25 в 06:54 

Синяя блуза
Ладно, давайте, товарищи граждане коллеги, перенесемся из Франции за Рейн.

Евгения Акимовна СТЕПАНОВА
МАРКС И ЭНГЕЛЬС В ПЕРВЫЕ МЕСЯЦЫ РЕВОЛЮЦИИ 1848—1849 годов
В сб. «К СТОЛЕТИЮ РЕВОЛЮЦИИ 1848 ГОДА» под ред. проф. Б.Ф.Поршнева и доц. Л.А.Бендриковой. Второе издание. М.: изд-во МГУ. 1949


Маркс и Энгельс в Брюсселе
Маркс и Энгельс в Париже
«Требования Коммунистической партии в Германии»
Приезд Маркса и Энгельса в Кёльн. Основание «Новой Рейнской газеты»
Политическая платформа «Новой Рейнской газеты»
Борьба «Новой Рейнской газеты» против иллюзий мелкобуржуазной демократии
Критика предательской политики немецкой буржуазии
Борьба «Новой Рейнской газеты» против национального гнета
Критика Франкфуртского и Берлинского национальных собраний. Борьба «Новой Рейнской газеты» за революционную диктатуру народа
Тактика Маркса и Энгельса по отношению к демократам. Вступление в Кёльнское демократическое общество
Маркс и Готшальк
Маркс и Стефан Борн

2010-06-25 в 15:11 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
Никогда не любил Ламартина. но все-тки не думал, что он настолько гадина...
Синяя блуза это-то как раз, по-моему, предсказуемо и очевидно. "Эмо", в т.ч. "поэты" - они часто кажутся и стараются показаться "не от мира сего", но в деле интриг и пакостей себя чувствуют как рыбы в воде.

2010-06-25 в 15:15 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
Но мы, действительно, не о них в первую очередь.

Предлагаемый сборник статей и материалов, относящихся к революции 1848-49 гг. в Средней Европе, должен был выйти в издании Германской Коммунистической партии. События прошлой осени в Германии, повлекшие за собой переход партии на нелегальное положение, задержали выход сборника в Германии. Но он имеет громадный интерес не только для немецких читателей. У нас еще нет такой книги, которая при небольшом размере сумела бы так хорошо передать дух эпохи 48-49-го годов, как эта небольшая хрестоматия, составленная для немецких рабочих. (из предисловия переводчика)

РЕВОЛЮЦИЯ 1848 года
статьи, письма, стихотворения

Перевод с немецкого и предисловие Н.Н.Попова
М.: государственное издательство. 1924. 130 с.


Предисловие

Из манифеста Коммунистической партии
Требования Коммунистической партии в Германии
Прокламация левой группы учредительного собрания
Из обращения Центрального Комитета к Союзу Коммунистов
Так называемому германскому королю в Берлине

Величайший негодяй Германии

Франц Меринг (27.02.1846 — 29.01.1919)
1848 год
Баденский поход


Жорж Ренар [с этим гражданином вы еще встретитесь в монографии Л.Бендриковой]
Февральская революция в Париже
Мартовские бои в Берлине

Михаил Александрович Бакунин, письма к Георгу Гервегу (апрель, лето, декабрь 1848 г.)

Герман Фердинанд Фрейлиграт (17.06.1810 — 18.03.1876)
Воззвание мертвых к живым
Вена

Фердинанд Лассаль (11.04.1825 — 31.08.1864)
Пассивное сопротивление
Позор прусской юстиции

Карл Генрих Маркс
Июньский бой парижского пролетариата
Воззвание демократического конгресса
Новый 1849 год

Фридрих Энгельс
Июньский бой в Париже
Маркс и "Новая Рейнская Газета"
Рейнская Пруссия

Генрих Гейне
Кобес I
Михель после марта

Карл Август Реккель (1.12.1814 — 18.06.1876)
Женщины во время революции
Кампания за имперскую конституцию

Павел Фрёлих (7.08.1884 — 16.03.1953)
Германская с.-д. и революция 1848 года

Георг Фридрих Рудольф Теодор Гервег (31.05.1817 — 7.04.1875)
18-е марта 1873 года

2010-06-29 в 14:31 

Без диплома
Круглое невежество - не самое большое зло: накопление плохо усвоенных знаний еще хуже (Платон)

Ламартин и Мари contre Луи Блана и Альбера ,
или "История Национальных мастерских"

Лишить нас симпатии народа пытались тщетно, а чтобы сделать нас ненавистными в глазах буржуазии, приписали Люксембургу создание национальных мастерских, — новая гнусная ложь, которой не поверит никто из тех, кто читал мои произведения, но которую считали возможным использовать, преподнося ее людям невежественным.
5 июля 1848 г. Франсуа Араго, бывший член временного правительства, предстал пред следственной комиссией, и на вопрос о национальных мастерских он ответил: «организацией национальных мастерских занимался г-н Мари».
И действительно, Мари организовал эти мастерские, управление которыми было им поручено некоему Эмилю Тома, забавному субъекту, вульгарному сокрушителю идей, которых он не способен был понять, и не перестававшему нападать на меня. И вот этот Тома в своем показании от 28 июля 1848 г. сказал: «Мне никогда не приходилось говорить с Луи Бланом, я с ним не знаком». И затем он прибавил: «В то время как я заведывал мастерскими, я виделся с Мари каждый день, часто даже два раза в день; один только раз я встретился с Ламартином, но никогда не встречался ни с Ледрю-Ролленом, ни с Луи Бланом, ни с Флоконом, ни с Альбером».
В своем показании от 28 июля 1848 г. директор национальных мастерских уже сказал: «Я всегда действовал вместе с парижской мэрией, борясь против влияния Ледрю-Роллена, Флокона и других. Я был в открытой вражде с Люксембургом и открыто боролся с влиянием Луи Блана».

Известно, в какой мере г.Мари был враждебен моим воззрениям, с какой горячностью он тайно стремился их побороть. Каким же образом можно после этого допустить, чтобы он сам употреблял государственные средства для их применения? И действительно, трудно представить себе нечто более противоположное индустриальному режиму, развитому в «Организации труда», чем режим национальных мастерских, которыми управлял Эмиль Тома под ответственностью Мари.
Социальные мастерские, в том виде, в каком я их предложил, должны были группировать рабочих одной и той же профессии.
Национальные мастерские, управляемые г-ном Мари, набирали без разбора рабочих всех профессий, которых заставляли производить одну и ту же работу.
В социальных мастерских, предложенных мною, рабочие должны были работать при денежном участии государства, но за свой собственный счет, с целью извлекать общую выгоду, т.е. со страстью личной заинтересованности в соединении с мощью ассоциации и с честолюбием организации.
В национальных мастерских, управлявшихся г-ном Мари, государство участвовало лишь как предприниматель, а рабочие являлись лишь наемниками. И так как в них велась только работа бесплодная, издевательская, к которой большинство рабочих оказывалось совершенно неспособными, участие государства сводилось лишь к бесполезной трате денег, жалованье служащим являлось лишь премией лености, а заработная плата — скрытой милостыней.
Социальные мастерские, предложенные мною, являлись семьями работников, объединенных узами самой тесной солидарности, семьями, заинтересованными в производительности своего труда и, следовательно, в его выгодности.
Национальные мастерские, управлявшиеся г-ном Мари, были лишь бестолковым сборищем пролетариев, которых только кормили, не умея их производительно занять, и которые должны были жить без какой-либо связи между собою, кроме военной организации, с начальниками, которых называли странным и характерным именем: бригадиры!
=-=-=
Не подлежит сомнению, что в центральной администрации национальных мастерских было больше служащих, чем нужно было для выполнения текущих работ. Но, нужно сказать, меня на каждом шагу забрасывали просьбами о работе, поддержанными рекомендациями, значительная часть которых являлась приказами, ибо они исходили от моих начальников. Целые толпы старых республиканцев, февральских бойцов, друзей и товарищей чиновников, направлялись ко мне со всех сторон, и на всякое мое возражение, что у меня и без того слишком много народа, мне отвечали: «Постарайтесь устроить этих людей, мы обязаны им услужить, мы не можем их оставить умирать с голоду, и у нас нет никакой работы для них. Их нельзя зачислить в списки безработных рабочих, не вызвав всеобщего недовольства, — постарайтесь создать для них какие-нибудь новые должности».
Мари ...прислал мне приказ, и я охотно ему подчинился и создал для этих людей должности выплачивающих агентов, обязанности которых состояли в наблюдении за расходованием сумм в каждой бригаде по повседневной выдаче заработной платы и по наблюдению за физическим и моральным положением рабочих у себя на дому.
У нас и без того хлопот полон рот, чтобы заставить Луи Блана довольствоваться своими речами и не давать ему перейти к действиям. Пытаться сделать больше было бы неблагоразумно.


Луи Блан
ЛЮКСЕМБУРГСКАЯ КОМИССИЯ

Эмиль Тома
(1822 - 1880)
НАЦИОНАЛЬНЫЕ МАСТЕРСКИЕ


2010-06-29 в 14:34 

Березовый сок
Вопреки видимости, именно зима — пора надежды (Ж.Сесборн)
Энциклопедия Революции 1848 года (англ.язык)
там есть справки по персонажам

2010-06-29 в 15:08 

Березовый сок
Вопреки видимости, именно зима — пора надежды (Ж.Сесборн)
Национальные мастерские

2010-06-30 в 10:51 

Директор театра
Чем больше артист, тем больше пауза!
Березовый сок спасибо за находку, юная гражданка!

Между прочим, заметили ли вы, граждане коллеги, что Тьер предлагал, в бытность свою в течение получаса министром луи-Филиппа, в точности то самое средство, которое он осуществил в 1871 году, - бежать из Парижа и сформировать правительство в Бордо, подготовить подвижную гвардию и атаковать Париж?.. Как там Маркс говорит, история повторяется однажды в виде трагедии, другой раз в виде фарса. Это неверно - повторяется и в виде трагедии. Но повторяется.

2010-06-30 в 10:52 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Могли б склонять колени, - несли б земной поклон;
Могли б еще молиться, - за Вену был бы стон!
Но все мы разучились твердить молитв обряд, -
Для нас лишь те достойны, кто, не склонясь, стоят!
Те руки нам милее, что меч и штык несут!
И те уста священней, что гимны битв поют!
К чему скулить покорно? Мужчины в горны битв!
В кулак сжимайте руки не для пустых молитв!
Молитвенные позы утратили свой вес, -
Сжимайте левой ножны, а правою эфес.
Хватайте левой крепко рабов и подлецов,
Клинок взметайте правой - и каждый будь готов!
Восстанье великанов, могучая борьба
За Вену только это - достойная борьба!
Германия, восстань же! Но не туда твой взгляд,
Где в красном доломане летит стремглав кроат,
Где берега Дуная трясутся от копыт,
Где на собор Стефана атаки дым летит,
Где из мортир славянских брандкугелей пожар, -
Нет, не туда, германец, ты направляй удар!
Нет, не туда на помощь, на выручку иди, -
Спасая Вену, дома на площадь выходи!
Очисть от хлама дом свой! И защищай его!
Чтоб Елачича сбросить, сбрось прежде своего!
На севере ударишь, до юга донесет;
Пусть наш склонится Ольмюц, и Ольмюц вслед падет.
Уж осень наступила, за ней идет зима!
Германия, восстань же! Возьмись за ум сама!
Грохочут паровозы, стрекочет телеграф,
А ты покорно дремлешь и не бежишь стремглав!
Дерется Вена на смерть, - ты, как скала, стоишь,
Лишь жалостное "браво!" трусливо ей кричишь!


Фрейлиграт

2010-06-30 в 10:55 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"

Ревекка Абрамовна Авербух
Рабочее движение в Вене в августе 1848 года
В сб. «К СТОЛЕТИЮ РЕВОЛЮЦИИ 1848 ГОДА» под ред. проф. Б.Ф.Поршнева и доц. Л.А.Бендриковой. Второе издание. М.: изд-во МГУ. 1949


2010-06-30 в 15:04 

Nevile
Моя шляпа, господа, ни с кем не подписывала контракта
Леди и джентльмены, я нашел тоже старую книжку. Интересная она не только тем, что относится к теме революций 1848 года.

ДАЛТОН-ПЛАН В РУССКОЙ ШКОЛЕ
Под редакцией И.С.Симонова и Н.В.Чехова. Вып.II. (Год работы по Далтон-плану в трудовой школе II-й ступени). Цена 1 р. 70 коп.

ИЗ ОТЗЫВОВ ПЕЧАТИ:
«Книжка чрезвычайно ценная и полезная, т.к. содержит массу серьезного материала, как результата практической проработки и проведения в жизнь очень интересного новшества в области педагогической мысли в русской школе» («Просвещенец», № 17, 1925 г.).
«Познакомиться с опытом Ленинградских педагогов школы № 98 следует всем нашим учителям II-й ступени. («Вопросы Просвещения», Ростов-на-Дону, № 2, 1926 г.)
«Рассматриваемая книга интересна и ценна тем, что она рассказывает об опыте всей школы и о всей ее работе, взятой в целом» («Вопросы Просвещения», Тверь, № 4, 1926 г.).
«Книга должна послужить образцом для расширения и углубления работы в этом направлении... Материал изложен доступно, читается легко и с большим интересом... Все типы школ, проводящих в жизнь Далтон-план, найдут в ней ценные указания» («Коммунистическое Просвещение», № 6, 1925 г.)
«В общем, перед нами живая и бодрая картина школы, начиная с внешней обстановки кончая внутри сущностью системы...» («Путь школы», № 4, 1925 г.)

Серия книжек под общим заглавием: «Рабочая библиотека по Далтон-плану» обязана своим происхождением тем затруднениям, с которыми встретилась группа преподавателей Рабфака имени Бухарина в Москве при подборе литературы, пригодной для слушателей Рабфака в проработке курса истории классовой борьбы. Оказалось, что нет никаких книг, которые коротко и просто излагали бы исторический материал в наиболее важных темах курса.
Правда, в последнее время выходит много различных хрестоматий по истории классовой борьбы в России и в Западной Европе. Кроме статистического материала и документов эпохи, они содержат по большей части выдержки из работ Покровского, Рожкова, Туган-Барановского, Маркса, Энгельса, Ленина и др., — выдержки интересные и содержательные, но написанные подчас недоступным для малоподготовленного читателя языком и несвязанные одна с другою общей нитью. А между тем, всякое непонятное слово, не совсем оправданный переход мысли представляет для такого читателя огромные, трудности. Кроме того, эти книги неудобны своими размерами, давая материал на нескольких сотнях страниц, а иногда и не в одном томе, в то время как важно выбрать немногое, наиболее существенное, чтобы не перегружать читателя. Выбор соответственного материала из этих книг весьма труден. Приходится выбирать несколько отрывков, выбрасывая остальное, как балласт, хотя бы там и был вкраплен ценный материал.
Наши книжки идут другим путем. Мы в основу кладем цельную, самостоятельную статью, по возможности избегая слов и выражений, которые могли бы составить препятствие в работе, или же объясняя такие слова. В статью вкраплены в небольшом количестве материалы, статистические данные, выборки из современников, которые должны давать более отчетливое представление о тех моментах, которые затронуты в статье. Книжка рассчитана на читателя, ищущего серьезного содержания, но в незамысловатой форме.


Как помню, мы тоже учились по похожему методу. У нас были хрестоматии по всем, практически, предметам, включая историю. Как правильно говорит мистер Marty Larny, это было очень полезное новаторство советской исторической школы. Я вот жалею, что сейчас преподают в школе - вообще беспредметно, с историческими источниками работать не учат совсем. :(

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ РАБОТЫ ПО ДАЛТОН-ПЛАНУ
Лабораторный метод в применении к истории классов борьбы
под редакцией К. В. СИВКОВА

М. М. АЙЗЕНШТАТ
РЕВОЛЮЦИЯ 1848 г. ВО ФРАНЦИИ
История Франции 1-ой половины XIX века

Л.: ИЗДАТЕЛЬСТВО «БРОКГАУЗ-ЕФРОН». 1927



Излагая историю революции 1848 г. во Франции, мы начали свое изложение с 1815 г., полагая, что иначе связь событий была бы неясна. Особенное внимание мы обращали на изложение экономической истории и потому Июльская монархия занимает почти половину книги.
Мы считали необходимым вкратце коснуться французского утопического социализма, хотя и сознаем, что усвоение его по столь краткому материалу представляет большие трудности.
Особенно много материалов взято нами из произведений трех современников 1848 г., наблюдавших события вблизи: Токвиля, тонко разбирающегося в классовых противоречиях и учитывающего их в пользу буржуазии, Герцена, которого впечатления от французской революции 1848 г. оттолкнули от европейской культуры и привели к народническому социализму, и Маркса, который разбирает французские события 1848 г. с точки зрения их классового содержания и интересов пролетариата.

Вопросы, на которые надо найти ответы. ИМХО, все логично, последовательно.

I. Реставрация и Июльская монархия.
1. Какие причины привели к восстановлению во Франции в 1815 г. королевской власти?
2. Какие классы господствовали во время Реставрации и как было организовано управление страной?
3. Кем была произведена революция в 1830 г. и кто завладел властью?
4. Почему во Франции после Июльской революции не была установлена республика?
5. Каким классам принадлежала власть во время Июльской монархии и как они использовали свою близость к правительству?
6. Какова была таможенная политика Июльской монархии и как она отражалась на развитии французской промышленности?
7. Из чего можно заключить о росте торговли и промышленности во Франции в 1815—1848 г.г.?
8. Каков был по своему составу рабочий класс Франции этого периода?
9. В каком положении находилось сельское хозяйство и крестьянство перед 1848 годом?
10. В чем состоят главные идеи французских социалистов 30-х—40-х годов и почему их называют утопистами?
11. Каково было в это время положение промышленной и мелкой буржуазии и почему эти группы находились в оппозиции?

II. Февральская революция
1. Как произошла февральская революция и почему она привела к республике?
2. Как составилось Временное Правительство и чьи интересы оно представляло?
3. Что было сделано для рабочего класса в феврале и марте 1848 г.?
4. Почему социалистические попытки рабочего класса были обречены на неудачу?
5. Какие меры принимало Временное Правительство в отношении крестьян и как крестьяне относились к революции?
6. Кого послала Франция в Учредительное Собрание?
7. Как относились парижские народные массы к Учредительному Собранию и чего они добивались 15 мая?
8. Какие причины вызвали июньское восстание?
9. Какие выводы из июньского восстания делают Маркс и Токвиль?
10. К кому переходит власть после июня и какие меры принимает новое правительство?
11. Какую конституцию выработало Учредительное Собрание?
12. Кто избрал президентом Луи-Наполеона?
13. Какие уроки вынес рабочий класс из революции 1848 г. во Франции (Самостоятельные выводы на основании всего проработанного материала).


ОГЛАВЛЕНИЕ
I. Реставрация и Июльская революция
II. Июльская монархия.
а) Торговля и промышленность
Железнодорожное строительство Июльской монархии
Государственные финансы и спекуляция во время Июльской монархии
б) Сельское хозяйство и крестьянство
Задолженность французского крестьянства
в) Утопический социализм и рабочее движение 30-х и 40-х годов
III. Положение отдельных классов и их настроение перед 1848 г.
IV. Февральская революция
а) Образование Временного правительства
б) Мероприятия Временного правительств в пользу рабочих.
в) Отношение к революции буржуазии и крестьянства
Крестьянство и 45-сантимный налог
Париж и провинция
V. Учредительное собрание и Июньские дни
Из какого классового источника приходят и «придут» Кавеньяки
VI. Конституция 1848 г. и Луи-Наполеон Бонапарт
Противоречия конституции 1848 г.

p.s. "В этот период земля для большинства населения служит единственным верным помещением капитала: землю покупает и буржуа, который не привык еще покупать акций железных дорог и других предприятий, и которому земля дает вес в обществе и право быть избранным в парламент." Специально выписал, к той дискуссии о марксизме, точней, к той теме, где говорилось о столкновении интересов классов, и почему при капитализме "земельный вопрос" остается актуальным.

2010-06-30 в 21:44 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Я могу только высказать огромную благодарность, но мало чем помочь.
Георг Гервег в Литературной энциклопедии.
Есть книга: Т.С.Николаева, Поэзия немецкой революции 1848 года. Изд. Саратовского университета, 1961. 164 стр. Она может быть интересна?

2010-06-30 в 22:53 

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
Т.С.Николаева, Поэзия немецкой революции 1848 года. Изд. Саратовского университета, 1961. 164 стр. Она может быть интересна?
С-Нежана конечно!

Еще что относится к немецкой и австрийской литературе того времени:
словарная статья З.Венгеровой о Фрейлиграте (почему-то на ФЭБ ее нет, а в вики есть)
немецкая литература 1830—1848 гг. (ЛЭ)
С.Тураев. НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА ОТ РЕВОЛЮЦИИ 1848—1849 гг. ДО ОБЪЕДИНЕНИЯ ГЕРМАНИИ
его же. АВСТРИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА, перв.пол. 19 в.

2010-07-01 в 10:30 

L del Kiante
«Moi aujourd’hui et moi tantôt, sommes bien deux»
"В этот период земля для большинства населения служит единственным верным помещением капитала: землю покупает и буржуа, который не привык еще покупать акций железных дорог и других предприятий, и которому земля дает вес в обществе и право быть избранным в парламент." Специально выписал, к той дискуссии о марксизме, точней, к той теме, где говорилось о столкновении интересов классов, и почему при капитализме "земельный вопрос" остается актуальным.
правильно выписали, синьор Nevile. Без этого действительно непонятно, ради чего и почему все эти внутри формационные революции 19 века.

2010-07-01 в 10:41 

L del Kiante
«Moi aujourd’hui et moi tantôt, sommes bien deux»
Иллюстрации, к разным материалам.

Эпизод в Шато д'О (февраль 1848)
Народ в Тюильри (февраль 1848)
Не знаю точно, что это за вселенская демонстрация...
В защиту Польши и против "медвежьих шапок"

Дело было в Германии

2010-07-01 в 12:24 

Я и моя собака
Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером /Лабрюйер/

КУЛЬТУРНО-БЫТОВЫЕ ОЧЕРКИ ПО МИРОВОЙ ИСТОРИИ
СЕРИЯ Б. ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ. № 7
Под редакцией В.К.Никольского и приват-доцента А.А.Сидорова

Сергей Данилович Сказкин
СОРОК ВОСЬМОЙ ГОД во ФРАНЦИИ
(февраль-июнь)

М.: книгоиздательство «Практические знания». 1918


I. Франция перед революцией 1848 года
II. Революционные дни. 22-24 февраля
22 февраля. Да здравствует реформа! Долой Гизо!
23 февраля. День национальной гвардии
24 февраля. Да здравствует республика!
III. Первые дни республики. Временное правительство. Луи Блан
IV. Право на труд. Организация труда. Национальные мастерские. Люксембургская комиссия. Финансовые меры правительства
V. Март и апрель 1848. Медвежьи шапки и рабочие картузы. Победа или поражение? Буржуазия идет в наступление
VI. Учредительное собрание. Франция побеждает Париж. 15 мая. Новое поражение пролетариев
VII. Июньские дни. Конец революции
VIII. Итоги революции


Старая орфография, поэтому текст не распознан.

2010-07-01 в 12:29 

Я и моя собака
Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером /Лабрюйер/
Луи Блан, Гарнье-Пажес и Марраст
"Христианский социализм" (плакат, мне кажется, более позднего времени?)
Предвыборный плакат социалистов-демократов (Лагранж, Распайль, Прудон, Луи Блан, Ледрю-Роллен, Барбес, Пьер Леру, Коссидьер)

"Гора" 1848 года

2010-07-01 в 20:06 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
Спасибо вам, граждане коллеги!

Мистер Nevile, без всяких скидок "на время", методически в этой книжечке все верно. И представлены точки зрения современников с разных сторон баррикады.

URL
2010-07-01 в 20:24 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
Луи Блан в цвете и в масле . Т.е. я не уверена, что картина написана именно маслом, но по эл.копии похоже. Портретист - Пьер Дюпюи (1833-1915), портрет датирован 1880 годом.

Что касается Ламартина. Почему-то он мне изрядно напоминает Лафайета. А на счет поэтов - записных интриганов - ха, да кто бы сомневался.

URL
2010-07-01 в 20:32 

Синяя блуза
Тьер предлагал, в бытность свою в течение получаса министром луи-Филиппа, в точности то самое средство, которое он осуществил в 1871 году, - бежать из Парижа и сформировать правительство в Бордо, подготовить подвижную гвардию и атаковать Париж?..
А Кавеньяк топал на него ногами и орал, что расстреляет.
Директор театра там и Жюль Симон отметился, и др.

Л.Блан. Мне не очень понятно, почему его так пинал Ленин. "Луиблановщина" - это ограниченность, конечно, но соглашательство, ИМХО, означает нечто иное. Тут же явно была трудная дилемма, про которую сам Л.Блан и рассказывает, и явно была подстава со стороны Временного правительства.

2010-07-01 в 20:52 

Синяя блуза

Проф. Александр Иванович МОЛОК
ИЮНЬСКИЕ ДНИ 1848 года в ПАРИЖЕ
Редактор М.А.Барг
М.: ГОСУДАРСТВЕННОЕ УЧЕБНО-ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР. 1948


Введение
Глава I. Франция тридцатых и сороковых годов
Глава II. К новой революции
Глава III. Революция 22—24 февраля 1848 года
Глава IV. Временное правительство
Глава V. Классовая борьба в марте и апреле 1848 года
Глава VI. Учредительное собрание и начало открытой реакции
Глава VII. Накануне решающей битвы
Глава VIII. Восстание 23—26 июня 1848 года
Глава IX. Белый террор
Глава X. Порядок царствует в Париже!
Глава XI. Отклики за границей
Глава XII. От Второй республики к Второй империи
Глава XIII. Уроки июньских дней
Литература

"Я посетил несколько мастерских в предместьи Сен-Марсо и увидел, что читают рабочие, самая здоровая часть низшего класса. Именно, я нашёл там несколько новых изданий речей старого Робеспьера, а также памфлетов Марата, изданных выпусками по 2 су, «Историю революции» Кабе, ядовитые пасквили Корменена, сочинение Буонарроти «Учение и заговор Бабефа»" (Гейне)

И кстати, в этой книжке, как и в других, ясно сказано, на какой стороне баррикад были люмпены - на правительственной, а не на стороне рабочих-повстанцев. Потому что именно из них формировалась подвижная гвардия, из которой Ламартин и Ко сделали себе щит.
См., например, у Герцена:
«После бойни, продолжавшейся четверо суток, наступила тишина и мир осадного положения; улицы были ещё оцеплены, редко-редко где-нибудь встречался экипаж (или человек); надменная национальная гвардия, с свирепой и тупой злобой на лице, берегла свои лавки, грозя штыком и прикладом; ликующие толпы пьяной мобили ходили по бульварам, распевая «Умереть за отечество»; мальчишки 16—17 лет хвастались кровью своих братии, запёкшейся на их руках; на них бросали цветы мещанки, выбегавшие из-за прилавка, чтобы приветствовать победителей. Кавеньяк возил с собой в коляске какого-то изверга, убившего десятки французов. Буржуазия торжествовала. А дома предместья св. Антония ещё дымились; стены, разбитые ядрами, обвалились; раскрытая внутренность комнат представляла каменные рамы; сломанная мебель тлела, куски разбитых зеркал мерцали. .. По бульварам стояли палатки, лошади глодали бережёные деревья Елисейских полей, на площади Согласия везде было сено, кирасирские латы, сёдла; в Тюльерийском саду солдаты у решётки варили суп...
Прошло ещё несколько дней, и Париж стал принимать обычный вид толпы праздношатающихся снова явились на бульварах; нарядные дамы ездили в колясках и кабриолетах смотреть развалины домов и следы отчаянного боя... Одни частые патрули и партии арестованных напоминали страшные дни».
Осерчалые лавочники и мобили забрались в чей-то погреб - гравюрка-то со-временная, 1850-х годов

2010-07-01 в 21:25 

...чужой среди своих
Александр Иванович свою книгу писал во многом по мотивам переводной книги, сам же он и редактировал перевод. Кстати, о "господствующей идеологии" - еще раз наглядно убеждаемся, что в первые два десятилетия советской власти издавалась литература по истории, весьма и весьма далекая от марксистской.

Автор — видный французский архивист (по ссылке список его основных работ и качалка), несомненный знаток эпохи — сумел, на сравнительно немногих страницах и в довольно популярной форме, дать живую и достаточно полную картину восстания, проследить все перипетии уличной борьбы, кипевшей в Париже в течение четырех дней (23—26 июня).

Шарль Шмидт
(1872-1956)
ИЮНЬСКИЕ ДНИ 1848
Перевод с французского М.К.Гринвальд
Предисловие к русскому изданию А.И.Молока
Л.: Прибой. 1927


Предисловие
Введение
Глаза I. Пороховая бочка
II. Взрыв. Пятница 23 июня
III. Сражение субботы 24 июня
IV. Кровавый праздник Тела господня, 25 июня
V. Конец восстания
Заключение


Почему дрались на улицах Парижа всего несколько месяцев после того, как революция низвергла Луи-Филиппа и провозгласила республику?
Почему в июне 1848 г., как и в феврале того же года, Париж покрылся барикадами?
Почему либеральная буржуазия, сама толкавшая рабочих к первым барикадам, февральским, пришла в ужас, когда увидела, что рабочие самостоятельно строят новые баррикады — июньские?
Наконец, почему так часто и с такой горькой иронией утверждалось, будто февральская революция осуществилась в июне?
Восстание никогда не вспыхивает при ясном небе. Было бы странным заблуждением думать, что на следующий же день после "преждевременно рожденной" революции 24 февраля, когда народ низверг Луи-Филиппа и барикады были сняты, Париж сразу совершенно успокоился на радостях от победы.
Борьба отнюдь не была окончена, она только еще начиналась, и она должна была осуществить стремления к социальной реформе. Народ, прямолинейный в своей логике, ожидал результатов победы, которую он одержал. Напуганная этой победой буржуазия, конечно, хотела оставаться в пределах политической идеологии: она охотно приняла лозунг — демократическая республика, ведь за этим ничего не скрывалось, но она опасалась республики демократической и социальной, которая могла воплотиться в нечто весьма реальное.
И вот, пороховая бочка, опустошенная взрывом 24 февраля, заполняется вторично. В течение трех месяцев, последовавших за падением старого строя, подготовляется новый взрыв, который оказался в самом деле страшным, "самым сильным и необычайным за всю нашу историю".


Пишет Шмидт с чисто литературной точки зрения неплохо, образно, местами ядовито ("Министр делает им смотр, обращается к ним с напыщенной речью, льстит, как умеет льстить министр народу, которого он опасается, дает отеческие советы, в которых явно слышится паника"), местами - гневно.

Если говорить про повторения истории Директор театра
Тьер предлагал, в бытность свою в течение получаса министром луи-Филиппа, в точности то самое средство, которое он осуществил в 1871 году, - бежать из Парижа и сформировать правительство в Бордо, подготовить подвижную гвардию и атаковать Париж?.. Как там Маркс говорит, история повторяется однажды в виде трагедии, другой раз в виде фарса. Это неверно - повторяется и в виде трагедии. Но повторяется.
убийство архиепископа Парижа Аффра тоже совершенно аналогично убийству архиепископа в дни кровавой майской недели 1871 года. Тьеру не впервой.

2010-07-01 в 21:35 

Кибальчиш
Нельзя уставать, товарищи, - отряд не закончил войну


атака Пантеона
бой на улице Пуасоньер

высылка тех, кого не расстреляли в июне

2010-07-02 в 11:08 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново

Луи Менар
ПОСЛЕ ПОРАЖЕНИЯ
Приведено по:
РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА ВО ФРАНЦИИ (февраль—июнь)
в воспоминаниях участников и современников
Серия «ИНОСТРАННЫЕ МЕМУАРЫ, ДНЕВНИКИ, ПИСЬМА И МАТЕРИАЛЫ»
Подбор, перевод, статья и комментарии Е.Смирнова
Москва—Ленинград: ACADEMIA. 1934.



Национальным гвардейцам и солдатам устроили пышные похороны, а трупы рабочих были навалены на телеги, отвезены на кладбище и брошены в общую могилу. В то же время Национальное собрание всячески выражало мобилям признательность отечества, глава исполнительной власти собственноручно прицеплял им ордена, буржуазия шумно приветствовала их, женщины аристократии забрасывали их цветами и становились их маркитантками, входя в их бараки и казармы, ухаживая за ними, как некогда их матери ухаживали за казаками. Отметим к чести рода человеческого, что другие женщины приходили в то же время умолять Национальное собрание дать амнистию побежденным; их в Собрание не допускали.
С тех пор, как Кавеньяк решил пустить в ход армию, он хотел лишь ей одной предоставить честь победы. На следующий же день национальная гвардия была устранена с театра борьбы и размещена в постах, где ей приходилось иметь дело лишь c пленниками. И национальная гвардия, столь малочисленная в пятницу, c воскресенья стала стекаться на сбор. Помощник мэра 11-го округа приписывает это страху. Те, кто не появлялся в дни борьбы в рядах защитников порядка, т.е. почти все пролетарии, были обезоружены. Вновь пришедшие старались заставить забыть свою бездеятельность во время борьбы рвением, c которым они преследовали побежденных. Во множестве раздавались почетные кресты. После февраля народ не хотел никаких орденов. После июньских дней ордена раздавались в таком же большом количестве, как и в первый год царствования Луи-Филиппа, — последние, по крайней мере, не были платою за пролитую кровь. Повсюду организовалась своего рода реакционная полиция. Анонимные доносы, обыски в домах и аресты наполнили тюрьмы, частью опустевшие после казней предыдущих дней. Арестовано было приблизительно двенадцать тысяч человек. Арестовывали главным образом за передовые республиканские убеждения, а чаще всего по мотивам личной неприязни или даже для устранения торговых конкурентов. Аресты производились с беспримерными насилиями и сопровождались дикой бранью, оскорблениями и ударами ружейных прикладов. На улице Сухого дерева национальные гвардейцы арестовали одного мясника, потому что они, по их уверениям, видели его товарища на баррикадах. На Карусельской площади один человек, узнав своего приятеля в толпе пленных, хотел пожать ему руку, и офицер, под командованием которого уводили пленных, схватил его и присоединил к арестованным.
Пленники часто расстреливались в их собственных домах или тут же на улице. На улице Клош-Перш спасавшиеся инсургенты бросили свои ружья в отдушину подвала, в котором скрывался дряхлый дворник, — его схватили и расстреляли в его же дворе. На улице Сент-Катрин расстреляли лакея кафе, потому что в подвале кафе нашли ружье, сброшенное через отдушину. Один дворник, проводив мобильных гвардейцев по всем комнатам дома, в котором они хотели произвести обыск, был расстрелян потому, что мобили нашли его достаточно старым, чтобы умереть. В предместьи Тампля мобильный гвардеец застрелил у казармы национального гвардейца, возвращавшегося к себе домой из своего отряда, несмотря на свидетельство его товарищей, что он только что покинул их ряды. Расстрелы производились и на углу улицы Менильмонтан и улицы Сен-Дени. Во дворе тюрьмы Сен-Лазар было расстреляно около ста человек. Не было, вероятно, ни одной казармы, в которой не производились бы подобные избиения после победы: так, расстрелы производились в казарме Фуан, подле улицы Сен-Жак, в казарме на улице Гре, занятой республиканской гвардией. Один житель этой улицы, беседовавший о коме дантом казармы, воскликнул, услышав ружейный залп:
— Смотрите, — инсургенты, кажется, опять возвращаются.
Комендант ему ответил:
— Этих уже нечего опасаться.
В течение ночи этот житель не раз слышал и другие залпы. На углу улицы Матюрен-Сен-Жак пленники расстреливались мобильной гвардией в подвале разбираемого дома в присутвии нескольких национальных гвардейцев. Одному из последних удалось с опасностью для жизни спасти одного пленника; два других гвардейца схватили его и повели в казарму на улице Турнон; там окрыли дверь подвала, служившего тюрьмою, и оба гвардейца отскочили, когда на них хлынула волна удушливого воздуха, но пленник посмотрел на них с презрением и твердой поступью спустился в подвал.
Неподалеку оттуда, на улице Расина, одному капитану национальной гвардии удалось, взяв их за руки, спасти двух пленников, но когда он вывел их на середину улицы, оба пленника были силою вырваны из его рук другими национальными гвардейцами, один из которых свалил его ударом ружейного приклада. Подобный же факт произошел и на улице Матюрен: один национальный гвардеец сказал двум своим товарищам, ведшим пленника:
— Напрасно трудитесь, расстреляйте лучше эту сволочь.
И тотчас же мобиль выстрелил в упор в пленника. Но мы никогда не кончили бы, если бы хотели рассказывать обо всех таких отдельных убийствах, производившихся в каждом квартале. Люди, совершавшие эти преступления и хваставшие ими в первые дни, ныне прячут свои лица перед теми, которые имели счастье и мужество спасти некоторые их жертвы.

2010-07-02 в 11:09 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
С самого начала инсуррекции в Париж сзывалась национальная гвардия из провинций; она стекалась из самых отдаленных местностей страны. Федерализм, почти задушивший республику 93 года, нанес смертельный удар республике 1848 года. Большинство национальных гвардейцев, стекавшихся в Париж, не ведали, зачем их туда сзывают. Некоторые из них вступали в город с восклицаниями «да здравствует Наполеон!» и думали, что речь идет о том, чтобы восстановить монархию. Ненависть деревенщины к Парижу могла теперь свободно проявляться. Один характерный эпизод этого нашествия варваров имел место на Тюильрийской набережной: национальные гвардейцы пригородов, встретив человека в блузе, арестовали его и собирались расстрелять. Проходивший депутат Национального собрания вырвал его из их рук и пытался им объяснить, что в Париже есть люди в блузах, вовсе не принимавшие участия в инсуррекции. Но лишь только он ушел, человек в блузе был снова схвачен и расстрелян.
В предместьи Сен-Дени национальные гвардейцы из Понтуаза обстреляли роту парижских национальных гвардейцев, потому что большинство из них носили блузы.
Провинциальным национальным гвардейцам поручено было охранять Тюильрийский замок. Около тысячи пленников находились в узком подземельи расположенной на берегу реки террасы. Из всех пленников эти подвергались самым ужасным мукам. Им, правда, выдавали хлеб и воду, но в таком недостаточном количестве, что некоторые из них доходили до того, что пили свою собственную мочу. Зловонная и удушливая атмосфера, царившая в подвале, заставляла пленников подходить к отдушинам ловить струи чистого воздуха. Часовые расстреливали их сквозь отдушины. Один из пленников рассказывал, что был арестован, когда бежал за врачом для своей жены, у которой начались роды. Вспоминая, что оставил ее без всякой помощи, он воскликнул: «Господи, господи!» — и, опустив голову на руки, припал к отдушине. Раздался выстрел, пуля пробила ему голову, и мозг его забрызгал стену.
Раненые и умиравшие падали в смешанную с кровью и зачумленную грязь, доходившую до лодыжек арестованных. К ним привели одного старика, обливавшегося слезами и утверждавшего, что он вовсе не инсургент и что приехал он в Париж повидаться со своим сыном. В ответ на его жалобы один национальный гвардеец прострелил ему плечо, другой уложил его вторым выстрелом, а третий прикончил его пулей со словами: «Теперь я могу по крайней мере похвастать, что пристрелил воробья в его клетке». Труп убитого в продолжение двух часов пролежал на лестнице.
Несколько национальных гвардейцев хотели завладеть ключом от подвала, который находился в руках сторожа. Командир пехотного батальона воспротивился этому, пригрозив им, что в случае упорства, он двинет на них свой батальон. Они ушли. Но вечером, около одиннадцати часов, из подвала вывели двести пленников со словами: «Идите, друзья, подышите свежим воздухом». Известно, что означало это условное выражение. Их выводили группами по три человека под охраной четырех национальных гвардейцев с каждой стороны. Отряд направился к набережной через подъезд павильона Флоры, но, подойдя к мосту, он повернул налево вернулся на Карусельскую площадь через Оранжерейный подъезд. Когда он очутился между маячным фонарем и Нантским отелем, он остановился. Национальные гвардейцы отступили на несколько шагов, взяли ружья на изготовку и открыли огонь. Произошла невообразимая свалка. Пленники падали, и так как национальные гвардейцы продолжали стрелять в темноте, то некоторые гвардейцы оказались ранеными, несмотря на то, что приказано было стрелять с осторожностью.
Тотчас же забили тревогу, и одиннадцать соседних пстов выскочили с ружьями в руках. Солдаты морской гвардии, составлявшие один из этих постов, стали обстреливать отряд пленников и национальных гвардейцев. Те пленники, которые не в силах были подняться, были прикончены ударами штыков; другие пытались бежать, но у выходов выставлены были сторожевые посты, и у всех подъездов их встречали ружейными выстрелами. Некоторые из них сдались офицеру морской гвардии и, вопреки настояниям национальных гвардейцев, требовавших, чтобы их расстреляли, они были отведены в подвалы Национального дворца и в тот подвал, откуда они были взяты. Четверым из них удалось спрятаться в дровяном дворе, расположенном у Лувра, но когда наступил день, женщины донесли на них национальным гвардейцам, которые изрешетили их своими штыками. Расправа с ними продолжалась полчаса; они уже были мертвы, но их все еще продолжали колоть. На следующий день площадь посыпали песком, чтобы скрыть кровавые следы. Так как среди убитых были и национальные гвардейцы, то нельзя было скрыть эту бойню, как скрывали — или полагали, что скрывают — столько других кровавых расправ. Эту бойню приписали случайности — попытке устроить побег.
Пленники, избегшие гибели на Карусельской площади, были отведены — одни в подвалы Тюильрнйекого замка, другие — в Национальный дворец, занятый морской гвардией и национальной гвардией Севра. Из отведенных в Национальный дворец некоторые были расстреляны в одном из дворов, другие были заключены в подвалы, где им пришлосы испытать не мало мучений со стороны морской гвардии. Один из них, потрясенный доносившимися до них разговорами и раздававшимся в соседнем подвале, словно непрестанные удары по телам, гулом, повесился в одном из углов подвала.
Между тем в Тюильри после ухода пленников, уведенных на Карусельскую площадь, в продолжение двух следующих ночей, раздавалась с правильными промежутками барабанная дробь, за которою следовали ружейные залпы, беспорядочные, но сильные, а затем наступало молчание, а за ним окрик: «Часовые, будьте настороже!» Пленники подвалов слышали стоны своих братьев, Многие из них сошли с ума; один повесился. Так как жители квартала стали волноваться по поводу этих ночных ружейных залпов, был издан приписываемый Ламорисьеру приказ не стрелять в пытающихся бежать арестованных, а прикалывать их штыками, — точно можно было бежать сквозь замурованные двери и занесенные решетками окна.
Г. де Корменен, которому поручено было осмотреть тюрьмы, не был в силах спуститься в тюильрийское подземелье, а молодой амбулаторный врач, проведя там четверть часа, заболел. Начали опасаться, чтобы это подземелье не стало очагом тифозной эпидемии Я чтобы она оттуда не распространилась по городу. Пленников вывели и перевели в военную школу. Потерявших рассудок расстреляли. Дверь, пробитую в конце подземелья, замуравили, точно боялись, чтобы нескромный глаз не увидел там следов страшных дел. На стене в ряде мест можно видеть следы пуль.
Передают, что и в военной школе расстреливали пленников. Факт во всяком случае тот, что по ночам несколько раз раздавались ружейные залпы. Пехотный капитан, принимая отряд приблизительно в двести пятьдесят пленников, сказал приведшему их офицеру национальной гвардии, что на следующий день о них больше не будет речи, а когда вели другой отряд пленников по направлению к Мароову полю, один офицер обошел все посты и говорил солдатам, чтоб они не волновались по поводу выстрелов, которые сейчас услышат, — то будут расстреливать пленных.
Когда один пленный лишился рассудка в одном из подвалов военной школы и стал непроизвольно кричать, часовой выпустил несколько выстрелов в столпившихся заключенных. Несколько человек упало. Один пленный, который обязан был сохранением жизни национальному гвардейцу, получил в тюрьме девять ран. Он все же выжил, несмотря на множество ран. В настоящее время он находится в ссылке.
В другом подвале пленники, набитые до отказа в удушающей жаре, без хлеба, без воды, стали жаловаться. Офицер, прогуливавшийся вдоль стены, услышав их жалобы, подошел к отдушине и спросил:
— Кто жалуется?
— Мы голодны, распорядитесь, чтоб нам дала хлеба.
— Подождите...
И он взял из рук часового ружье и выстрелил в отдушину; один пленный упал.
— Кто еще голоден? — издевательски спросил офицер. — Я и ему поднесу...
Среди пленников было очень много раненых; с ними обращались так же, как и с остальными. Те, что находились в больницах, были размещены отдельно и были под охраной национальных гвардейцев с ружьями, на которые надеты были штыки. Под пустяковыми предлогами их переносили с одной кровати на другую из одной палаты в другую, нисколько не считаясь с тем, как отразятся на них подобные перемещения. Некоторые из них были, точно хищные звери, привязаны веревками к своим кроватям. Все это проделывалось по административным распоряжениям свыше и вина в этом падает не на врачей, большинство которых энергично противилось таким распоряжениям. Ясно, что при таком обращении смертность среди раненых инсургентов была намного выше, чем у их врагов. И раненые инсургенты предпочитали в большинстве, когда им удавалось уйти от преследователей, лечиться у себя на дому, где они почти все умирали за отсутствием помощи и медикаментов.
В продолжение восьми дней с лишком в загородных местностях производились розыски по всем направлениям, и люди, которых арестовывали и которых по самым ничтожным признакам причисляли к инсургентам, расстреливались. Восемьдесят пленников расстреляно было на Гренельской равнине. Расстреливали и на монпарнасском кладбище, и около ста человек расстреляли на монмартрских каменоломнях.

2010-07-02 в 11:09 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Переполненность парижских тюрем заставляла все больше и больше опасаться возникновения тифозной эпидемии. От двухсот до трехсот пленников уже погибло от асфиксии в подвалах городской ратуши. Несколько времени спустя пленники были переведены в различные форты в окрестностях Парижа. В первое время эти несчастные оставались иногда до тридцати часов безо всякой пищи. Одежда на большинстве из них превратилась в лохмотья. При их переводе из городской ратуши конвою даны были самые строгие распоряжения: при малейшей попытке к бегству, при малейшем крике кого-нибудь из пленников солдаты, их конвоировавшие, должны были открыть огонь. Носился слух, что при переводе одного отряда пленных эти распоряжения были применены. Мы считаем этот слух неверным, но повсюду, на всем протяжении их пути, жители пригородов осыпали пленных бранью и требовали, чтобы конвой их расстрелял. Они были связаны, как каторжане; некоторые из них принуждены были совершить этот переход босиком.
После их прибытия им приходилось много страдать вследствие неналаженности снабжения мест заключения. В Восточном форте Пенники, переведенные ночью под проливным дождем, в течение целых суток не могли, даже за деньги, раздобыть себе хлеба и воды. На их требования отвечали издевательством и угрозами, на них направляли заряженные пушки. Некоторые из них лишились рассудка, другие умерли через несколько дней. В форте Ронн их заставляли нести всевозможные тяжелые работы — вплоть до мытья полов в квартирах дирекции и в казармах охранявших их мобильных гвардейцев. В пищу им давали лепешки из отрубей и немного супа, вместо постели — четверть вязанки соломы. В Консьержери их заставляли спать на площадке внутреннего двора тюрьмы.
Их вталкивали как попало в холодные н сырые казематы без воздуха и без света. В форте Роменвиль часовой выстрелил в пленника, который молился богу у амбразуры. Это был старец. Он произнес: «боже мой, дочь моя!» — и упал. Его убийца не только не был наказан, но получил награду: его перевели в отборную роту. Другой солдат был брошен в карцер на четыре дня за то, что отказался стрелять в заключенного, стоявшего у решетки, чтобы подышать немного воздухом.
В каземате, в котором держали детей (потому что были пленники моложе тринадцати лет), один из малышей, ухватившийся за решетку отдушины, чтобы подышать воздухом, был опрокинут ружейным выстрелом. В другом каземате того же форта без всякого повода было сделано два выстрела через слуховое окно. Один заключенный был убит. В форте Иври заставили пленников спуститься в каменоломни, где они были по колена в воде. Некоторые там умерли. И эту воду, от которой отказывались даже лошади, давали пить пленникам.
В том же форте, где множество пленников было набито в подвале, один офицер сказал им, что их выведут подышать воздухом, — таков был условный термин, — их повели в глухой подвал и там их расстреляли. Это не помешало «Moniteur» утверждать, что после окончания боев ни один пленник не был расстрелян. Правда, эту экзекуцию рассчитывали сохранить в тайие, ибо солдатам запрещено было рассказывать об этом.
То был последний кровавый эпизод июньского восстания. Расходы, вызванные восстанием, были исчислены в семьдесят гиесть миллионов. Можно было бы прокормить в течение целого года всех парижских рабочих на деньги, израсходованные на то, чтобы их расстреливать.

2010-07-02 в 11:10 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Первым делом Национального собрания после победы было заняться местью побежденным. Еще до окончания боев председатель Национального собрания Севар, тот самый, который выступил с оправданием руанских избиений, составил декрет, по которому приговаривались к ссылке все инсургенты, взятые с оружием в руках. Кавеньяк, со своей стороны, желал, чтобы их судили военным судом. Назначенная по этому вопросу комиссия скомбинировала оба предложения: вождей баррикад она предложила предать военному суду, а остальных сослать без суда. Кавеньяк, полагавший, что его предложение считают слишком жестоким, заявил, что отвергает ту жестокую роль, которую ему приуготовляют в глазах будущих историков. Генерала, повидимому, сильно беспокоит суд потомства; если он при этом хотя бы иногда вспоминает своего брата, то вряд ли кто-либо из его жертв завидует покою его ночей.
В рядах той партии, которая дерзала называть себя Горой, сколько голосов поднялось в защиту побежденных? Их можно по пальцам сосчитать: Пьер Леру и Коссидьер говорили о милосердии о трибуны Национального собрания, а Ламеннэ и Прудон спустя несколько дней высказались в том же духе в печати.
Национальное собрание приняло декрет, на основании которого все принимавшие участие в инсуррекции приговаривались к ссылке в колонии, но не в колонии Средиземноморского бассейна, — ибо Алжир представлялся победителям недостаточно отдаленным и нездоровым, — а вожди и зачинщики инсуррекции предавались военному суду.
По настоянию Пьера Леру разрешено было женам и детям следовать за ссылаемыми в изгнание. Но некий Гюстав де Бомон потребовал, чтобы несчастные женщины и дети ехали туда на свой счет, и несколько дней спустя он был назначен послом в Лондон.
Роялисты торжествовали. Благодаря им благонадежная и умеренная республика заставила забыть не только сентябрьские избиения, но и реакционное бешенство Директории, Консульства и даже Реставрации. Чтобы указать нечто подобное, нужно вернуться к Варфоломеевской ночи и драгонадам.
На одном из последних июньских заседаний Ламеннэ, находясь в кулуарах среди большой группы депутатов, протянул к ним руки и сказал: «Есть бог, который потребует у вас отчета за эти реки крови!» В устах старца и священника эти слова звучали пророчеством. Несколько дней спустя Ламеннэ писал следующие строки:
«Le peuple constituant» («Учреждающий народ», газета Ламеннэ) родился вместе с республикой и прекращает свое существование вместе о нею. Ибо то, что мы имеем, — конечно, не республика, это даже вообще не имеет названия: Париж — на осадном положении, брошен в руки военной власти, отдан заговорщикам, превратившим его в свое орудие; тюрьмы и форты Луи-Филиппа набиты четырнадцатью тысячами пленников, взятых после ужасающей бойни, организованной династическими заговорщиками, ставшими после нее всемогущими; массовые ссылки, такие проскрипции, каких не было в 93 году; законы против права собраний. Фактически уже уничтоженного; порабощение и разорение печати пУтем чудовищного применения восстановленного монархического законодательства; частично разоруженная национальная гвардия, опустошенные ряды народа, снова ввергнутого в нищету, более мрачную, чем когда-либо раньше, — нет, нет, это, конечно, не республика, это сатурналии реакции вокруг ее залитой кровью могилы.
Люди, которые сделали себя ее министрами, ее преданными слугами, не замедлят получить вознаграждение, которое она им предназначает и которое они с лихвою заслужили. Изгнанные с презрением, согбенные под бременем позора, проклятые в настоящем, проклятые в будущем, они сольются с изменниками всех времен там, где гниют омертвелые души и отмершая совесть».
Даже военные суды вынуждены были некоторых обвиняемых оправдать. И так как они учреждены были для разбора дел наиболее виновных, то естественно возникал вопрос, не было ли гораздо больше ни в чем неповинных людей среди ссылаемых без суда. Военные комиссии, разбиравшие их дела, действовали с недопустимой поспешностью и пристрастием. Анонимные доносы допускались в качестве доказательств, и обвиняемые приговаривались к ссылке даже без допросов, без очных ставок со своими обвинителями. В каждом квартале устраивалась своя тайная полиция, являвшаяся как бы агентством для приема доносов. И так как нет ни одного человека, который не имел бы каких-нибудь врагов, то никто не мог быть уверен в завтрашнем дне. Невыход на работу в свой местный легион национальной гвардии, прием у себя друзей слишком поздно ночью или слишком рано утром, проведенная вне дома ночь могли превращаться в политические преступления. В делах некоторых осужденных значился один только пункт обвинения: передовые воззрения. Арестовывали родильниц и паралитиков, в списки подлежащих высылке внесли человека, умершего несколько месяцев тому назад, и другого, который в дни инсуррекции был префектом в одном из департаментов. Один гражданин был осужден за убийство солдата, которому он, наоборот, спас жизнь. Когда мать осужденного и его жена стали протестовать, им сказали, что они должны разыскать человека, который якобы был убит, и лишь случайно удалось им его найти.

2010-07-02 в 11:10 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Наиболее настойчиво заключенные требовали возможности общаться со своими семьями. Им долго отказывали в этом. Вопреки утверждениям Ламорисьера с трибуны Национального собрания, в течение почти двух месяцев после подавления восстания с большим трудом добывались разрешения видеться с заключенными — и то лишь после продолжительных хлопот и при помощи протекции. Иным женам заключенных приходилось по три дня, с восьми часов утра до вечера, простаивать в хвостах, и все же не получить свидания. А если они и получали разрешение, то на такие часы, когда, по распоряжению начальников, вход в форты не допускался.
Заключенные в огромном большинстве своем принадлежали к неимущему классу и были единственной опорой своих семейств. Мысль о предстоящей ссылке угнетала их меньше, нежели нищета, на которую обречены были их близкие. Когда жены и дети заключенных обращались за вспомоществованием в мэрии, они неизменно наталкивались на отказ. Некоторые граждане организовали подписку в их пользу, но комиссар пришел и захватил подписные листы одной из организовавшихся для этой цели групп. Когда разрешения на свидания стали легче выдавать, иные заключенные стали отказывать себе в пище и отдавать свой жалкий тюремный паек своим голодающим женам и детям, приходившим проститься с ними. В тюрьмах производились сборы в пользу семейств наиболее нуждающихся заключенных. Даже солдат трогали иногда эти безмерные страдания. После пыла первых дней они подчас уставали от роли тюремщиков и палачей, и когда это замечали, сменяли гарнизон. И тогда меры предосторожности доводили до того, что в форты командировались полицейские агенты на роли якобы захваченных инсургентов.
От времени до времени, по ночам, уводили группы заключенных, не говоря им, куда их ведут. Их связывали и бросали в вагоны, увозившие их в какой-нибудь морской форт, где они дожидались увоза в назначенное им место ссылки. Среди них были дети моложе тринадцати лет, говорят даже об одном восьмилетнем малыше. Был среди них и один шестидесятилетний старик, имевший два военных креста и пять медалей за спасение погибающих, — всего он спас семьдесят шесть людей.
Иногда женам и детям разрешались прощальные свидания с ссылаемыми. Тогда стоял плач и лились слезы, подкашивавшие твердую безропотность осужденных. Чаще всего их увозили, не оповещая об этом родных. В одном из фортов им назначили свидание на пять часов, но уже в три чаcа утра увели заключенных. Некоторые жены проводили всю ночь на откосах фортов, чтобы поцеловать мужей, когда их будут выводить. Но им запрещали подходить к ним.
*
У новой власти, какова бы она ни была, было легкое средство побудить народ признать себя, — для этого ей нужно было только выступить с предложением амнистии.
Первым заговорил об амнистии Прудон посреди сатурналий террора, под гул бомбардировки предместий. С тех пор эта мысль получила такое широкое распространение, что трудно понять, почему ни один из обоих кандидатов буржуазии не счел нужным взять на себя эту честь. Правда, избирательные агенты Бонапарта обещали амнистию от его имени, и сам он обещал ее как в своих воззваниях, так и в беседе с одним представителем Горы. Поверив этому обещанию и из ненависти к Кавеньяку, часть народа голосовала за Бонапарта, и республиканские голоса слились, таким образом, с голосами объединившихся роялистов.
Но на следующий же день после своего избрания президент, как и следовало ожидать, выступил соперником Национального собрания, и роялисты стали тотчас же требовать его роспуска. Скатываясь от одной подлости к другой, это гнусное собрание дошло до такой степени немощности и беспомощности, что, не будь презрительной поддержки республиканцев, его жертв, одного легкого дуновения достаточно было бы, чтобы его свалить.
А между тем в этот последний момент его агонии что нужно было, чтобы в глазах истории смыть весь позор его поведения во вне, чтобы заставить забыть всю его жестокую тиранию внутри? Доброе слово, слово о братстве, о единении, о забвении. Оно могло дать спесивое название милости тому, что было бы только актом справедливости, и народ, который многое, — быть может, слишком многое, — прощает, не стал бы дожидаться неминуемого наступления дня, когда, он сможет выступить обвинителем и судьею, забыл бы своих расстрелянных братьев, снова увидев своих сосланных братьев.
Но соперничающие между собою власти согласны лишь в одном: в отклонении амнистии. Вопрос о ней сто раз с благородным упорством поднимался в Национальном собрании Лагран-жем, но постоянно отвергался. А в это время Луи Бонапарт высылал в Брест последние партии ссыльных и направлял в каторжные тюрьмы осужденных военными судами.
Ныне партии стоят лицом к лицу. Федерализм всесилен и выступает открыто. У буржуазии бешенство, охватившее ее после победы, уступило место если не жалости и раскаянию, то непрестанному опасению неминуемых репрессий. Газетам реакции каждый день снятся воображаемые заговоры, — это начало искупления. Армия проникнута отвращением и недовольна. Вместо славной пропагандистской войны у солдат в перспективе лишь ремесло жандармов или палачей.
Что до народа, то он, конечно, не смешивает республику с насильниками и вампирами, высасывающими ее кровь. Но если бы на его печати не было намордника, если бы она не была связана и разбита, если бы его клубы не были преследуемы, если бы они не были закрыты и запрещены, если бы его друзья не были заточены в тюрьмах, не были сосланы и изгнаны, он мог бы многое сказать, много справедливых жалоб мог бы предъявить.
То был бы скорбный концерт зловещих стонов, которые доносились бы из венсенских клеток, с брестских и шербургских понтонов, из рошфорской каторжной тюрьмы.
То был бы раздирающий крик стольких жертв, которые вот уже шесть месяцев томятся без суда на зачумленной и сырой соломе, на стоны которых откликается лишь рев морских волн и ночными видениями которых является лишь горькая картина их голодающих семейств. Вот что сделали люди, которые о февраля захватили в свои руки власть. Подлость одних, измена других, и все они в разной мере способствовали гибели революции. Отныне народ будет единственным действующим лицом в революционной драме, и он выступит на сцену лишь тогда, когда пробьет его час. Он отшвырнет провокации своих врагов, и если различные династические котерии призовут гражданскую войну в защиту своих эгоистических интересов, он даст им одним нести ответственность за эту неправедную борьбу.
Он будет в стороне от этой борьбы. Спокойно и бесстрастно будет он взирать на эту бурю, вызванную мелочными интригами и разнузданным честолюбием. Пассивно будет он взирать на протекающий у его ног поток грязи и крови.

2010-07-02 в 11:12 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Ламартин, Кавеньяк и вся свора

*

План парижских баррикад 23-26 июня 1848 года

2010-07-02 в 14:23 

Marty Larny
Я уже забыл вопрос, но, думаю, ответил на него
Слово имеют историки. Сейчас всем современникам (Менару, Блану, Стерну, Марксу) и не-современникам (Шарлю Шмидту и Жоржу Ренару и прочим) 1848 года даст оценку

Любовь Авксентьевна БЕНДРИКОВА
ФРАНЦУЗСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ РЕВОЛЮЦИИ 1848—1849 гг. ВО ФРАНЦИИ
(1848-1968)
М.: ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА. 1969


В книге дан критический анализ работ французских историков от современников революции 1848 г. до историков нашего времени (1968 г.). Историография о революции 1848—1849 гг. связана с рассмотрением трактовки историками различных направлений, общих вопросов классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией, поэтому является актуальной и в настоящее время. Большая часть книги посвящена историографии эпохи империализма, главным образом периоду общего кризиса капитализма. Основная задача автора — не только разоблачить реакционные идеи буржуазной историографии, но и выявить прогрессивные моменты в исследованиях французских историков.

Введение

Глава I. К.Маркс и Ф.Энгельс о французской революции 1848—1849 гг. и контрреволюционном перевороте 1851 г.

Глава II. Французские современники о революции 1848—1849 гг. и контрреволюционном перевороте 1851 г
§ 1. Буржуазно-дворянское направление (А.Ламартин, А.Токвиль)
§ 2. Буржуазно-реформистское либеральное направление (Д.Стерн, А.Бланки, А.Одиганн и др.)
§ 3. Мелкобуржуазное демократическое направление (Луи Блан, Ш.Робен)
§ 4. Революционно-социалистическая историография (Луи Менар)
§ 5. Историография контрреволюционного переворота 1851 г.

Глава III. Буржуазная и революционно-демократическая историография о революции 1848—1849 гг. и государственном перевороте в 60-х годах XIX в.
§ 1. Бонапартистское направление в историографии
§ 2. Буржуазное умеренно-республиканское направление
§ 3. Либеральная буржуазная историография
§ 4. Социалистическая мелкобуржуазная историография (Верморель)

Глава IV. Французская историография о революции 1848—1849 гг. и контрреволюционном перевороте 1851 г. в период перерастания «свободного капитализма» в империализм
§ 1. Буржуазно-дворянское направление
§ 2. Буржуазное республиканское либеральное направление
§ 3. Марксистское направление

Глава V. Французская историография о революции 1848—1849 гг. и государственном перевороте 1851 г. в эпоху довоенного империализма и первой мировой войны (1900—1918 гг.)
§ 1. Общество по истории революции 1848 г.
§ 2. Мировоззрение руководителей Общества (Ж.Ренар, А.Мишель, Э.Левассер)
§ 3. Основные направления работы Общества по истории революции 1848 г. накануне первой мировой войны
§ 4. Буржуазно-умеренная республиканская историография о революции 1848—1849 гг.
§ 5. Французская историография о революции 1848—1849 гг. в период первой мировой империалистической войны

Глава VI. Французская историография о революции 1848—1849 гг. и государственном перевороте на первом этапе общего кризиса капитализма
§ 1. В.И.Ленин о революции 1848—1849 гг. и контрреволюционном перевороте
§ 2. Кризис буржуазной историографии после Великой Октябрьской социалистической революции и попытки его преодоления. Марксистское направление в историографии
§ 3. Идейная направленность Общества по истории революции 1848 г. Деятельность Ж.Ренара
§ 4. Основные направления в разработке истории революции 1848—1849 гг. в Обществе
§ 5. Основные тенденции в изучении революции 1848—1849 гг. и контрреволюционного переворота 1851 г. историками, не входящими в Общество

Глава VII. Французская историография о революции 1848—1849 гг. и государственном перевороте на втором этапе общего кризиса капитализма и в современный период
§ 1. Возрождение Общества по истории революции 1848—1849 гг. и его идейная направленность
§ 2. Международный конгресс историков в ознаменование столетия революции 1848—1849 гг.
§ 3. Марксистское направление и прогрессивные историки в изучении революции 1848—1849 гг. во Франции в связи с ее столетием
§ 4. Основные тенденции во французской буржуазной и социал-реформистской историографии, изданной к столетию революции 1848 г.
§ 5. Французская историография о революции 1848— 1849 гг. и государственном перевороте 1851 г. в современный период

Заключение
Библиография

2010-07-02 в 18:42 

resoner
Не все ли равно, что я делаю. Спросите, что я думаю / Жюль Ренар
Граждане коллеги, позвольте вам предложить книгу - автор, без сомнения, очень хорошо знаком моим сверстникам, особенно университетчикам :) - историка философии или философа истории,

Теодора Ильича Ойзермана.
РАЗВИТИЕ МАРКСИСТСКОЙ ТЕОРИИ НА ОПЫТЕ РЕВОЛЮЦИИ 1848 г.
М.: ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. 1956


ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА I. МАРКСИЗМ И РЕВОЛЮЦИИ 1848 г.
1. Революции 1848 г. и освободительное движение пролетариата
2. Маркс и Энгельс — вдохновители революционно-демократической борьбы масс

ГЛАВА II. РАЗРАБОТКА МАРКСОМ И ЭНГЕЛЬСОМ ТЕОРИИ РЕВОЛЮЦИИ НА ОПЫТЕ 1848—1851 гг.
1. Проблема революции в трудах Маркса и Энгельса периода формирования марксизма
2. Революции — локомотивы истории
3. Борьба классов — движущая сила революции
4. Маркс и Энгельс о различных типах буржуазных революций
5. Основные наброски идеи гегемонии пролетариата
6. Идея непрерывной революции
7. Буржуазные революции и национальный вопрос
8. Маркс и Энгельс о значении внешних, международных условий развития революции
9. Теория революции и вопрос о вооруженном восстании

ГЛАВА III. РАЗРАБОТКА МАРКСОМ И ЭНГЕЛЬСОМ УЧЕНИЯ О ГОСУДАРСТВЕ НА ОПЫТЕ 1848—1851 гг.
1. Проблема государства в трудах Маркса и Энгельса в период формирования марксизма
2. Революции 1848 г. и буржуазная государственная машина
3. Обоснование Марксом и Энгельсом необходимости слома буржуазной государственной машины
4. Дальнейшее развитие учения о диктатуре пролетариата в письме К.Маркса к И.Вейдемейеру

ГЛАВА IV. БОРЬБА МАРКСА И ЭНГЕЛЬСА ПРОТИВ ИДЕАЛИСТИЧЕСКИХ ТЕОРИЙ О РОЛИ ИДЕЙ И РОЛИ ЛИЧНОСТИ В ИСТОРИИ
1. Опыт революций 1848 г. и вопрос о роли идей и роли исторических деятелей
2. Борьба Маркса и Энгельса против идеалистического понимания роли идей в развитии общества
3. Борьба Маркса и Энгельса против идеалистического понимания роли личности в истории

ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Быть может, это не самая лучшая интерпретация взглядов Маркса, но что мне кажется важным, это - попытка показать их становление в зависимости от современных Марксу исторических событий и связь с его общественной и политической деятельностью. Если даже вы покритикуете Т.И.Ойзермана за некоторую прямолинейность и так далее, это уже будет полезным интеллектуальным упражнением.

Текст распознан и вычитан, за исключением ссылок; это бы значительно задержало процесс, без особой нужды, поскольку из текста совершенно понятно, на каких трудах Маркса, Энгельса и Ленина автор строит свои выводы.

2010-07-02 в 18:48 

resoner
Не все ли равно, что я делаю. Спросите, что я думаю / Жюль Ренар
«Да, много ошибались и часто ошибались Маркс и Энгельс в определении близости революции, в надеждах на победу революции... Но такие ошибки гигантов революционной мысли, поднимавших и поднявших пролетариат всего мира над уровнем мелких, будничных, копеечных задач, — в тысячу раз благороднее, величественнее и исторически ценнее, правдивее, чем пошлая мудрость казенного либерализма, поющего, вопиющего, взывающего и глаголющего о суете революционных сует, о тщетности революционной борьбы, о прелести контрреволюционных «конституционных» бредней...»
(В.И.Ленин)
Часто приходит на память при чтении дискуссий, в нашем сообществе и не только ;-)
*
Рассматривая производство в его историческом развитии, основоположники марксизма создавали учение об исторически сменяющих друг друга способах производства, последовательное, прогрессивное развитие которых неизбежностью приводит к коммунизму. Постановка проблемы общественно-экономических формаций закономерно вела к разработке учения о базисе и надстройке. Это было дальнейшим шагом вперед в разработке вопроса о соотношении между материальной и духовной, жизнью людей. Естественно поэтому, что в центре внимания основоположников марксизма в период формирования их взглядов находился вопрос о происхождении идей, а не вопрос об их роли. Энгельс писал по этому поводу: «Маркс и я отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает больше значения экономической стороне, чем это следует. Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отрицали, и не всегда находилось достаточно времени, места и поводов отдавать должное и остальным моментам, участвующим во взаимодействии».
Материалистическое понимание истории нисколько не отрицает существования идеальных побудительных мотивов, не отрицает, следовательно, и того, что присущие человеку чувства, страсти, влечения, убеждения, идеи так или иначе направляют, стимулируют поведение людей, являются определенными двигательными силами, наличие которых отличает общество от природы.
*
В основе буржуазно-объективистской концепции {Прудона} лежит метафизическое истолкование исторической необходимости и анархистское понимание природы государственной власти. Историческая необходимость представляется Прудону абсолютной, независимой от условий, места и времени неизбежностью, предопределенностью.
*
…из факта объективной обусловленности поведения мелкобуржуазных лидеров отнюдь не следует, что они были лишены индивидуальности или что эта индивидуальность не проявлялась в их политической деятельности. Материалистический детерминизм, отвергая идеалистические басни о свободной (в смысле независимости от мотивов) воле исторического деятеля, отнюдь не рассматривает последнего как пассивного исполнителя исторической необходимости.
Поведение Ледрю-Роллена, обусловленное положением мелкой буржуазии, Маркс объясняет тем, что Ледрю-Роллен при всем своем интеллектуальном превосходстве над рядовыми представителями своего класса разделял все свойственные им иллюзии и предрассудки. Дело, значит, не сводится к тому, что Ледрю-Роллен — выходец из мелкой буржуазии или сам мелкий буржуа. Идеологи мелкой буржуазии, а таковые имелись и кроме Ледрю-Роллена, отнюдь не были все на одно лицо. Они отличались друг от друга в пределах общей линии поведения, воплощая в себе разные стороны, различные ступени развития своего класса, по-разному понимая и истолковывая положение и задачи той социальной группы, которую они — сознательно или бессознательно — представляли. Не следует думать, «что все представители демократии на самом деле лавочники или поклонники лавочников. <...> Положение исторической личности в качестве идеолога определенного класса не предопределено, хотя и обусловлено окружающими ее материальными условиями и ее собственным поведением. Тот же Ледрю-Роллен проводил бы совершенно другую политическую линию, если бы он сумел преодолеть свою мелкобуржуазную ограниченность и стать на позиции пролетариата.


Это специально к... :) Хотя, мне кажется, Оксана разъяснила разницу между фатализмом и детерминизмом на примере кирпича настолько доходчиво, что разжевывать дальше было бы даже обидно для оппонентов.

2010-07-02 в 18:53 

resoner
Не все ли равно, что я делаю. Спросите, что я думаю / Жюль Ренар
Мне не очень понятно, почему его так пинал Ленин. "Луиблановщина" - это ограниченность, конечно, но соглашательство, ИМХО, означает нечто иное. Тут же явно была трудная дилемма, про которую сам Л.Блан и рассказывает, и явно была подстава со стороны Временного правительства.
Синяя блуза
Не ручаюсь за точность, давно читал Ленина, однако, помнится, "соглашательством" он называет не тот факт, что Луи Блан согласился войти во Временное правительство и возглавлять Люксембругскую комиссию, а его принцип - искать компромисс в спорах между рабочими и работодателями, таким образом - "соглашательство" здесь употребляется как синоним в целом "теории мирного врастания в социализм".

2010-07-02 в 21:06 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
И еще одного известного нам историка мы послушаем. Товарищ Capra Milana сканировала полночи не зря - без OCR, но в вполне приличном и читабельном виде, с удовольствием представляем:

Абгар Рубенович Иоаннисян
РЕВОЛЮЦИЯ 1848 года во ФРАНЦИИ и КОММУНИЗМ
М.: НАУКА. 1989


Предисловие
Глава I. Участие коммунистов в Февральской революции. Вечер 25 февраля. Афиши и прокламации. Газеты Дезами, Эскироса, Констана и Торе. «Красная» пресса в марте—апреле 1848 г.


Глава II. Проекты «организации труда». Пропаганда коммунизма икарийской школой. Вильгардель, Масе, Гарен де Витри. «Индивидуализм и коммунизм». Оуэнистские проекты. Антикоммунистические брошюры

Глава III. Парижские клубы. Коммунистические клубы: Центральное братское общество, Клуб братских друзей, Клуб журнала «Фратерните», Клуб Горы, Клуб неподкупных, Клуб будущего и другие. Центральное республиканское общество. Клуб революции. Общество прав человека и гражданина. Манифестация 17 марта. Клуб клубов и агитация в департаментах. Программы коммунистических кандидатов в депутаты

Глава IV. «Документ Ташеро». Антикоммунистическая кампания и преследования коммунистов. Демонстрация 16 апреля и ее последствия. Выборы в Национальное собрание и обострение политического кризиса. События 15 мая

Глава V. Накануне решающей битвы. Клубы. Собрания под открытым небом. «Красная» печать. Коммунистическая агитация
Заключение


Знакомые все лица, и Бланки, и Барбес, как вы догадываетесь. Как водится у Абгара Рубеновича, все по первоисточникам.
Книга выложена 5 pdf (скан), по 2-4 Мб.

2010-07-03 в 12:03 

Логика - это искусство ошибаться с уверенностью в своей правоте
Не поговорить ли нам о женщинах?!
К сожалению, по сети я ничего не нашла. А ведь 1848 год отметился подъемом феминистского движения. И некоторые женщины принимали прямое участие в революциях. Флора Тристан, если не ошибаюсь, была социалистка. Жорж Санд сочувствующая.
Большой портрет Флоры из "Шаривари", но без приколов, просто портрет.
Обидно, в общем. Только на нашу библиотеку и можно сослаться, на Марка Вилье.

Еще картинки: про германскую революцию, галерея, можно увеличивать картинки, это тоже в Берлине 1848 год.

Вообще, столько всего я ни разу по теме 48 года не видела. х1000! :)

2010-07-03 в 13:31 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Belle Garde, спасибо за ссылки. Напоминание - Не поговорить ли нам о женщинах?!
К сожалению, по сети я ничего не нашла. А ведь 1848 год отметился подъемом феминистского движения. И некоторые женщины принимали прямое участие в революциях
- справедливое. И сожаление тоже, увы, справедливое.
На Вилье, конечно, сослаться можно, но его интересуют исключительно анекдотические эпизоды...

Марк Вилье
ЖЕНСКИЕ КЛУБЫ и ЛЕГИОНЫ АМАЗОНОК
Глава IX. 1848 год. Феминистское движение. Г-жа Нибуайе и Общество женского голоса
Глава X. 1848 год. Женский клуб
Перевод с французского и предисловие Ю.Стеклова
М.: книжное издательство «Современные проблемы». 1912


2010-07-03 в 14:51 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
...пошлая мудрость казенного либерализма, поющего, вопиющего, взывающего и глаголющего о суете революционных сует, о тщетности революционной борьбы, о прелести контрреволюционных «конституционных» бредней...
Часто приходит на память при чтении дискуссий, в нашем сообществе и не только

И уж как часто, гражданин resoner...

мне кажется, Оксана разъяснила разницу между фатализмом и детерминизмом на примере кирпича настолько доходчиво, что разжевывать дальше было бы даже обидно для оппонентов.
Ну, а разницу между "экономизмом" и "марксизмом"?.. Неужели мы, на естественнонаучном факультете, изучали все это глубже, чем на истфаке МГУ?.. ;)

Мне не очень понятно, почему его так пинал Ленин. "Луиблановщина" - это ограниченность, конечно, но соглашательство, ИМХО, означает нечто иное. Тут же явно была трудная дилемма, про которую сам Л.Блан и рассказывает, и явно была подстава со стороны Временного правительства.
Синяя блуза

ЛУИБЛАНОВЩИНА
Французский социалист Луи Блан в революцию 1848 года печально прославил себя тем, что с позиции классовой борьбы перешел на позицию мелкобуржуазных иллюзий, прикрашенных фразеологией якобы "социализма", а на деле служащих лишь укреплению влияния буржуазии на пролетариат, Луи Блан ждал помощи от буржуазии, надеялся и возбуждал надежды, будто буржуазия может помочь рабочим в деле "организации труда" — этот неясный термин должен был выражать "социалистические" стремления.
Луиблановщина одержала теперь полную победу в "социал-демократии" правого фланга, партии OK, в России. Чхеидзе, Церетели, Стеклов и многие другие, ныне являющиеся вождями Петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов, бывшие также вождями всероссийского совещания Советов, закончившегося на днях, заняли именно позицию Луи Блана.
Во всех главных вопросах современной политической жизни эти вожди, стоящие на точке зрения приблизительно международного течения "центра", Каутского, Лонге, Турати и многих других, оказались именно на мелкобуржуазной позиции Луи Блана. Возьмите вопрос о войне.
Пролетарская точка зрения состоит в отчетливой классовой характеристике войны и в непримиримой враждебности к империалистской войне, т.е. к войне между группами капиталистических (все равно, монархических или республиканских) стран из-за дележа капиталистической добычи.
Мелкобуржуазная точка зрения отличается от буржуазной (прямое оправдание войны, прямая "защита отечества", т.е. защита "интересов" своих капиталистов, защита их "прав" на аннексии) — тем, что мелкий буржуа "отрекается" от аннексий, "осуждает" империализм, "требует" от буржуазии, чтобы она перестала быть империалистской, оставаясь в рамках всемирных империалистских связей и капиталистического хозяйственного строя. Ограничиваясь этой добренькой, безвредной, пустой декламацией, мелкий буржуа на деле только беспомощно плетется за буржуазией, "сочувствуя" кое в чем пролетариату на словах, оставаясь в зависимости от буржуазии на деле, не умея или не желая понять пути, ведущего к свержению капиталистического ига, единственно способного избавить человечество от империализма.
"Потребовать" от буржуазных правительств, чтобы они сделали "торжественную декларацию" в духе отрицания аннексий, — это является для мелкого буржуа верхом смелости и образцом антиимпериалистской, "циммервальдистской" последовательности. Нетрудно видеть, что это — луиблановщина худшего типа. Во-первых, сколько-нибудь опытный буржуазный политикан никогда не затруднится наговорить сколько угодно "блестящих", эффектных, звонких, ничего не говорящих, ни к чему не обязывающих фраз против аннексий "вообще". А коснется до дела, — можно сфокусничать хотя бы так, как сфокусничала на днях "Речь", имевшая печальное мужество заявить, что Курляндия (аннексированная ныне хищниками-империалистами буржуазной Гер­мании) не есть аннексия России!
Это — самое возмутительное фокусничество, самый нетерпимый обман рабочих буржуазией, ибо всякий, сколько-нибудь политически грамотный человек, должен будет признать, что Курляндия была всегда аннексией России.
Мы делаем открытый и прямой вызов "Речи": 1) пусть она представит народу такое политическое определение понятия "аннексии", которое относилось бы ко всем аннексиям в мире, и немецким, и английским, и русским, и прошлым и настоящим, ко всем без исключения; 2) пусть она ясно и точно скажет, что это значит, по ее мнению, отказаться от аннексий не на словах, а на деле. Пусть она даст такое политическое определение понятия "отказ от аннексий на деле", которое (определение) относилось бы не только к немцам, но и к англичанам и ко всем народам, когда-либо совершавшим аннексии вообще.
Мы утверждаем, что "Речь" либо уклонится от нашего вызова, либо перед всем народом будет разоблачена нами. И именно ввиду затронутого "Речью" вопроса о Курляндии наш спор — не теоретический, а практический, самый неотложный, самый насущный, самый злободневный.
Во-вторых. Допустите даже, хотя бы на секунду, что буржуазные министры — идеал добросовестности, что Гучковы, Львовы, Милюковы и К0 самым искренним образом верят в возможность отказаться от аннексий, сохраняя капитализм, и хотят отказаться от них.
Допустим на секунду даже это, сделаем это луиблановское допущение.
Спрашивается, может ли взрослый человек удовлетворяться тем, что люди о себе думают, не проверяя этого тем, что они делают? Может ли марксист не отличать пожеланий и заявлений от объективной действительности?
Нет. Не может.
Аннексии держатся связями финансового, банкового, империалистского капитала. В этом современная, хозяйственная основа аннексий. Аннексия есть, с этой стороны, гарантированная политически прибыль с миллиардов капитала, "помещенного" в тысячах и тысячах предприятий аннексированных стран.
Нельзя, даже при желании, отказаться от аннексий, не делая решительных шагов к свержению ига капитала.
Значит ли это, как готовы заключать и заключают "Единство", "Рабочая Газета" и прочие "Луи Бланы" нашей мелкой буржуазии, что надо не делать решительных шагов к свержению капитала? что надо мириться хоть с частичкой аннексий?
Нет. Надо делать решительные шаги к свержению капитала. Их надо делать умело и постепенно, опираясь только на сознательность и организованность подавляющего большинства рабочих и беднейших крестьян. Но эти шаги надо делать. И Советы рабочих депутатов в ряде мест России уже начали их делать.
На очереди дня — решительная, бесповоротная размежевка с Луи Бланами, Чхеидзе, Церетели, Стекловыми, партией OK, партией с.-р. и т.п. и т.п. Разъяснение массам, что луиблановщина губит и загубит успех дальнейшей революции, успех даже свободы, если массы не поймут вреда этих мелкобуржуазных иллюзий и не присоединятся к сознательным рабочим в их осторожных, постепенных, обдуманных, но твердых и немедленных шагах к социализму.
Вне социализма нет спасения человечеству от войн, от голода, от гибели еще мил­лионов и миллионов людей.

"Правда" № 27, 8 апреля 1917 г.
Подпись:Η. Ленин

В 5-м издании ПСС Ленина, том 31. В сети - вот тут.

Гражданин resoner, пожалуй, прав. Можно добавить, что Луи Блан в этом контексте - не более исторически реальный Луи Блан, чем, к примеру Сократ для битья у ряда философов, и т.д. :)
А вот интересно, Стеклов - это наш Ю.М. или его родственник?..

2010-07-03 в 14:55 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Всем большое спасибо за сотрудничество и за внимание. Несмотря на технические накладки, мы с вами достаточно успели, граждане товарищи коллеги. Стерн полностью, Токвиль, Кастель и Прудон будут, как я рассчитываю, до конца текущего революционного года, а вот прилагаемый Е.Смирновым именной указатель, возможно, мы выдадим раньше. С портретами. )

2010-07-03 в 15:51 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
Спасибо всем огромное и привет из "З-В"!

Товарищ rexy-craxy добавляет ссылку на фильм
Год как жизнь
Режиссеры - Мамбетов, Рошаль
Сценарист - Григорий Рошаль
Операторы:
Леонид Косматов, Александр Симонов (II)
Композитор - Дмитрий Шостакович
Мосфильм, премьера 24 марта 1966
2 серии
В ролях: Алексей Алексеев, Владимир Балашов, Зиновий Гердт, Наталья Гицерот, Ольга Гобзева,
Вячеслав Гостинский, Лев Золотухин, Артем Карапетян, Игорь Кваша, Сергей Курилов, Василий Ливанов,
Клара Лучко, Дмитрий Миргородский, Андрей Миронов, Никита Михалков, Федор Никитин,
Руфина Нифонтова, Анатолий Обухов, Александр Орлов (II), Галина Серебрякова,
Александр Смирнов, Анатолий Соловьев, Сергей Столяров, Светлана Харитонова,
Александр Хвыля, Аркадий Цинман, Людмила Чурсина, Ариадна Шенгелая, Григорий Шпигель
О народных восстаниях, прокатившихся по Европе в середине XIX века, о поисках истины и борьбе молодого Маркса с врагами революции (1848-1849). Париж - ссылка в Брюссель - работа в "Новой рейнской газете" в Германии - поражение революции - переезд в Лондон...
film.arjlover.net/info/god.kak.zhizn.1.avi.html
film.arjlover.net/info/god.kak.zhizn.2.avi.html

URL
2010-07-03 в 16:56 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
Спасибо всем, граждане!

2010-07-03 в 23:40 

Martine Gabrielle
Истине самой по себе свойственна неотразимая притягательность... но одним лишь дуракам даровали боги умение говорить правду, никого не оскорбляя
Раздел великолепный просто. Ничего даже отдаленно подобного до сих пор не было и нет.
Capra Milana, а что нужно сделать с Токвилем и Стерном? могу я помочь?

2010-07-04 в 00:51 

Синяя блуза
Capra Milana resoner ясно, на счет Луи Блана.

Спасибо всем! Надо еще австрийские события подробнее. Мне лично попадалась книжка М.Баха.

Статьи в ВИ:
Молок А.. Некоторые вопросы истории июньского восстания 1848 г. в Париже
1952, № 12

Удальцов И. К вопросу о революционном движении в Чехии в 1848 году
1947, № 5

Застенкер Н. 1848 год и революции XIX века
1947, № 11

Шустер У. Познанское восстание 1848 года
1948, № 3

Волгин В. Пеккер после 1848 года

Желубовская Э. Бельгия в 1848 году
1948, № 4

Застенкер Н. "Гора" 1849 года

Кан С. Предпарламент и первое баденское восстание 1848 года
1948, № 5

Матлин Ш. К истории рабочего движения в Кельне в первые месяцы революции 1848 года
1972, № 9

Невлер В. Политическая борьба в Венеции в первые месяцы республики 1848 года
1976, № 5

Кунина В. Революционное движение в Ирландии в 1848 г.


Историк-марксист --- Исторический журнал
Зоркий М. Уроки 1848 г. во Франции
1938, № 4

Ефимов А. К вопросу о характере революций 1848 года во Франции и Германии.
1940, № 7

Зайдель Г. Коммунисты в революции 1848 года во Франции
1928, № 8

Авербух Р. Русская интервенция в венгерскую революцию, 1848-1849 гг.
1932, № 3

Лехтблау Л. Революция 1848 г. и царская цензура
1940, № 7

ФЕ
Застенкер Н. Прудон и февральская революция 1848 г. 1960
Молок А. Революционные выступления в окрестностях и пригородах Парижа в дни июньского восстания 1848 г. 1963
Шено Ж. Жюль Верн и традиции 1848 г. 1967
Застенкер Н. Об организации рабочих делегатов Люксембургской комиссии 1848 г. 1975
Кирова К. Французские революции (1789—1848 гг.) и итальянские умеренные либералы (1830—1860 гг.) 1982
Намазова А. Карл Маркс в Бельгии (1845—1848) 1983

2010-07-04 в 11:15 

Homme de La Rochelle
Все меняется, ничто не пропадает
Стеклов - это наш Ю.М. или его родственник?..
Ты права, гражданка Capra Milana, это ваш историк Стеклов - Овший Моисеевич Нахамкис, первый редактор газеты "Известия", исследователь биографии и взглядов Никола Чернышевски.

Приводя в пример Луи Блана, гражданин Ленин не прав. Ваша русская ситуация была совсем иная. Но если признавать, что в том 1848 году пролетариат был никоим образом не готов к масштабной классовой борьбе за социальное преобразование общества, а так оно и было, можно ли требовать, чтобы Луи Блан, Альбер или другой из социалистов отказались от единственно возможной тактики и деятельности?
К тому же, если бы Люксембругская комиссия не находила компромиссов, дестабилизация коммунальной и экономической жизни Парижа больнее всего ударяла бы не по буржуа, а как раз по рабочим.

2010-07-04 в 13:28 

Maria-S
"Я очень близок к решению, - ответил Вильгельм, - только не знаю, к которому"
еще в план:

Михайлов М. Карл Маркс и Кёльнский процесс коммунистов (ВИ, 1953, № 5)
Радус-Зенькович В. Из истории Союза коммунистов (сентябрь 1850 - август 1851) (ВИ, 1948, N 11)
Кушнир Е. Франция и революция 1848 г. в Италии (ВИ, 1966, № 2)
Кухарчук Д. Критика Карлом Марксом грубоуравнительного коммунизма (ВИ, 1968, № 3)
Селезнев К. Новые документы Союза коммунистов (ВИ, 1969, № 10)
Новые документы о деятельности Фридриха Энгельса в революции 1848-1849 годов (Публикация подготовлена М.А.Кочетковой и С.З.Левиовой) (ВИ, 1970, № 11)
Левиова С. Фридрих Энгельс в Швейцарии (зима 1848/49 г.) (ВИ, 1970, № 12)
Смирнова В.А. - Л.Гольман. От Союза коммунистов к Первому Интернационалу (Деятельность Карла Маркса в 1852-1864 гг.) (ВИ, 1970, № 11) - рецензия
Кобылянский К.В., Григорьев В.Р. - В.Е.Невлер (Вилин). Даниэле Манин и Венецианская республика 1848 - 1849 гг. (ВИ, 1982, № 2)
Чащина Л. Русская старообрядческая эмиграция в Австрии и революция 1848 года (ВИ, 1982, № 8)
Любин В.П. - М.И.Ковальская. Италия в борьбе за национальную независимость и единство. От революции 1831 г. к революции 1848 - 1849 гг. (ВИ, 1983, № 8) - рецензия
Михайлов М. Проблемы германской революции 1848 г. (ВИ, 1986, № 4)
Кирилина Л.А. - И.И.Костюшко. Аграрная реформа 1848 г. в Австрии (ВИ, 1995, № 7) - рецензия

Михайлов М.И. – специализировался на Германии,
Невлер В.Е. – на Италии (это кроме Ковальской и Кировой)

2010-07-04 в 13:29 

Maria-S
"Я очень близок к решению, - ответил Вильгельм, - только не знаю, к которому"
2010-07-04 в 19:42 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Спасибо за разведку, гражданин Homme de La Rochelle.

Постараюсь еще пополнить непроскрипционный список, граждане Maria-S и Синяя блуза. По австрийской революции есть обобщающая работа, надо вспомнить, что и кто. Чего нет - так это хорошего обобщения по общему европейскому революционному процессу 1846-1849 годов...

Martine Gabrielle, Стерна уже забрала гражданка mezzo soprano, а Токвиля - пожалуйста, предоставлю Вам, если угодно. Нужно распознать и вычитать и отформатировать.

2010-07-04 в 20:02 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
Чего нет - так это хорошего обобщения по общему европейскому революционному процессу 1846-1849 годов...
Capra Milana такое есть: Намазова А. С. ЕВРОПЕЙСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ 1848 года. "ПРИНЦИП НАЦИОНАЛЬНОСТИ" В ПОЛИТИКЕ И ИДЕОЛОГИИ. М.: изд- во "ИНДРИК", 2001. Намазова, в общем, вроде хороший автор. Хотя по названию, там крен в сторону национально-освободительных движений...

URL
2010-07-05 в 11:14 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Capra Milana Стерн почти уже готова. Потом объявлять или сразу?

Гражданки и граждане, а какие есть художественные произведения про 1848 год? Кроме "Овода", ничего в голову не приходит.

2010-07-06 в 06:48 

L del Kiante
«Moi aujourd’hui et moi tantôt, sommes bien deux»
М.И.Ковальская. Италия в борьбе за национальную независимость и единство. От революции 1831 г. к революции 1848 - 1849 гг.
Невлер В.Е. – на Италии (это кроме Ковальской и Кировой)
Невлер В. Политическая борьба в Венеции в первые месяцы республики 1848 года
Это я обещаю, синьорина Maria-S

какие есть художественные произведения про 1848 год?
Mezzo soprano "Воспитание чувств" Флобера.

2010-07-06 в 14:07 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
А можно Стерна сейчас? :) До того интересно написано, держит в напряжении, хотя уже известно, чем все кончится.

2010-07-06 в 21:47 

Я и моя собака
Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером /Лабрюйер/
А можно Стерна сейчас? :) До того интересно написано, держит в напряжении, хотя уже известно, чем все кончится.
Присоединяюсь к просьбе )

2010-07-06 в 21:48 

Логика - это искусство ошибаться с уверенностью в своей правоте
И я, и я, и я того же мне-ни-я!!! )

2010-07-06 в 21:50 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
И я! Комитет санкционировал.

* * *
Вернемся к инсургентам, которых мы покинули, когда они входили во двор королевского замка. Велико было их удивление, когда они увидели, что войска не делают никаких приготовлений к обороне. Они еще не знали о бегстве короля и едва верили слухам об его отречении. Они ожидали встретить в Тюильрийском дворце жестокое сопротивление.
Первая колонна инсургентов, проникшая во двор, находилась под командованием стрелкового офицера 10-го легиона, человека решительного и преданного, капитана Дюнуайе.
Интересно проследить движение этой колонны с того момента, как она покинула ряды защитников династии. Было около девяти часов утра. Только что узнали в мэрии 10-го округа, куда 3-я рота 4-го батальона, под командованием капитана Дюнуайе, пошла потребовать выдачи пуль, что военная тюрьма Аббатства, охраняемая отрядом пехотинцев, подверглась атаке со стороны народа. В этот момент появляется группа студентов Политехнической школы. Они громко заявляют, что все студенты разделились на группы и разошлись по различным округам, чтобы совместно с национальной гвардией способствовать восстановлению порядка и защите свободы. Радостные крики: «Да здравствует Политехническая школа! Да здравствует реформа!» — приветствуют это заявление, и тотчас же весь отряд направляется к Аббатству, чтобы там, если еще возможно, помешать дальнейшей борьбе между народом и войском. Выйдя на площадь, отряд видит, что инсургенты уже завладели тюрьмой; они разоружили солдат, освободили арестантов и приступили к разрушению тюрьмы. Не зная, с какими намерениями пришла национальная гвардия, они молча отступают за свою баррикаду, воздвигнутую в верхней части площади, и оттуда наблюдают за действиями национальной гвардии. Капитан Дюнуайе подходит к ним и требует, чтобы они прекратили бесполезное разрушение здания. Повстанцы отвечают восклицаниями: «Да здравствует национальная гвардия! Да здравствует Политехническая школа! Да здравствует реформа!»
— Да, друзья мои, да здравствует реформа! — говорит Дюнуайе, — Пусть те, кто желает ее, следуют за нами, соблюдая порядок, и дисциплину.
Затем, увидя, что инсургенты вооружены лишь секирами, кузнечными молотами, клещами, топорами, ломами и саблями и не имеют ружей, он предлагает пойти запастись ими в муниципальной казарме на улице Турнон. Все выстраиваются за ним и направляются вперед, распевая марсельезу.
С этим подкреплением, которое доводит его численность до шестисот человек, отряд направляется к казарме на улице Турнон. Казарма оказывается занятой отрядом 11-го легиона. Муниципальные гвардейцы покинули ее еще рано утром, чтобы пойти занять позицию на правом берегу Сены.
Тогда Дюнуайе ведет своих людей в казарму пожарной команды на улице Вье-Коломбье, где он рассчитывает найти оружие. Казарма заперта; часовой уходит в помещение поста. Комендант показывается у окна нижнего этажа, и когда капитан Дюнуайе требует у него оружия для своих волонтеров, он соглашается после некоторого упорства выдать приблизительно восемьдесят ружей, которые и передаются через оконную решетку.
Отряд Дюнуайе, разрастаясь по мере своего продвижения вперед и доведя свою численность до полутора тысяч человек, пройдя множество баррикад, достигает предмостья Нового моста, у входа на набережную Копти.
У входа в улицу Малых Августинцев показываются скачущие по набережной Вольтера десять конных национальных гвардейцев, помахивающих белыми платками. Передний кричит:
— Все кончено, друзья мои! Король отрекается в пользу своего внука, герцогиня Орлеанская назначается регентшей!
При этих словах вспыхивает ропот в рядах инсургентов.
— Это все возможно, — отвечает Дюнуайе, — но мы потеряли веру в слова. Мы не расстанемся со своим оружием, пока армия не будет выведена из Парижа.
Между тем колонна достигает моста Святых Отцов, занятого войском. Прежде чем двигаться дальше, Дюнуайе держит совет с окружающими его и предлагает перейти на ту сторону Сены, чтобы двинуться на Тюильрийский замок. Некоторые замечают, что если король действительно отрекся, нужно немедленно поскакать в палату депутатов, чтобы отбить попытки учредить регентство. Другие присоединяются к мнению капитана. Но во время этих переговоров отряд был охвачен сильными колебаниями. Шесть или восемь студентов Политехнической школы заявляют Дюнуайе, что они обещали своим начальникам не выходить за пределы округа и действовать только мирными средствами. Не слушая никаких возражений, они удаляются. И тотчас же большинство национальных гвардейцев и волонтеров следуют их примеру. Отряд, только что насчитывавший полторы тысячи человек, теперь состоит едва из полутораста, среди которых лишь шестьдесят национальных гвардейцев и четыре студента Политехнической школы, которые, хотя и подвергают себя всем опасностям предлагаемой смелой попытки, заявляют, что останутся верными клятве, данной начальникам, не обнажать своих шпаг.
Этот уход на минуту смущает Дюнуайе, — на него падает огромная ответственность. Необходимо предпринять решительный шаг, а он не может скрывать от себя, что положение принимает неблагоприятный оборот. Но энтузиазм его маленького войска воодушевляет его.
— Вперед! Вперед! — кричат вокруг него. Барабаны бьют наступление, отряд решительно вступает на мост с риском быть сметенным картечью.

2010-07-06 в 21:51 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Набережные Лувра и Тюильри заняты войсками. 7-й кирасирский полк, пришедший с Нового моста, выстроился по левую сторону; 37-й пехотный в полном вооружении стоит с правой стороны. Настроение войск не выяснено, но хотя; в их поведении нет ничего вызывающего, они, повидимому, готовы принять бой.
Отряды повстанцев останавливаются на небольшом расстоянии от первых шеренг. Дюнуайе, подойдя к офицерам, заявляет им, что три легиона левого берега в сопровождении вооруженного народа идут в Пале-Рояль, чтобы остановить кровопролитие. Его отряд, — говорит он, — является авангардом народной армии и требует свободного пропуска.
Один из офицеров идет за распоряжениями к полковнику, который, видя среди народа национальных гвардейцев, поднимает вверх рукоятку своей шпаги, и тотчас же солдаты опрокидывают свой ружья. Перед революционным отрядом открывается свободный проход, он направляется к Лувру с восклицаниями: «Да здравствует Франция! Да здравствуют кирасиры! Да здравствует пехота!» Оркестр полка отвечает на эти восклицания марсельезой.
Двор Тюильрийского замка занят многочисленными войсками, но Карусельская площадь полностью эвакуирована. Вооруженная толпа, двигающаяся из улицы Святого Фомы, начинает ее наполнять в тот самый момент, когда колонна с левого берега полностью проходит через Луврский подъезд. Раздается три орудийных выстрела; со стороны дворца слышна перестрелка; несколько повстанцев падают убитыми и ранеными. Отряд Дюнуайе отвечает на огонь, и его залпы поддерживаются огнем группы, прошедшей через Оранжерейный подъезд.
…Отряд Дюнуайе подходит тогда к решетке дворца и вскоре входит в него через Лестничный подъезд, который открывается для прохода дежурной национальной гвардии. Отряд проходит полном порядке с барабанщиками впереди и с опрокинутыми ружьями. Он рассеивается по двору замка с восклицаниями: «Да здравствует реформа!» Национальная гвардия, выстроенная у Лестничного поста и вдоль павильона Часов, стоит мрачно и молча. Сильная артиллерия продолжает еще бой во дворе. 25-й пехотный полк в полном вооружении стоит у поста, где сложено его знамя. Издали виднеются артиллерийский батальон и значительные отряды кавалерии. В рядах этих многочисленных войск царит полное молчание. На всех лицах видна глубокая растерянность. Дюнуайе подходит к командиру 52-го полка и говорит:
— Весь Париж охвачен революцией. Национальная гвардия народ и войска братаются. Мы приходим сюда побрататься со славным пятьдесят вторым.
Офицеры отвечают Дюнуайе, что они собираются уйти. Сержант, которого он спрашивает, много ли у них пуль, показывает ему свою пустую патронную сумку.
Тем временем к Дюнуайе подходит лакей графа Парижского. Он сообщает ему, что герцогиня Орлеанская находится в палате депутатов, заклинает его охранять герцогиню при ее возвращении и предлагает ему сесть в одну из двух стоящих карет, собирающихся поехать за регентшей и молодым королем, прибавляя при этом, что уполномочен предложить ему за эту услугу все, что он пожелает.
— Не рассчитывайте ни на меня, ни на моих товарищей по оружию, — отвечает ему Дюнуайе, — мы пришли сюда не для того, чтобы прислуживать принцам.
Находящийся здесь стражник дворца на вопрос инсургентов сообщает им, что король находится еще в своих аппартаментах. Инсургенты тотчас же направляются к павильону Часов. Там они встречают коменданта дворца, полковника Бильфельда, бледного, вне себя от страха. Он кидается в объятия к Дюнуайе и умоляет пощадить его. Последний успокаивает его, но советует ему снять свой мундир и поскорее убраться из дворца. Трое повстанцев отделяются от отряда, чтобы проводить полковника до его аппартаментов. Все более и более удивляясь успеху своего смелого похода, повстанцы проникают в вестибюль павильона Часов, откуда они издали видят в саду, решетчатая ограда которого еще заперта, убегающий кортеж герцогини Орлеанской, пробирающийся на площадь Согласия. Они поднимаются по большой лестнице, озираясь на каждом шагу и опасаясь подвергнуться нападению. Так они со всякими предосторожностями обходят ряд зал и галлерей. Генерал Карбонель, в дождевом пальто поверх мундира, быстро проходит мимо них и оборачивается, прося волонтера Лакомба щадить обстановку в аппартаментах. В служебной комнате ламповщик спокойно чистит ламповое стекло.
Наконец они достигают тронной залы. Скрещенные шелковые трехцветные знамена с золотой бахромой укрывают обе стороны королевского кресла. Каждый повстанец хочет на нем посидеть. Дюнуайе обращается к своим товарищам по оружию с горячей речью и затем чертит на резьбе трона такие простые слова:
ПАРИЖСКИЙ НАРОД - ВСЕЙ ЕВРОПЕ:
Свобода, равенство, братство
24 февраля 1848 г.
После короткой остановки отряд Дюнуайе возобновляет свое движение вперед и пересекает комнаты, ведущие к Музею. Все свидетельствует о том, что дворец сейчас только покинут королевской семьей. В каминах пылает огонь. Шары и биллиардные кии лежат еще в беспорядке на сукне, как если бы начатая партия была на минуту прервана. Пианино стоит раскрытым. Там и сям лежат альбомы. В столовой стол только наполовину убран; некоторые инсургенты наспех закусывают. Когда они подходят к лестнице павильона Флоры, у прилегающего к Лувру, к ним долетает смутный гул. Двустворчатая дверь как бы сама открывается, и инсургенты видят у входа в большую галлерею Музея, в десяти шагах от себя, отряд муниципальных гвардейцев в полном вооружении; на другом конце галлереи отряд артиллеристов занят складыванием баррикады из скамей.
Инсургенты сразу останавливаются, думая, что они попали в западню.
— Измена! — кричат они и берут ружья наизготовку.
Но капитан Дюнуайе становится между ними и муниципальными гвардейцами и говорит, обращаясь к командиру:
— Вы все славные ребята, вы можете защищаться. Но к чему? Король бежал. Победивший народ сбегается со всех сторон. Ни один из вас не спасется от его гнева. Бросайте свое оружие, доверьтесь нам, и мы клянемся вас спасти.
Унтер-офицер протягивает руку Дюнуайе, показывая этим, что мир заключен. И тотчас же солдаты опрокидывают свои ружья с восклицаниями: «Долой Гизо! Да здравствует парижский народ! Да здравствует национальная гвардия! Да здравствует реформа!» Затем они складывают свое оружие, сбрасывают мундиры и натронные сумки и начинают пожимать руки национальным гвардейцам и инсургентам. Последние, опасаясь наплыва народа, спешат снять с себя часть своей одежды, чтобы прикрыть ею муниципальных гвардейцев. Затем берут их под свою охрану от сбегающейся вооруженной толпы и проводят их небольшими группами в пост Марсанского павильона, только что покинутого 52-м пехотным полком. Там муниципальные гвардейцы заканчивают свое переодевание и поодиночке уходят.

2010-07-06 в 21:52 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Во время этого отступления в Зале маршалов разыгрывается политическая демонстрация особого характера. Человек высокого роста, с растрепанными волосами, с впалыми щеками, с пылающим взором, в разорванной одежде, врывается в толпу. В его конвульсивно сжатых руках дрожит лист бумаги. Он делает знак, что хочет говорить. Он поднимается на скамью и начинает утомленным голосом чтение, теряющееся в общем шуме. Но вдруг устанавливается тишина. В нем узнали преданного друга народа, героя Лионского восстания, пылкого республиканца — Шарля Лагранжа. Его окружают со всех сторон. Его с жадностью слушают, ироническим тоном читает он акт отречения короля.
— Граждане, — восклицает он, оглядывая свою аудиторию как бы вопрошающим взором, — разве это вам нужно? Что же, Франция склонится под скипетром ребенка, женщины? Или вы хотите регентства по женской линии?
— В палату депутатов! В палату депутатов! Не нужно Регентства! — кричат со всех сторон.
Отряд трогается. Торопясь за своими вождями, инсургенты оставляют Тюильрийский дворец в распоряжение толпы. Они выходят через подъезд павильона Флоры, пересекают Королевский мост и направляются по набережной Орсе к Бурбонскому дворцу. Почти два часа дня.
Между тем как отряд Дюнуайе выходит с одной стороны, значительные массы народа входят с другой стороны во двор замка. Народная масса, явившаяся завладеть Тюильрийским дворцом, без всякого шума и в полном порядке продвигается вперед. Мэр 2-го округа, Берже, с палкою в руках, опоясанный трехцветным шарфом, идет во главе этого вооруженного, но мирного шествия. Там — рабочие в блузах, национальные гвардейцы, солдаты-пехотинцы, женщины, дети, держащиеся за руки и радующиеся своей легкой победе, объятые одной лишь мыслью о полном братстве. Мирная толпа вскоре рассеивается по всем королевским аппартаментам.
С этого момента до поздней ночи Тюильрийский замок переходит во владение масс. Между тем как одни, желая утолить свою ненависть, набрасываются на бездушные вещи, разбивают зеркала, люстры, севрские вазы, разрывают в клочья штофные обои, уничтожают, топчут ногами, сжигают, рискуя вызвать ужасающий пожар, книги, бумаги, письма и рисунки*, другие — и таких гораздо больше — доставляют себе с безобидным подъемом более тонкое наслаждение инсценировкой всяких насмешливых и сатирических живых картин. Импровизированные актеры, они представляют с самым важным комизмом торжественные официальные приемы. В зале для спектаклей, где они завладевают всеми инструментами оркестра, невообразимая какофония как бы пытается олицетворить хаос революционного момента.
Другие садятся за игорные столы, и ставками в их игре служат миллионы цивильного листа. Обращают на себя внимание два человека, которые, сидя за шахматным столиком, подперев головы руками, с устремленными на шахматную доску глазами, погруженные в глубокое обдумывание, разыгрывают среди оглушительного шума немую комедию. За окнами слышен треск перекрещивающихся выстрелов, а здесь перебрасываются острыми словечками и шутками.
— Что ты тут делаешь, маркиз? — спрашивает шутник у мальчика, держащего в руках план Нейи.
— Не видишь разве, виконт, — я рассматриваю план моего имения, — отвечает мальчик с важным видом.
Дети облачаются в бархатные халаты, опоясываются золоченой бахромой и жгутами занавесей, делают себе фригийские колпаки из кусков штофных обоев. Женщины выливают себе на волосы ароматные эссенции, которые они находят на столах принцесс. Они румянят себе щеки, покрывают свои плечи кружевами и мехами, украшают свои головы перьями, драгоценностями, цветами; с своеобразным забавным вкусом они устраивают себе экстравагантные наряды. Одна из них с пикою в руке, с красным платком на голове, становится в парадном вестибюле и так стоит там в течение нескольких часов, неподвижная, со сжатыми устами, с недвигающимися глазами, застыв в позе статуи Свободы. Все дефилируют перед нею со знаками глубокого почтения.
Наконец, около трех часов престол, непрерывно передвигаемый с места на место инсургентами, желавшими поочередно посидеть на нем, поднимается на руках и сносится по парадной лестнице в вестибюль павильона Часов. Устраивают триумфальное шествие. У каждой баррикады она делает остановку, и трон устанавливается на камнях разобранной мостовой и служит трибуной для какого-нибудь народного оратора. Наконец, достигнув площади Бастилии, трон устанавливают у подножья Июльской колонны. Раздается продолжительная дробь барабанов. Приносят несколько пучков хворосту и складывают их под креслом. Их зажигают, яркое потрескивающее пламя вспыхивает и поднимается, и вокруг него тотчас же начинает кружиться веселая толпа. Круг расширяется, подхватывая близ стоящих; он учащает свой ритм, ускоряет бег, устремляется, расширяется и длится до тех пор, пока последние остатки трона не превращаются в кучку пепла. Тогда раздаются громкие крики радости, но вскоре они заглушаются энергичными призывами, напоминающими бойцам о цели революции: «В городскую ратушу! В городскую ратушу!»

2010-07-06 в 21:52 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Палата пэров была созвана к З,5 часам. Короткие прения о протоколе заняли первые моменты заседания. Затем поднялся канцлер и взволнованным голосом возвестил собранию о происходящих событиях.
— Господа, — сказал он, — я знаю лишь из «Moniteur», что прежнее министерство уже не существует и сейчас составляется новое министерство. Я ни от кого не получил никакого официального уведомления, — следовательно, я ничего не могу, сообщить палате. …имею честь предложить палате закрыть заседание. Она будет оповещена, когда можно будет назначить следующее заседание.
Так закончила, так должна была закончить свое существование палата без определенного значения, без традиций, без силы, это искусственное представительство еще более искусственной аристократии.
Ни король, ни министры и не подумали о палате пэров в минуту опасности; ее не удостоили осведомить о совершившихся событиях. Никому и в голову не пришло спросить у нее политического совета, формальной поддержки, какого-нибудь проявления мужества и патриотизма. Ни монархия в своих последних конвульсиях, ни республика в первые моменты своей борьбы не вспомнили об этом инертном учреждении. Никто не позаботился даже распустить его. Оно было устранено, погрузилось в небытие, в котором оно прозябало уже раньше. Об нем нельзя даже сказать: оно умерло.

2010-07-06 в 21:52 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Зрелище, которое являл собою в те же часы Бурбонский дворец, хотя и очень различное, было почти не менее жалким. Никогда, быть может, ни в один из моментов наших революционных кризисов, не замечалось подобного колебания, более явной растерянности, большей нерешительности и в настроениях и в сознании. И с удивлением, даже с грустью отмечалось, как ничтожно стало во Франции число людей с твердым духом, для которых всегда ясен их долг и которые всегда готовы на всякие жертвы. Но какою бы ни было поведение палаты депутатов в этот решительные момент, нужно признать, не для ее оправдания, но для нашего поучения, что она была тогда верным отражением того морального состояния, до которого пали высшие классы. Растерянность людей, старающихся уловить, на какую сторону склоняются весы победы, чтобы примкнуть к ней, опасения стать на сторону осужденного на гибель дела, благоразумие, пытающееся сидеть сразу на нескольких стульях, коварство, с опаскою взвешивающее каждое свое движение, укоренившийся в постоянных схватках наших гражданских войн навык смешивать успех с правом, эгоизм с мудростью, жульничество с искусностью, - вот из каких элементов составлялось к моменту упадка царствования Луи-Филиппа общественное мнение, формально представленное в законодательных палатах, вот на каких устоях Орлеанская династия считала себя достаточно крепко стоящей для борьбы с разрастающимися народными стремлениями.

…между тем как Карно и Мари решились поехать во дворец для выяснения всех этих сомнении, прибыли Вату и несколько других лиц из приближенных Луи-Филиппа, которые, подтвердив факт отречения, старались склонить влиятельных депутатов в пользу регентства. Берье и Любис, главный редактор легитимистской газеты («Монархический союз»), категорически высказывались за этот план. Утверждали, что «National» тоже высказывается за регентство и что министерство Одилона Барро и Марраста поддержит своей популярностью новое правление, свободное от всех прегрешений, в которых народ обвинял Луи-Филиппа.
— Правда, — заявляли в этих группах, — некоторые сумасшедшие говорят о «республике», но это течение не серьезно. Раз устранены король и герцог Немурский, будет очень легко побудить приветствовать герцогиню Орлеанскую и графа Парижского: молодую женщину, которой пристрастная партийная клевета никогда не смела касаться, и дитя, которое уже по одному своему возрасту не имело никакого касательства к событиям, никакой связи с людьми, которых ненавидело общественное мнение.
В то время как обменивались этими мнениями, примчался Тьер вне себя от волнения. Его окружили и забросали вопросами, он подтвердил факт отъезда короля, но больше ничего не знал, так как не видел ни герцогини Орлеанской, ни Одилона Барро.
— Я только что прошел через площадь Согласия. Войска не будут мешать проходу народа. Не пройдет и десяти минут, толпа ворвется в палату депутатов. Депутаты будут истреблены. Волна вздымается, вздымается, вздымается, - заключил он, поднимая свою шляпу, как бы подражая жестам тонущего гребца.
Больше ничего не оставалось делать. И Тьер исчез, посеяв вокруг себя ужас и оцепенение.

Лафит предлагает палате депутатов объявить свое заседание беспрерывным. Предложение принимается. Но депутаты, все более и более терявшиеся от поступавших извне новостей, и не думали проявить какую-либо инициативу. Заседание было прервано.
Наконец, около половины второго вводят какого-то офицера в парадном мундире, который, подойдя к Созе, что-то шепчет ему на ухо. И тотчас же председатель с большим замешательством объявляет, что герцогиня Орлеанская будет присутствовать на заседании палаты.
Герцогиня кланяется; из-под приподнятого вуаля виднеются ее бледные щеки и воспаленные от слез глаза. Беспокойным взором оглядывает она собрание, как бы ища покровителей. Увы! — она только что слышала самые различные восклицания. Проходя через большой коридор, она видела, как устремлялись в зал заседаний республиканцы, чтобы помешать осуществлению ее попытки, и в тот момент, когда она робкою поступью вступает в зал, группа решительных людей врывается, чтобы протестовать во имя народа против монархии и против ее сына.

2010-07-06 в 21:53 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Эмманюэль Араго, Сарран, Шекс (из Лиона) и Дюмениль только что прибыли из редакции «National», где с девяти часов утра заседал комитет из делегатов всех парижских кварталов и республиканцев всех оттенков. Комитет пытался сговориться с комитетом газеты «Reforme». Все понимали, что необходимо объединиться и иметь на всякий случай наготове список временного правительства. Но объединения добиться было чрезвычайно трудно в виду разногласий между вождями и ожесточенной полемики обеих газет в течение последних лет. К моменту, когда вспыхнуло восстание, между Ледрю-Ролленом и Маррастом даже должна была произойти дуэль.
Взобравшись на стол, Луи Блан взывал к объединению. Феликс Пиа его поддерживал. Другие высказывались против него. Личные друзья Марраста отклоняли кандидатуру Ледрю-Роллена. Наконец, так как нужно было торопиться и можно было опасаться, чтобы палата депутатов, охраняемая войсками, не приняла энергичного решения, одинаково неприемлемого ни для «Reforme», ни для «National», Мартен (Страсбургский), не перестававший перебегать из одного комитета в другой, пытаясь добиться между ними соглашения, заставил обе стороны согласиться на следующем списке: Франсуа Араго, Дюпон (де л’Эр), Ледрю-Роллен, Флокон, Луи Блан, Мари, Гарнье-Пажес, Ламартин.
Тем временем поступило положительное сообщение об отречении короля, и Араго оповестил об этом батальон 2-го легиона, стоявший в улице Лепелетье, и народную, массу, которая с утра толпилась у редакции «National».
— Король, отрекается в пользу своего внука, — сказал Эмманюэль Араго, стоя у окна, — но победивший народ не должен принимать этого отречения. Низложенный король не имеет права располагать верховной властью. Лишь сам народ может ныне распоряжаться своими судьбами. Лишь народ может назначить правительство по своему выбору.
И видя, что его слова не встречают никаких возражений, Араго предложил указанный сейчас список временного правительства. Происходившее тем временем в редакции заседание постановило послать в палату депутатов делегацию, поручив ей поддержать там революционное движение. И несколько минут спустя Араго, Шекс, Дюмениль и Сарран отправились пешком в Бурбонский дворец.
Выйдя на бульвар у улицы Дюфо, они увидели, кортеж из национальных гвардейцев и небольшого числа рабочих, главным образом подростков, окружавших наемную карету и кричавших: «Да здравствует реформа!» Делегаты подошли и узнали в карете Одилона Барро, Гарнье-Пажеса и др.; на козлах рядом с кучером сидел известный издатель демократической печати Паньер. Араго подошел к окну кареты и сказал:
— Вы едете в палату? Мы тоже туда идем. Вы едете туда, чтобы провозгласить правительство маленьких групп; мы идем туда, чтобы провозгласить волю народа.
Площадь Согласия была, как мы уже говорили, занята многочисленными войсками, выстроенными в данном порядке. Делегаты «National» не знали, удастся ли им пробраться через площадь. Араго выступил вперед и, попросив проводить его к генералу Бедо, отрекомендовался и заявил, что идет от имени парижского народа выполнить в палате депутатов официальную миссию и просит пропустить его и его товарищей. Генерал на минуту заколебался, но затем согласился пропустить делегатов. Последние уже достигли конца моста, как вдруг генерал, догнавший их галопом, крикнул Араго:
— Г-н Араго, пожалуйста, сообщите мне возможно скорее, что происходит в палате. Мы ничего не знаем, мы не получаем никаких распоряжений. Наше положение становится невозможным. Я послал уже несколько гонцов к министрам, но не получаю никакого ответа. Умоляю вас, скажите Одилону Барро или Тьеру, чтобы они немедля прислали свои распоряжения.
Араго обещал и двинулся дальше. Когда он проник в большой коридор, он был оглушен стоявшим там шумом и беспорядком. Взволнованные группы горячо спорили о каких-то неясных предложениях, которые однако почти все клонились в пользу регентства. Эмманюэль Араго, которому благодаря его крупной фигуре и зычному голосу удалось пробиться сквозь теснившуюся толпу, стал протестовать против невразумительных речей сторонников династии и смело бросил им слово «республика». Едва он его произнес, как услышал сигнальный звук трубы и увидел, как женщина в трауре быстро прошла, почти незамеченная в общей суматохе. Это была герцогиня Орлеанская, направлявшаяся с графом Парижским в зал заседания. Нельзя было терять ни одной минуты. Араго и его товарищи устремились в зал вслед за нею и проникли в амфитеатр в одно время с нею через противоположную дверь. Араго, уже поднявшись на несколько ступенек, хотел взойти на трибуну; несколько депутатов его задержали. Созе пытается заставить его молчать. Завязывается оживленная перебранка. Между тем Дюпен, по предложению Лакросса и как бы против своей воли, ибо он понимает, что выступление дворцового приближенного может только повредить регентше, берет слово.
— Предлагаю, в ожидании акта отречения, который нам будет, вероятно, доставлен г.Барро, чтобы палата распорядилась зарегистрировать в протоколе приветствия, которыми встретили в этом зале графа парижского в качестве французского короля и герцогиню Орлеанскую в качестве регентши.
При этих словах раздаются громкие протесты на скамьях как левой, так и правой и в особенности со стороны толпы, теснящейся у подножья трибуны. Эта толпа толкает, теснит герцогиню Орлеанскую и ее детей, не замечая их или не желая их замечать. Со своего места Ламартин предлагает председателю прервать заседание из уважения к народному представительству и присутствующей в зале принцессе. Это предложение, хотя и прикрытое словами уважения, было прямо враждебно интересам регентства; оно было даже неконституционно, ибо присутствие нового короля было необходимо на заседании народного представительства, которое должно было санкционировать его вступление на престол. Однако председатель объявил, что палата прервет свое заседание до того момента, когда герцогиня Орлеанская и новый король покинут зал заседания.
Герцог Немурский и некоторые депутаты предлагают герцогине удалиться. Но она отказывается. Она продолжает стоять на своем месте, держа за руки своих детей и пытаясь противостоять натиску толпы. Она понимает, что если она покинет палату, дело ее сына будет проиграно. Генерал Удино берет слово.
— Если принцесса желает удалиться, - говорит он, - да откроются перед нею все двери. Если же она желает остаться в этом зале, пусть остается, и она будет права, ибо ее будет охранять наша преданность.
Между тем Мари взошел на трибуну. Однако ему не удалось добиться тишины.
— Пусть все посторонние палате лица удаляться, - сказал председатель.
В этой общей форме это было новое требование герцогине Орлеанской покинуть зал заседаний. Уступая обращенным к ней со всех сторон просьбам, она поднимается по лестнице центра, но не может еще решиться выйти и садится со своими сыновьями на верхних скамьях.
— Барро? Где Барро? – кричат со всех сторон. Его ищут и с беспокойством ждут его. Всем кажется, что он один может решительно толкнуть в определенном направлении общее замешательство. Наконец министр регентства появляется в зале.

2010-07-06 в 21:54 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Барро прибыл в палату еще полный всяких иллюзий. Побывав в министерстве внутренних дел, где спешно занялся текущими делами. Разослав в департаменты телеграммы об отречении короля и установлении регентства, послав через полковника Куртэ войскам на площади Согласия приказ не стрелять в народ, он спешно поехал в палату депутатов. Когда он входил в совещательный кабинет, Эмманюэль Араго и некоторые депутаты, поджидавшие его прихода, увлекли его в один из кабинетов, где между ними завязался горячий спор о назначении временного правительства. Барро категорически высказывался против этого предложения, и хотя Араго предложил ему внести его имя в принятый в редакции «National»список, он заявил, что ни за что на это не согласится.
— Вся власть сосредоточена в моих руках, - не переставал твердить Барро, - я не могу принять никакого другого выхода, могу содействовать лишь учреждению регентства.
Дав такой категорический ответ, он вошел в зал заседаний. Мари еще был на трибуне.
— Когда это правительство будет конституировано, - говорил Мари, - оно остановится на соответствующем решении. Оно может посоветоваться с палатами и будет пользоваться в стране надлежащим авторитетом. Приняв сейчас же такое решение и оповестив о нем Париж, мы совершим тот единственный акт, которым можно восстановить спокойствие. В такое время, как мы сейчас переживаем, не нужно терять времени на бесполезные речи. Требую, чтобы временное правительство было тут же организовано.
Предложение о назначении временного правительства принимается громкими аплодисментами в трибуне журналистов. Кремье спешит поддержать это предложение.
— В 1830 году, — говорит он, — мы поторопились, и вот теперь мы должны начинать все сначала. Ныне, в 1848 году, мы не хотим торопиться; мы хотим действовать правильно, согласно законам, и строить прочно. Назначим временное правительство. Пусть оно действует справедливо, твердо, с силою, пусть оно будет другом страны, с которою оно могло бы говорить откровенно, чтобы дать ей понять, что если оно пользуется правами,
которые мы сумеем ему дать, оно несет также обязанности, которые оно должно уметь выполнять. Я предлагаю учредить временное правительство из пяти членов.
— Барро! Барро! Дайте говорить Барро! — кричат с разных сторон. Шум сменяется глубокой тишиной. Барро, взволнованный, но вполне владея собой, начинает говорить.
— Июльская корона почиет на головах дитяти и женщины, — говорит он торжественным тоном.
Центры аплодируют, герцогиня Орлеанская поднимается и кланяется собранию. Она держит в руке бумагу, переданную ей депутатом Кремье. Протягивая руку с этой бумагой, она пытается дать понять председателю, что желает взять слово.
— Мадам, поднимитесь на трибуну — говорит ей Жирарден. Герцог Немурский ее удерживает. Оробев, колеблясь в нерешительности, герцогиня Орлеанская напрягает, однако, все с мужество и хочет попытаться говорить.
— Господа, мой сын и я пришли сюда...
Даже наиболее близкие соседи едва слышат ее слова. Шум, стоящий вокруг трибуны, и скрывающие ее офицеры не дают возможности Одилону Барро и Созе ни видеть ее, ни уловить одного слова. Герцогиня Орлеанская, обескураженная, снова садится.
Одилон Барро, все еще полагающий, что может распоряжаться ходом событий, продолжает оставаться на трибуне. Он говорит о «политической свободе», о «единении», о «порядке», о «трудных обстоятельствах». Прерванный депутатом Ларошжакленом, он обводит скамьи правой и левой разгневанным взором.
— Неужто же, — вызывающе вопрошает он, — здесь собираются поставить под вопрос то, что мы уже разрешили июльской революцией?..
И он хладнокровно продолжает свою речь. Во имя интересов страны, во имя подлинной свободы он высказывается за регентство.
Тогда Ларошжаклен, не перестававший выказывать знаки нетерпения в продолжение речи Одилона Барро, устремляется на трибуну.
— Никто больше меня, — восклицает он, — не преклоняется перед тем, что есть прекрасного в некоторых положениях. Я отвечу Одилону Барро, что не имею безрассудной претензии выступать здесь с возражениями ему. Нет, но я полагаю, что Барро не совсем так отстаивает, как он этого желал бы, интересы, для защиты которых он поднялся на эту трибуну. Господа, — продолжает Ларошжаклен, пытающийся искусно поддержать предложение Женуда, тайные надежды которого он разделяет, — мне кажется, что те, которые в прошлом всегда служили королям, не могут теперь говорить о стране, о народе. В настоящее время вы не представляете здесь ничего... в качестве палаты депутатов вы теперь никого не представляете…
В этот самый момент, и как бы для подтверждения его слов, оглушительный шум раздается во внешних кулуарах. В дверь по левую сторону трибуны, градом сыплются удары прикладами. Дверь под давлением толпы вооруженных людей срывается, и они устремляются в зал c криками:
— Да здравствует свобода! Долой золотую середину! Долой регентство!
То ворвался отряд капитана Дюнуайе, привлекший к себе по пути значительное число рабочих, студентов и национальных гвардейцев, решившихся во что бы то ни стало помешать установлению регентства и провозгласить республику.

2010-07-06 в 21:54 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Дежурная национальная гвардия под командованием начальника батальона Рамон де Круазет не оказывает никакого сопротивления.
Тщетно Эмманюэль Араго пытается успокоить пыл инсургентов; тщетно Мари выходит им навстречу и пытается остановить их у входа. Оттесняя, отталкивая дежурных, они устремляются в кулуары, выбивают двери, взбираются на скамьи. Капитан Дюнуайе вскакивает на трибуну. Прикрепив на мраморной доске древко своего знамени и размахивая саблей над своей головой, он восклицает громовым голосом, заглушающим на минуту стоящий кругом шум:
— Здесь нет никакой другой власти кроме власти национальной гвардии, представленной в моем лице, и власти народа, представленного сорока тысячами вооруженных людей, окружающих дворец.
При виде этого зрелища, при этой неслыханной речи напуганные депутаты, толпясь, взбегают на верхние скамьи. Председатель, бледный и растрепанный, дрожащею рукою размахивает колокольчиком. У подножья трибуны, неподвижный, со скрещенными на груди руками, со спокойным лицом, со взором поднятым к небу, словно мученик, Одилон Барро, повидимому, дожидается, пока неистовство толпы не уляжется само собою. Ледрю-Роллен стоит по правую сторону капитана Дюнуайе; его взор как бы спрашивает толпу. Он выжидает момента, когда можно будет овладеть ею жестом и словом. Ламартин, стоя на ступеньках лестницы, испытующим взглядом осматривает собрание.
Ларошжаклен, стоя среди инсургентов, улыбается с торжествующим видом и, обращаясь к Дюнуайе, говорит:
— Мы идем прямо к республике.
— А что в этом худого? — спрашивает Дюнуайе.
— Да ничего, — отвечает Ларошжаклен. — Тем хуже для них, — они ее вполне заслужили.
В этих словах, сорвавшихся с уст Ларошжаклена, сказалась тайная надежда легитимистов; в его улыбке сияла радость мести. Между тем это вторжение толпы, среди которой можно было видеть много прилично одетых людей, национальных гвардейцев, студентов политехнической школы, эти совершенно новые, украшенные золоченой бахромой знамена показались подозрительными находившимся в трибуне журналистам. Республиканцам казалось одну минуту, что это инсценировка демонстрации в пользу регентши.
— Этот не настоящий народ, - восклицает депутат Жерве (из Кана). — Пойду посмотрю, чего хочет подлинный народ.
И он соскакивает с трибуны,
— Не нужно Бурбонов! Да здравствует республика! — кричат инсургенты.
— Господа, — говорит Ледрю-Роллен, — во имя вооруженного народа, завладевшего Парижем, я протестую против предложенного сейчас на этой трибуне какого-то правительства.
Затем, ссылаясь на все важные даты наших последовательных революций 1789, 1791, 1815, 1830, 1848 годов, он устанавливает долг всех добрых граждан не допустить узурпации власти регентством.
— Покороче, мы знаем историю, ваш вывод! — кричит Берье.
Ледрю-Роллен продолжает свою аргументацию.
— Кончайте же, — снова кричит Берье, — предложите учреждение временного правительства!
— Таким образом, я требую, — заканчивает оратор, — временного правительства, назначенного не палатой депутатов, а народом. Временное правительство и немедленный, созыв конвента, который установит права народа.
Это заключение приветствуется бешеными аплодисментами.
Ламартин, все время не покидавший трибуну, выдвигается вперед, чтобы в свою очередь взять слово.

Сторонники герцогини Орлеанской снова проникаются некоторой надеждой. Можно было действительно думать, что Ламартин выскажется за регентство. Во время дискуссии 1842 года он красноречиво поддерживал права герцогини Орлеанской. В то время он не заседал на радикальских скамьях. По своей аристократической натуре он должен был отрицательно относиться к народным движениям. Правда, в своей «Истории жирондистов» Ламартин прославлял Гору и Робеспьера, но в том же произведении сколько слез пролил он за Марию Антуанетту! Сколько симпатии проявлял он к жертвам революции!
Конечно, певец «Размышлений» попытается тронуть сердца, взволновать души, склонить под магический скипетр женщины прирученную революцию, — вот что думали про себя сторонники регентства.
В действительности произошло совсем другое. Ламартин охвачен был более мужественным порывом. Последние годы он близко наблюдал ослепление консервативной партии и малодушие династической оппозиции. В последние сутки он внимательно следил за бессильными попытками пошатнувшейся монархии выпутаться из беды, он видел бездарность людей, еще находившихся у власти, видел энергию и мужество республиканских вождей. И он думал, что пробил час для более честного, более сильного правительства, опирающегося на преданность и доверие народа.
С самого начала парламентской сессии радикалы пытались разузнать о настроении Ламартина. Он знал, что со времени опубликования «Истории жирондистов» демократическая партия не могла, в случае победы, не уделить ему значительное место в управлении страной. Когда вспыхнула инсуррекция, с ним заговорили более откровенно. Узнав в среду, около полуночи, о катастрофе у министерства иностранных дел, Ламартин, у которого всегда жива были в памяти великие сцены, повествователем которых он стал, сказал:
— Завтра будет 20 июня, а послезавтра мы будем иметь 10 августа.
Отправившись пешком в Бурбонский дворец, он по дороге видел жалкий триумф Одилона Барро и еще более укрепился в своем новом настроении.
В своей речи Ламартин сказал:
— Господа, если я разделяю то волнение, которое вызывает зрелище потрясающих человеческих катастроф, если я разделяю воодушевляющее вас чувство уважения, я не менее разделяю уважение к великому народу, который вот уже три дня борется за низвержение коварного правительства и за установление на незыблемом фундаменте власти и порядка, власти свободы. Но я не тешу себя иллюзиями, которые высказывались только что здесь, на этой трибуне; я не думаю, чтобы всеобщее приветствие, продиктованное волнением и порывом, могло служить базой для прочного и незыблемого права, для правительства, которое должно править 35 миллионами людей. Я знаю, что то, что можно принять восклицаниями, можно восклицаниями же отменить. И какое бы правительство ни было учреждено в момент переживаемого нами кризиса, нужно, важно для народа, нужно всем классам населения, тем, кто пролил свою кровь в этой борьбе, конституировать, наконец, прочное народное правительство. Я требую поэтому, чтобы немедленно, во имя общественного мира, во имя проливающейся крови, во имя народа, три дня ведущего столь славную борьбу, требую, чтобы немедленно учреждено было временное правительство. Это правительство будет, по моему, иметь задачей, во-первых, установить необходимое перемирие, а затем и мир между гражданами; во-вторых, принять тотчас же необходимые меры для созыва на выборы всей страны, в том числе и национальной гвардии.

Его прерывают ружейные выстрелы, раздающиеся в кулуарах.

2010-07-06 в 21:54 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Доносившийся извне гул не переставал разрастаться. Теперь он грохочет, точно взбушевавшееся море. В одной трибуне для публики на верхнем этаже выламывается дверь. Масса людей, вооруженных пиками и длинными кухонными ножами, со свирепыми глазами, с перекошенными лицами, врывается с восклицаниями: «Долой палату! Долой продажных предателей!»
Один гражданин, сержант Дювийар, увидя положенный на края трибуны карабин, отбрасывает его в сторону. Ужас охватывает депутатов. Они бросаются к выходу. Герцогиня Орлеанская с детьми увлекается бегущими. Рабочие, национальные гвардейцы, студенты занимают места на опустевших скамьях. Гул разрастается.
— Председатель предателей, убирайся вон! — восклицает один инсургент, снимая шляпу с головы Созе, который немедленно улепетывает. На своих местах остаются только около двадцати депутатов левой.
Озирая толпу спокойным взглядом, Ламартин все еще стоит на трибуне. Она осаждается со всех сторон; люди друг друга толкают, сбрасывают с лестницы. Из смешавшейся толпы раздаются крики:
— Временное правительство! Временное правительство!
Несколько молодых людей подходят к Дюпону (де л’Эр) и предлагают ему занять председательское место. Карно ведет его к креслу; раздаются аплодисменты. Громко требуют список временного правительства. Предлагаются несколько списков; один из них — от редакции «National», другой — от редакции «Reforme», представляются и списки, тут же наспех составленные.
— Никаких Бурбонов, никаких предателей! Да здравствует республика! Пусть все знают, что мы хотим республики! Пойдем в городскую ратушу! Нужно отвести временное правительство в городскую ратушу! Мы хотим правительства мудрого, умеренного. Не нужно крови, но необходима республика!
В городскую ратушу, с Ламартином во главе! Да здравствует республика! Да здравствует Ледрю-Роллен! Не дадим себя обмануть, как в 1830 году. В городскую ратушу!

На трибуну всходит молодой человек и восклицает:
— Долой королевскую власть! Долой цивильный лист!
В этот момент один рабочий, обратив внимание окружающих на картину, изображающую Луи-Филиппа, приносящего присягу палате в 1830 году, восклицает:
— Разорвем ее! Уничтожим ее! Долой изменников!
— Подождите, я его сейчас расстреляю, — говорит другой, вооруженный двухствольным ружьем, и с этими словами он выпускает два выстрела, пробивающие портрет Луи-Филиппа посредине большой ленты Почетного легиона. Тогда один рабочий вскакивает на трибуну и твердым тоном властно восклицает:
— Будем охранять памятники, будем охранять собственность! Зачем истреблять? Зачем расстреливать эти картины? Мы показали, что нельзя дурно обращаться с народом, — покажем же теперь, что народ умеет чтить свою победу.
Единодушные аплодисменты приветствуют этот призыв. Рабочего окружают со всех сторон. Ему жмут руки. Толпа, отказавшись от разрушения, покидает зал, и вскоре палата депутатов совершенно пустеет. Идет пятый час. С этого времени городская ратуша становится единственным центром, к которому устремляются, чтобы ожесточенно биться друг с другом, все воззрения, все интересы, все революционные страсти.

2010-07-06 в 21:55 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
…до шести часов вечера дворец Инвалидов [где находилась принцесса Орлеанская и ее дети] был свидетелем многих проявлений внезапной преданности, многих интриг. Представители разных течений приходили в эти часы засвидетельствовать свою преданность делу регентства и обещать активную помощь в городской ратуше.
— Если партии «Reforme» не удастся сразу одержать полную победу, — говорили некоторые республиканцы из редакции «National», — регентство при нашей поддержке будет непременно провозглашено к концу дня депутатами, национальной гвардией и населением, пришедшим в себя после кратковременного замешательства.
В то время как герцогиня недоверчиво выслушивала уверения внезапного рвения, временное правительство, назначенное в палате, пробиралось к Гревской площади, где народ, овладев без единого выстрела городской ратушей, на свой особый манер во власть временное правительство.


Выйдя первым из Бурбонского дворца, Ламартин, прождав в течение нескольких минут прихода своих новых товарищей, встал во главе кортежа. Бастид и офицер I легиона, капитан Сент-Аман, держали его за руки. Капитан Дюнуайе, окруженный своим небольшим эскортом и неся трехцветное знамя, которое он в продолжение всего заседания держал на трибуне ораторов, следовал за ним. Тут же находились Лавердан и Кантагрель, сотрудники «Мирной демократии», несколько студентов и несколько национальных гвардейцев. В некотором расстоянии от них двигался Дюпон (де л’Эр), который в виду своего преклонного возраста не мог ходить пешком и которого усадили на наемные дрожки. Вскоре к ним присоединился Кремье. Так шли по четыре в ряд, а барабанщиками во главе, через набережную Орсе, по направлению к городской ратуше.

Кортеж не был многочисленен. Он насчитывал не больше шестисот человек. Толпа, которую привлекало любопытство и которая обращалась к членам кортежа с расспросами о происходящих событиях, восклицая вслед за инсургентами: «Да здравствует временное правительство!», тоже не представляла собою силы, способной противостоять даже малейшей атаке. А такая атака была вполне возможна. Полки, эскадроны и батальоны которых дефилировали еще в полном порядке на противоположной стороне Сены; форты во власти монархии; маршал Бюжо и молодые принцы, несомненно пылавшие желанием взять быстрый реванш над народом; национальная гвардия, сознававшая, что явилась орудием в руках республиканцев, и переходившая на сторону регентши; пэры и депутаты, склонявшиеся в пользу регентства и имевшие еще возможность быстро восстановить конституционное представительство, — такие мало успокоительные перспективы развертывались перед политическими вождями, которых дала себе инсуррекция. Ламартин, решительно продвигаясь к городской ратуше, размышлял об этих возможностях. В его памяти проносились сцены первой революции. Он уже устал, чувствовал себя разбитым борьбой.
Когда кортеж подошел к казарме на набережной Орсе, куда только что возвратился в драгунский полк, некоторые солдаты, услышав восклицания: «Да здравствует временное правительство!», схватились за ружья. Ламартин опасался столкновения, он с дрожью вспомнил о катастрофе на бульваре Капуцинов. И подойдя к запертым воротам, из-за которых солдаты подозрительно его осматривали, он громко сказал, что очень хочет пить, и попросил драгун принести ему немного вина. Один из них прибежал и принес бутылку вина. Стакан наполнили. Ламартин взял его, но прежде чем поднести его к губам, он поднял его в правой руке и, оглянув волнующуюся толпу спокойным и мягким взором, сказал:
— Друзья мои, вот наш банкет.
Это было напоминанием и как бы празднованием в двух словах возникновения и конца борьбы, не признававшегося и завоеванного права, отомщенной свободы. Восторженный крик: «Да здравствует Ламартин!» был ответом на этот тост. Солдаты и народ стали брататься; опасность была устранена, кортеж снова двинулся в путь.
Кортеж переходит на правый берег Сены по Новому мосту и выходит на набережную Межисери, где через каждые двадцать шагов путь преграждают баррикады, Кремье, которого посадили в карету, выходит на набережную вместе с Дюпоном, которого должны на каждом шагу приподнимать, чтобы помочь ему перебираться через наваленные камни. Набережная имеет гнетущий вид. Длинные следы крови, обрывки обмундирования, трупы лошадей, валяющиеся на земле, носилки, на которых уносят убитых и раненых, — все это свидетельствует о недавних боях. Когда кортеж доходит до конца набережной, пред ним открывается Гревская площадь, являющая собой ужасное зрелище. Покрытая трупами лошадей, осколками ружей, окровавленными мундирами, ощетиненная пиками и штыками, среди которых развеваются знамена победившего восстания, она в тумане дождливого дня, придававшем всему бесформенный вид, казалось, раскинулась на далекое пространство, чтобы охватить все более разраставшиеся толпы стекавшегося со всех сторон народа. Четыре орудия, покинутые войсками и заряженные картечью, охраняют вход в городскую ратушу под бронзовой фигурой короля Генриха. Атмосфера пропитана возбуждающим запахом пороха. Над смешанным гулом толпы раздаются монотонные и торжественные удары большого колокола с башни собора парижской богоматери. На всех окнах, на всех балконах, на крышах лепятся бойцы, размахивающие знаменами, обращающиеся с речами к народу и бросающие ему разные имена, теряющиеся в общем гуле. Один лишь страстный призывный крик вырывается из всех взволнованных сердец, из всех пылающих уст и разлетается во все стороны: Республика!

2010-07-06 в 21:55 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
…при имени Дюпона (де л’Эр), произнесенного некоторыми инсургентами, головы обнажаются. Наиболее близко стоящие, увидя едва держащегося на ногах старца, тронуты. Все отстраняются, чтобы дать ему дорогу. Воспользовавшись этим, другие члены временного правительства, отделенные друг от друга движением толпы, пробираются до центральных дверей ратуши. Наседающая толпа их приподнимает, и они, сами не зная каким образом, пробиваются сквозь узкий проход, где теснятся тысячи людей. Наконец они внутри ратуши.
Стены старого здания дрожали от стоявшего в нем неописуемого рева. При треске выстрелов, которыми бойцы праздновали в коридорах радость победы, лошади, покинутые муниципальными гвардейцами, шарахались в испуге, поднимались на дыбы и приходили в еще больший ужас, когда ударами копыт об усеянную порохом мостовую вызывали там и сям вспыхивавшие искры. Тут же, на соломе, стонали раненые и умирающие. Бряцание ружей, сталкивавшихся при напорах толпы, поднимавшейся и спускавшейся с лестницы, звон выбитых и падавших на каменный пол стекол, перебранки, взрывы смеха, которые эхо на сотни ладов разносило под звонкими сводами, оглушали людей и сеяли смятение, доходившее почти до потери сознания.
Долго не будучи в состоянии выбраться из двигавшейся в разные стороны толпы, то бросаемые друг на друга, то отделяемые наплывом масс, Ламартин и Дюпон пробрались, наконец, на второй этаж. Таким же образом пробрались туда вскоре затем и Ледрю-Роллен, Кремье и Мари, но, толкаемые, переносимые, перебрасываемые из одного зала в другой, из одной галлереи в другую через вестибюли, лестницы и незнакомые им коридоры, в которых толпилась лихорадочная, беспокойная толпа, которая ничего не хотела слышать, они блуждали свыше часа, предоставленные своим личным порывам, произнося речи, не столковавшись предварительно меж собою, и говоря наобум об успокоении, о единстве, о преданности народу, о национальном правительстве. Каждый из них встречал на своем пути какого-нибудь народного оратора, который с пистолетом за поясом и с саблей в руке, взобравшись на скамью, на стол, на консоль, провозглашал по своей воле какой-нибудь состав правительства. Одновременно провозглашено было в эти первые часы свыше пятидесяти имен в различных частях городской ратуши, рядом ставились имена людей, наиболее чуждых друг другу, наиболее друг другу антипатичных.
В одном месте диктатуру вручали вождям тайных обществ, бывшим заключенным, заговорщикам, баррикадным бойцам. В другом — какой-нибудь эмиссар бонапартистской партии провозглашал имя принца Луи Наполеона. Немного поодаль восхваляли Ламеннэ. Еще дальше — Ларошжаклен, высокая фигура, густая шевелюра, зычный голос и сияющее лицо которого привлекали к себе взоры, чаровал толпу, не знавшую его имени, страстностью своих выпадов против династии Орлеанов.
В тронном зале беспрерывное и шумное заседание обсуждало разные предложения и издавало самые эксцентричные декреты. В зале муниципального совета сторонники графа Парижского пытались, но без всякого успеха, вызвать симпатии к регентству. В этом-то зале народ впервые утвердил свой суверенитет. Вот что там произошло с утра.

2010-07-06 в 21:56 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Читатель помнит, что маршал Бюжо возложил на генерала Себастиани охрану городской ратуши. Помощниками ему служили генерал Таландье и полковник Гароб. 9-й легион, под командованием полковника Бутареля, был выстроен вдоль стен дворца с внутренней стороны решетки. Настроение национальной гвардии здесь, как и повсюду в других местах, было очень неопределенное. Она не только не воодушевляла войска, но заражала их своей нерешительностью. Распоряжения генерала Себастиани к тому же поколебали доверие солдат. Вместо того, чтобы сосредоточить свое войско вокруг городской ратуши, генерал разослал по всем направлениям отряды, слишком слабые, чтобы быть в состоянии бороться с повстанцами. Народ умышленно, без боя, давал им проникать в глубь узких улиц, но как только они уходили вперед, в их тылу воздвигались баррикады, делавшие для них отступление невозможным. Сжатые, таким образом, в узких проходах, осыпаемые из пятиэтажных и шестиэтажных домов выстрелами, на которые они не в состоянии были отвечать, солдаты, с одной стороны подвергаясь опасности быть истребленными, а с другой призываемые к братанию о народом, покорно давали себя разоружать. Ни один из посланных генералом Себастиани отрядов не вернулся назад, и восстание, решительно продвигаясь вперед во всех направлениях, одержало полную победу почти безо всякой борьбы. Известие об отречении короля было последним ударом для стойкости генерала Себастиани. Оставшись одиноким, он, закутавшись в широкий плащ, ушел пешком из ратуши, когда офицеры обратились к нему за распоряжениями.
— Самое благоразумное, что вам остается сделать, — ответил он им, — это возможно скорее убраться отсюда.
И войска оставили свои посты, сдав почти целиком свое оружие народу, который ринулся через двери Генриха IV в здание ратуши. 72 солдата муниципальной гвардии отступили во двор, из которого не было выхода. В ожидании верной смерти они сложили оружие. Молча, неподвижно стояли они в ожидании нападения врага, которого они считали беспощадным. Но тут находился человек с душою, взявшийся их спасти. Флотар, один из администраторов муниципалитета, вышел навстречу инсургентам. Сняв со своей груди орден июльских борцов, он показал его толпе и воскликнул:
— Во имя победившего народа выслушайте ветерана свободы! Не нужно больше крови! Не нужно никакой мести! Помилование пленникам!
— Помилование пленникам! — раздается голос в толпе. — Месть народа — это милость!
— Только австрийцы умерщвляют пленников, — воскликнул другой голос.
Видя, что его слова встретили сочувственный отклик, Флотар стал действовать смелее. Его высокая и крепкая фигура, отдаленное сходство с популярным поэтом Беранже благоприятствовали ему. Он повернулся к муниципальным гвардейцам и, подняв свой орден к склоненной голове унтер-офицера гвардейцев, произнес:
— Солдаты, проходите под этим славным орденом, и вы встретите пред собою лишь друзей, лишь братьев.
Муниципальные гвардейцы стали проходить один за другим. Гнев народа рассеялся, он уступил место чувству сострадания и республиканские бойцы наперерыв стали их охранять и приглашать к себе, чтобы укрыть солдат монархии.

2010-07-06 в 21:56 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Большая часть членов совета [городского], чувствовавших себя не в безопасности среди беспрестанно наплывавшей толпы и устрашенных особенно все более приближавшимся ревом, доносившимся с площади, выдвинули ряд возражений относительно закономерности их созыва. И через несколько минут они скрылись. Вскоре на своем посту, остались только Флотар, доктор Тьери, Рекюр и несколько других членов совета.
Флотар предлагает присутствующим избрать вместо низложенного муниципального совета новый Народный совет и восстановить парижскую мэрию. Это предложение принимается с одобрением. Приступают к правильным выборам. Поднятием рук за и против народ принимает назначение Гарнье-Пажеса мэром Парижа. Гарнье-Пажес благодарит своих сограждан и просит, относиться с уважением, к предоставленной ему власти. По предложению Флотара, товарищами мэра избираются Динар и Рекюр. Сторонники династии, поняв, что им нечего ждать от выяснившегося движения, пользуются общей суматохой и скрываются.
Новый мэр и его товарищи почти тотчас же покидают зал и, руководимые Флотаром, укрываются в отдаленной комнате, куда народ еще не успел проникнуть. В то время как они выходят в одну дверь, в другую дверь входит Шарль Лагранж. Он представляется народу и сообщает, что в ратушу идет временный комитет, назначенный редакцией «Reforme». Он просит очистить зал, дабы новое правительство могло свободно приступить к работе. Пока он еще говорит, в дверях показывается выделяющийся в толпе своим высоким ростом, раскрасневшимся лицом, с влажным от пота лбом, Ледрю-Роллен. Оглушительный «виват» приветствует его появление. Ему очищают место, подводят его к эстраде и просят сказать что-нибудь. В горячей речи рассказывает он о событиях, только что разыгравшихся в Бурбонском дворце. Слова его то и дело прерываются аплодисментами. Но когда он доходит до избрания временного правительства, лица слушающих его омрачаются: мысль о власти, исходящей от палаты продажных предателей, пробуждает подозрительность народа. Ледрю-Роллена окружают, теснят, забрасывают вопросами, требуют определенных республиканских заявлений и заверения, что он признает лишь власть, исходящую от народа.
Едва только заканчиваются эти объяснения, как дверь открывается и с трудом входит, пробираясь сквозь волнующуюся аудиторию, Дюпон (де л’Эр), опирающийся одной рукой на депутата его департамента Лежандра, а другой на прислуживающую ему пожилую женщину, которая словами и жестами охраняет его от напирающей со всех сторон толпы. Он занимает место на эстраде. Несколько минут спустя к нему присоединяется Ламартин, не перестававший, пробираясь из зала в зал, произносить речи, подписывать воззвания и летучие листки, на которых его заставляли писать: «Да здравствует республика!» Дюпону предлагают огласить имена избранников народа, но жара стоит столь невыносимая, воздух так тяжел, шум так оглушителен в этом зале, куда толпа непрестанно вливается и тешится в течение нескольких часов, что старцу становится дурно. Его приходится вынести. Ламартин, чтобы занять аудиторию, быть может, в десятый раз начинает рассказывать о событиях дня. Он говорит в крайне сдержанных и осторожных выражениях о форме правления, которую надлежало бы дать стране. Он пытается намекнуть, что временное правительство ничего положительного не может установить в этом отношении. Но резкие протесты и многозначительные жесты предупреждают его, что он садится на подводный камень. Он заявляет тогда, что лично стоит за республику, но повторяет, что, по его мнению, никто не имеет права навязывать ее Франции.
…по слову, тихо сказанному ему Флотаром, он покидает эстраду и отправляется в кабинет секретариата, где находятся уже Гарнье-Пажес и Дюпон, успевший отдышаться и прийти в себя вдали от теснящейся толпы. Спустя несколько минут приходят и Лендрю-Роллен и Араго. Можно приступить к обсуждению положения.
Прежде всего баррикадируют вход. Десяток студентов Политехнической школы и несколько преданных людей становятся часовыми в стеклянной галлерее, предшествующей кабинету. Они становятся у дверей, закрывая их своими спинами, и оттесняют наступающих. Им то и дело приходится выдерживать новые натиски. Делегаты народа требуют пропуска; они желают присутствовать на заседании правительства и наблюдать за его решениями. Они настаивают и угрожают. У них имеются в случае уверток со стороны правительства другие, диктаторы. Их уговаривают немного потерпеть, стараются добиться от них хотя некоторой передышки, и лишь с большим трудом удается их отстранить на некоторое время. Присутствие в рядах правительства Ледрю-Роллена не является в их глазах достаточной гарантией.

2010-07-06 в 21:56 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
С площади слышен глухой, непрестанный, ужасающий гул: то народ громко возмущается тем, что так медлят с провозглашением республики. А между тем наступает ночь, а опасность еще не устранена: опасность со стороны сторонников королевской власти, которые уже плетут заговоры, опасность со стороны масс, возбужденных боями, голодом ожиданием, подозрениями. Весь город в их руках.
Дюпон и Араго, задумчивые, озабоченные, во власти грустных воспоминаний и печального предчувствия, ждут, сидя по обе стороны камина, внесения каких-нибудь предложений. Их лица выражают лишь пассивность и нерешительность. Ламартин, наоборот, полон, повидимому, веры в самого себя и в будущее; мыслью он уже освоился с революционной стихией. Он чувствует, как за последние часы крепнут в нем мужество и красноречие, эта два великих дара, пред которыми народ так охотно склоняется. Экзальтированные надежды на величие и славу лишают его чутья действительности.
Вокруг него группируются нерешительные элементы правительства. Кремье жестикулирует и оживленно говорит в туманных выражениях. Способный и многоречивый адвокат, он с утра готов стать и на сторону регентства, и на сторону республики. Мари и особенно Гарнье-Пажес, оглушенные быстрым ходом событий, теряют почву под ногами и отказываются от проявления всякой инициативы. Что касается Марраста, только что прибывшего, он остается в стороне, наблюдает и хранит молчание. Когда собираются, наконец, усесться и попытаться сговориться о недопускающих отлагательства вопросах, раскрывается дверь; часовые, охраняющие вход к правительству, отходят в сторону. Входят двое новых людей, которых не ожидали: Луи Блан и Флокон. Их появление, повидимому, производит неприятное впечатление на некоторых из присутствующих. Наступает минута замешательства. Шушуканье и неприязненные взгляды протестуют против вторжения пришельцев.
— Что им здесь надо? — говорит Кремье Ламартину.
— Не знаю, — отвечает последний самым равнодушным тоном.
Луи Блан, не давая себя обескуражить, подходит к столу, за которым уже уселись Дюпон и Араго,
— Что же, господа, приступим к работе, — говорит он.
При этих словах Араго вскидывает на него удивленный взгляд и высокомерно заявляет:
— Конечно, милостивый государь, мы приступим к совещанию, но не раньше, чем вы уйдете отсюда.
Гнев перекашивает лицо Луи Блана. С его уст срываются очень резкие слова. Завязывается перебранка. Луи Блан утверждает, и с полным основанием, что он так же законно избран, как и другие члены временного правительства, ибо он так же, как и они, избран с одобрения народа в зале Сен-Жан. Гарнье-Пажес, председательствующий в качестве парижского мэра, пытается положить конец спору, предлагая распределить между присутствующими функции правительственной власти, небрежно обронив слово «секретари», очевидно примененное им к Маррасту, Флокону и Луи Блану, избрание которых состоялось не в палате депутатов. Задетый этой инсинуацией, последний грозит уйти и апеллировать к народу, но вмешивается Ледрю-Роллен и заклинает его, как и Флокона и Марраста, во имя их патриотизма, не сеять раздора в нарождающейся республике. Флокон тотчас же уступает; Марраст продолжает упорно хранить молчание; Луи Блан, не желая поддерживать свое требование, принимающее уже личный характер, покоряется или, по крайней мере, делает вид, что принимает скромное звание «секретаря». Но в то же время он властно заявляет, что временное правительство имеет еще одного коллегу, на которого оно не рассчитывает, рабочего Альбера, избранного — утверждает он — как и он и вместе с ним народом. Никто не высказывает никаких возражений. Все сознают необходимость взаимных уступок, а про себя все думают, что необходимо терпеть друг друга в ожидании, когда можно будет друг друга вытеснить.
Альбер, рабочий механик, действительно избран был во дворе отеля Бюлион, под окнами редакции «Reforme» отрядом возвращавшихся из Тюильрийского замка повстанцев. Альбер был мало известным заговорщиком, имя которого никогда не встречалось в демократической прессе. Но 24 февраля достаточно было показать мужество на баррикадах, чтобы заслужить энтузиазм толпы. Как бы то ни было, избрание рабочего членом временного правительства является историческим фактом, значения и характера которого нельзя не признавать. Он знаменует освободительное движение рабочего класса, еще не сознательное, но отныне уже уверенное в себе. Он знаменует точно также переход, от политической революции к революции социальной.

2010-07-06 в 21:57 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Глубокие разногласия между большинством и меньшинством правительства обнаружились уже в момент, когда обсуждалась форма обращения к народу, где народу возвещались его собственное торжество и падение династии. Ламартин составил было проект обращения, в котором заключались следующие слова: «Временное правительство заявляет, что парижским народом и им временно принята республика»; и дальше: «...При народном и республиканском правительстве, провозглашенном временным правительством» и пр. Эта редакция вызвала возражения одинаково с обеих сторон. Луи Блан, Ледрю-Роллен и Флокон требовали безусловного провозглашения республики без необходимости ее утверждения в будущем. Гарнье-Пажес, Мари и Дюпон предлагали умолчать об окончательной форме правления; в крайнем случае они допускали лишь выражение предпочтения республиканской форме. Араго отказывался подписать свое имя под актом, который он объявлял узурпаторским. Чтобы обойти это затруднение, Ламартин и Кремье, составлявшие проекты, старались подыскать нейтральные выражения, приемлемые для обеих сторон. Задача была не легкая. Много разных формул последовательно предлагалось и отвергалось.

Между тем народ, все более волнуясь и раздражаясь, не переставал посылать временному правительству вооруженных делегатов, грозивших самыми ужасающими бедствиями, если не поторопятся провозгласить республику. Предместья и пригороды непрестанно вливали на площадь новые народные массы, воодушевлявшие пыл тех, кого утомило долгое ожидание; они врывались в ратушу, наполняли залы и коридоры и осаждали двери кабинета, в котором заседало правительство. Некоторые члены правительства, к которым присоединялись граждане, пришедшие предложить им свою помощь, — Феликс Пиа, Бетмон, Куртэ, Бартелеми Сент-Илер, Рекюр, Динар, Тома, Сарран, Гетцель и др., — то и дело выходили и обращались к народу с речами, упрашивая его потерпеть еще несколько времени в спокойствии и тишине. При виде Ламартина волнение разрасталось; он одновременно был и более подозрителен, и более дорог народу, нежели все его коллеги.
— Это аристократ! Это роялист! Это жирондист! — кричали крайние.
Другие, наоборот, хотели устраивать ему овации. А он, невозмутимый среди этой бури, отстранял жестом, словом, каким-нибудь взглядом направленные в него ружья. Но все острые словца, все просьбы, все речи добивались лишь коротких передышек, и буря снова разгоралась еще с большею силою. Пока Ламартин говорил к народу в зале Сен-Жан, Луи Блан спустился на самый низ лестницы. Там стоял стол, и он вскочил на него.
— Правительство, — сказал он, — желает республики.
Крик энтузиазма был ему ответом. Рабочие написали углем огромными буквами на большом полотне: «Единая и неделимая республика провозглашена во Франции». Сделав это, они поднялись на выступ одного из окон и развернули полотно при свете факелов. И когда обращение правительства было принесено из типографии, все почувствовали, что атмосфера сильно изменилась и что, если огласить пред народом столь двусмысленное обращение, оно выведет его из себя, и все может погибнуть. Луи Блан настойчиво повторяет свои требования и наконец одерживает победу над колебаниями своих коллег. В параграфе, где было сказано: «хотя временное правительство душою и по убеждению стоит за республиканскую форму правления», эти слова были заменены первой формулой Ламартина: «Временное правительство желает республики при условии утверждения ее народом, который немедленно будет призван высказаться». И обращение, таким образом измененное, сотнями выбрасывается на летучих листках из окна городской ратуши. Оно успокаивает волнующуюся площадь. Подозрения и угрозы сменяются взрывом радости, доходящей до неистовства. Народ снова проникается доверием к своим избранникам. Правительство может, наконец, приступить к организации власти и распределить между собою бремя управления.

2010-07-06 в 21:57 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Место председателя без портфеля вручается единогласно Дюпону. Его преклонный возраст, честность и республиканская простота его образа жизни вызывают общее уважение. Это имя без единого пятна. Все надеются, что таково же будет отношение к нему народа, и он сможет заставить умолкнуть разногласия и взаимную вражду, уже проявлявшиеся в недрах правительства.
Назначение Ламартина в министерство иностранных дел также было принято единогласно. Все понимали, что необходима крайняя осторожность в сношениях с иностранными державами и что следует возможно искуснее провести переходный момент и дать монархической Европе привыкнуть к республиканской Франции. Араго взял на себя морское министерство, не встретив никаких возражений. Блеск его демократического имени и слава ученого окружали его авторитетом, чрезвычайно ценным для правительства, едва становившегося на ноги на колеблющейся почве. Некоторые споры вызвал вопрос о министерстве внутренних дел. Колебались между Ледрю-Ролленом и Кремье. Но последний сам решил этот вопрос, заявив, что необходимо дать удовлетворение народу, поставив в министерстве внутренних дел человека, лучше представлявшего революционное движение, а сам удовольствовался портфелем министра юстиции.
Гарнье-Пажес, избранный народом мэром Парижа и желая сохранить за собою этот важный пост, не взял никакого министерства. Министром финансов был назначен банкир Гудшо, который в редакции «National» упрочил за собою репутацию ловкого финансиста. Карно было поручено министерство народного просвещения, к которому, присоединено было министерство культов. Мари получил портфель министра общественных работ, а депутат оппозиции Бетмон - портфель министра торговли. Командование национальной гвардией и первой дивизией отдано было полковнику Куртэ, члену палаты депутатов, бывшему офицеру королевской армии. Назначение Шарля Лагранжа, которого народ приветствовал в качестве коменданта городской ратуши, не было ни оспорено, ни официально подтверждено. Лагранж же проявил большую энергию при отправлении своих новых функций, и никто не собирался их у него отнять.
Самым трудным делом было найти кандидата на пост военного министра. Единственным известным республиканцем, способным занять столь важный пост, был находившийся в Африке генерал Эжен Кавеньяк, брат Годфруа. Его назначили губернатором Алжира.
Так как некоторые предложенные кандидаты отказались от этого поста, Ламартин предложил дивизионного генерала Сюберви, волонтера 1792 года, отличившегося блестящими делами в великих войнах Империи, оппозиционного депутата, который, как можно было надеяться, будет хорошо принят и армией и народом. Пока шли эти переговоры, поступило сообщение, что военное министерство занято бывшим поставщиком армии Эспри, который самовольно захватил министерство и уже приступил при помощи полковника Алара к исполнению своих обязанностей. За ним послали от имени временного правительства. Он сперва отказался прибыть, но затем под фиктивным предлогом его все же удалось привести в городскую ратушу. Там его задержали на всю ночь под стражею в смежном кабинете. На свободу его выпустили лишь тогда, когда генерал Сюберви вступил в отправление своих обязанностей. В тот критический момент малейшее проявление неповиновения могло вызвать гибельное усложнение. К счастью, ни один из высших офицеров армии не оказал ни малейшего сопротивления, и признание маршалов Сульта и Бюжо и генералов Дювивье, Леде, Бедо, Ламорисьера и других вскоре совершенно успокоило в этом отношении временное правительство.

2010-07-06 в 21:57 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Между тем время шло, было уже около двенадцати часов ночи. Подавленные усталостью, истомленные десятичасовой борьбой и беспрестанными волнениями, новые диктаторы почувствовали муки голода. Никто из них ничего не ел с самого утра. Они на минуту прервали свою работу, чтобы попытаться подкрепить свои силы. Но под руками не было ничего даже для самой скромной закуски. Не было ни посуды, ни продуктов. Походный хлеб, несколько кусков швейцарского сыру, оставленного солдатами, одна бутылка вина и ведро воды, принесенное одним рабочим, - все, что можно было после долгих розысков найти, чтобы насытить и утолить жажду новых министров. Флотар вынул из кармана перочинный ножик, который переходил из рук в руки. Запивали друг за другом из зазубренной чашки.
— Вот трапеза хорошего предзнаменования для дешевого правительства, — весело сказал Ламартин.
Закончив трапезу, снова приступили к работе.

2010-07-06 в 22:03 

Mezzo soprano
Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. (Теккерей)
Просто трудно остановиться, так и хочется выписывать все подряд. Пока я вычитывала, то так волновалась, что, наверное, напропускала и не заметила еще кучу ошибок. Простите великодушно :) !

Даниель Стерн
ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ (продолжение)
Приведено по:
РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА ВО ФРАНЦИИ (февраль—июнь)
в воспоминаниях участников и современников
Серия «ИНОСТРАННЫЕ МЕМУАРЫ, ДНЕВНИКИ, ПИСЬМА И МАТЕРИАЛЫ»
Подбор, перевод, статья и комментарии Е.Смирнова
Москва—Ленинград: ACADEMIA. 1934


2. Народ в Тюильрийском дворце
3. Народ в палате депутатов
4. Народ в городской ратуше


Нашла и сканировала этот сборник Capra Milana.

2010-07-06 в 22:06 

Belle Garde
Логика - это искусство ошибаться с уверенностью в своей правоте
Mezzo soprano спасибо, Capra Milana спасибо!!! Всем спасибо! Побежала читать..............

2010-07-06 в 22:44 

Синяя блуза
Тьер как всегда. В общем Тьер, это диагноз. Адольф тоже диагноз. ;)

Интересно, этот репортаж графиня Агу писала, как очевидица, или все же больше с чужих рассказов? просто много таких подробностей, кто что сказал, что даже шепнул.

А вообще - спасибо! всем гражданам!

2010-07-07 в 07:40 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
СПАСИБО!

URL
2010-07-07 в 18:53 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Большое спасибо!

Художественные произведения, в которых действие происходит в 1848 году, - кроме названного "Воспитания чувств", не могу сразу припомнить. Но в нескольких романах И.С.Тургенева есть отголоски и намеки на европейские революции - "Дворянское гнездо", "Отцы и дети", но прежде всего "Рудин":
" В знойный полдень 26 июня 1848 года, в Париже, когда уже восстание "национальных мастерских" было почти подавлено, в одном из тесных переулков предместия Св. Антония баталион линейного войска брал баррикаду. Несколько пушечных выстрелов уже разбили ее; ее защитники, оставшиеся в живых, ее покидали и только думали о собственном спасении, как вдруг на самой ее вершине, на продавленном кузове поваленного омнибуса, появился высокий человек в старом сюртуке, подпоясанном красным шарфом, и соломенной шляпе на
седых, растрепанных волосах. В одной руке он держал красное знамя, в другой - кривую и тупую саблю и кричал что-то напряженным, тонким голосом, карабкаясь кверху и помахивая и знаменем и саблей. Венсенский стрелок прицелился в него - выстрелил... Высокий человек выронил знамя - и, как мешок, повалился лицом вниз, точно в ноги кому-то поклонился... Пуля прошла ему сквозь самое сердце.
- Тiens! - сказал один из убегавших insurges другому, - on vient de tuer le Polonais"

Правду говоря, для меня немножко загадочный финал. Не говоря о том, что вмешательство в уличный баррикадный бой не совсем в характере героя, почему в июне, с красным знаменем, а не в феврале?..
* * *
" Я уже с год жил в Париже, когда Иван Сергеевич прибыл в Зальцбрунн с больным Белинским. Я поспешил присоединиться к ним, и мы встретились в этом только что возникавшем тогда месте лечения грудных страданий, как это видно из моей статьи "Замечательное десятилетие", к которой и отсылаем читателя за подробностями. Тургенев писал тогда "Бурмистра" и прилежно учился по-испански. Известно, что он покинул нас с Белинским тайком, выехав из Зальцбрунна под каким-то благовидным предлогом на короткое время, оставив в нем часть белья и платья и уже не возвращаясь более назад. Когда по осени того же года я спрашивал его в Париже о причинах бесполезной хитрости, употребленной им в Зальцбрунне, он только пожал плечами, как бы говоря: "Да и сам не знаю". Дела его были в плохом состоянии: он не мог жить в Париже, поселился в пустом замке, предоставленном ему Жорж Зандом где-то на юге, и наезжал по временам в Париж, обегал своих знакомых и скрывался опять. Перед революцией 1848 года он, однако же, переехал совсем в Париж, занял очень красивую комнату в угловом доме Rue de la Paix и Итальянского бульвара, теперь уже снесенном, и переходил в том же доме то выше, то ниже, смотря по благоприятным или неблагоприятным известиям из России. Февральские и июньские дни 1848 года застали его еще в Париже, и при этом нельзя не сказать о замечательной его способности подмечать характерные общественные явления, мелькавшие у него перед глазами, и делать из них картины, выдающие дух и физиономию данного момента с поразительной верностью. Таковы небольшие рассказы его из французской революции, как "Наши послали" и проч., хотя, собственно, сам он не принимал никакого участия в социальном движении знаменитого 1848 года и только говорил о нем."

"Молодость И.С. Тургенева 1840-1856"
П. В. Анненков. Литературные воспоминания. М.: ГИХЛ, 1960

2010-07-07 в 18:56 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
...Наступил четвертый из известных июньских дней 1848 года, тех дней, которые такими кровавыми чертами вписаны на скрижалях французской истории...

Я жил тогда в несуществующем ныне доме на углу улицы Мира и Итальянского бульвара. С самого начала июня в воздухе пахло порохом, каждый чувствовал, что решительное столкновение неизбежно; а после свидания делегатов от только что распущенных национальных мастерских с членом временного правительства Мари, который в обращенной к ним речи необдуманно произнес слово "рабы" (esclaves), принятое ими за упрек и обиду, после этого свидания уже весь вопрос состоял в том - не сколько дней, а сколько часов оставалось до того неизбежного, неотвратимого столкновения? "Est-ce pour aujou-rd'hui?" (Сегодня, что ли?) - вот какими словами приветствовали знакомые друг друга каждое утро...

"Са a commencee!" (Началось!), - сказала мне в пятницу утром, 23 июня, прачка, принесшая белье. По ее словам, большая баррикада была воздвигнута поперек бульвара, недалеко от ворот Сен-Дени. Я немедленно отправился туда.

С начала ничего особенного не было заметно. Те же толпы народа перед открытыми кофейными и магазинами, то же движение карет и омнибусов; лица казались несколько оживленнее, разговоры громче и - странное дело! - веселее... вот и все. Но чем дальше я подвигался, тем более изменялась физиономия бульвара. Кареты попадались все реже, омнибусы совсем исчезли; магазины и далее кофейни запирались поспешно - или уже были заперты; народу на улице стало гораздо меньше. Зато во всех домах окна были раскрыты сверху донизу; в этих окнах, а также на порогах дверей теснилось множество лиц, преимущественно женщин, детей, служанок, нянек, - и все это множество болтало, смеялось, не кричало, а перекликивалось, оглядывалось, махало руками - точно готовилось к зрелищу; беззаботное, праздничное любопытство, казалось, охватило всю эту толпу. Разноцветные ленты, косынки, чепчики, белые, розовые, голубые платья путались и пестрели на ярком летнем солнце, вздымались и шуршали на легком летнем ветерке - так же, как и листья на всюду посаженных тополях - "деревьях свободы". "Неужели же тут, сейчас, через пять, через десять минут будут драться, проливать кровь? - думалось мне. - Невозможно! Это разыгрывается комедия... О трагедии нечего думать... пока".

Но вот впереди, криво пересекая бульвар во всю его ширину, вырезалась неровная линия баррикады - вышиною аршина в четыре. По самой ее середине, окруженное другими, трехцветными, расшитыми золотом знаменами, небольшое красное знамя шевелило - направо, налево - свой острый, зловещий язычок. Несколько блузников виднелось из-за гребня наваленных серых камней. Я пододвинулся поближе. Перед самой баррикадой было довольно пусто, человек пятьдесят - не более - бродило взад и вперед по мостовой. (Тогда еще не было макадама на бульварах.) Блузники пересмеивались с подходившими зрителями; один, подпоясанный белой солдатской портупеей, протягивал им раскупоренную бутылку и до половины налитый стакан, как бы приглашая их подойти и выпить; другой, рядом с ним, с двухствольным ружьем за плечами, протяжно кричал: "Да здравствуют национальные мастерские! Да здравствует республика, демократическая и социальная!" Подле него стояла высокая черноволосая женщина в полосатом платье, тоже подпоясанная портупеей с заткнутым пистолетом; она одна не смеялась и, как бы в раздумий, устремила прямо перед собою свои большие темные глаза. Я перебрался через улицу налево и вместе с пятью, шестью такими же фланерами, как я, приютился к самой стенке дома, с которого начинала ломаться прямая линия бульвара и в котором помещалась - да и теперь помещается - фабрика жувеневских перчаток. Жалузи окон в этом доме были закрыты. Мне все еще не верилось, несмотря на ожидания и предчувствия минувших дней, что дело примет оборот серьезный.

Между тем все громче и ближе слышались барабаны. Уже с утра по всем улицам раздавался тот особенный троекратный бой - le rappel (сбор (фр.)) - тот бой, которым созывалась национальная гвардия. И вот, медленно волнуясь и вытягиваясь, как длинный черный червяк, показалась с левой же стороны бульвара, шагах в двухстах от баррикады, колонна гражданского войска; тонкими, лучистыми иглами сверкали над нею штыки, несколько офицеров ехали верхом в ее голове. Колонна достигла противоположной стороны бульвара и, заняв его сплошь, повернулась фронтом к баррикаде и остановилась, беспрестанно нарастая сзади и все более и более густея. Несмотря на прибытие такого значительного количества людей, кругом стало заметным образом тише; голоса понизились, реже и короче раздавался смех; точно дымка легла на все звуки. Между линией национальной гвардии и баррикадой внезапно оказалось большое пустое пространство, по которому, слегка крутясь, скользили два-три небольших вихря пыли - и, озираясь по сторонам, расхаживала на тонких ножках черно-пегая собачонка. Вдруг, неизвестно где, спереди или сзади, сверху или снизу, резко грянул короткий, жесткий звук, он походил более на стук тяжело упавшей железной полосы, чем на выстрел, и тотчас вслед за этим звуком наступила странная, бездыханная тишина. Все так и замерло в ожидании, - казалось, самый воздух насторожился... и вдруг, над самой моей головой, что-то нестерпимо сильно затрещало и рявкнуло - точно мгновенно разорванный громадный холст... Это инсургенты дали залп сквозь жалузи окон из верхнего этажа занятой ими жувеневской фабрики. Мои соседи фланеры и я - мы немедленно устремились вдоль домов бульвара (помнится, я еще успел заметить на пустом пространстве впереди человека на четвереньках, упавшее кепи с красным помпоном да вертевшуюся в пыли черно-пегую собачонку) и, добежав до небольшого переулка, тотчас повернул в него. К нам присоединилось десятка два других зрителей, из которых у одного молодого человека лет двадцати была прострелена плюсна. На бульваре, позади нас, беспрерывно трещали выстрелы. Мы перебрались в другую улицу - если не ошибаюсь - в Rue de L'Echiquier (улицу Шахматной доски (фр.)). На одном ее конце виднелась низенькая баррикада - и мальчишка лет двенадцати прыгал по ее гребню, кривляясь и махая турецкой саблей; толстый национальный гвардеец, бледный как полотно, пробежал мимо, спотыкаясь и охая на каждом шагу... из рукава его мундира капала на землю алая кровь.

Трагедия началась - и в серьезности ее уже нельзя было сомневаться, хотя едва ли кто-нибудь даже в ту минуту подозревал, каких она достигнет размеров.

Мне не приходилось драться ни по ту, ни по сю сторону баррикад; я вернулся домой.

2010-07-07 в 18:57 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Целый день прошел в несказанной тревоге. Погода была жаркая, душная... Я не сходил с Итальянского бульвара, запруженного всякого сорта людьми. Распространялись самые невероятные слухи, беспрестанно сменяясь другими, еще более фантастическими. К ночи одно стало несомненным: почти целая половина Парижа находилась во власти инсургентов. Баррикады возникали повсюду - особенно по ту сторону Сены; войска занимали стратегические пункты: готовился бой не на живот, а на смерть. На следующий день, с раннего утра, вид бульвара - вообще внешний вид Парижа, не занятого инсургентами, изменился, как по манию волшебного жезла. Вышел приказ начальника парижской армии, Кавеньяка, запрещающий всякого рода движение, циркуляцию по улицам. Национальные гвардейцы, парижские и провинциальные, выстроенные по тротуарам, караулили дома, в которых квартировали; регулярные войска, подвижная национальная гвардия (garde mobile) дрались; иностранцы, женщины, дети, больные сидели по домам, в которых все окна должны были быть раскрыты настежь, для предупреждения засады. Улицы мгновенно вымерли. Лишь изредка прокатит почтовый омнибус или карета медика, беспрестанно останавливаемая часовыми, которым он показывает пропускной билет; или с грубым грохотом и гулом проедет батарея, направляясь к месту битвы, пройдет отряд солдат, проскачет адъютант или ординарец. Наступило страшное, мучительное время; кто его не пережил, тот не может составить себе о нем точного понятия. Французам, конечно, было жутко: они могли думать, что их родина, что все общество разрушается и падает в прах; но тоска иностранца, осужденного на невольное бездействие, была если не ужаснее, то уже наверное томительнее их негодования, их отчаяния. Жара знойная; выйти нельзя; в раскрытые окна беспрепятственно льется жгучая струя, солнце слепит, всякое занятие, чтение, писание немыслимо... Пять раз, десять раз в минуту раздаются пушечные выстрелы; иногда доносится ружейный треск, смутный гам битвы. По улицам хоть шар покати; раскаленные камни мостовой желтеют, раскаленный воздух струится под лучами солнца; вдоль тротуаров тянутся смущенные лица, неподвижные фигуры национальных гвардейцев - и ни одного обычного жизненного звука! Просторно вокруг, пусто - а чувствуешь себя стесненным, как в могиле или в тюрьме. С двенадцати часов новые зрелища: появляются носилки с ранеными, с убитыми... Вот проносят человека с седыми волосами, с лицом, белым, как подушка, на которой оно лежит; - это смертельно раненный депутат Шарбоннель... Головы безмолвно обнажаются перед ним - но он не видит этих знаков скорбного уважения: его глаза закрыты. Вот идет кучка пленных, их ведут гардмобили, всё молодые ребята, почти мальчики; на них сначала плохо надеялись, но они дрались как львы... Некоторые несут на штыках окровавленные кепи своих убитых товарищей - или цветы, брошенные им женщинами из окон. "Vive la republique!" ("Да здравствует республика!" (фр.)) - кричат с обеих сторон бульвара национальные гвардейцы, как-то дико и уныло протягивая последний слог, - "Vive la mobi-i-ile!" ("Да здравствует национальная гвардия!" (фр.)). Пленные идут, не поднимая глаз и прижимаясь друг к другу, как овцы: нестройная толпа, мрачные лица, многие в лохмотьях, без шапок; у иных руки связаны. А канонада не умолкает. Тяжелое, однообразное бухание так и стоит в вышине; оно повисло над городом вместе с чадом и гарью зноя... Под вечер из моей комнаты в четвертом этаже слышится нечто новое: к этому буханию присоединяются другие, резкие, гораздо более близкие, непродолжительные и как бы веерообразные залпы... Это, сказывают, расстреливают инсургентов по мериям (mairies).

И так часы за часами, часы за часами... Невозможно спать даже ночью. Попытаешься выйти на бульвар, пройти хоть до первой улицы, чтобы узнать что-нибудь, или так - чтобы освежиться немного... Сейчас тебя останавливают, спрашивают: кто ты, откуда, где живешь, зачем не в мундире? И, узнав, что ты иностранец, подозрительно тебя оглядывают, повелительно отсылают домой. А раз так даже один национальный гвардеец из провинции (они были самые рьяные) непременно хотел арестовать меня - потому что на мне была утренняя куртка. "Вы ее надели для того, чтобы удобнее сойтись (pactiser) с бунтовщиками! - кричал он, как исступленный. - Кто вас знает, вы, может быть, русский агент - и у вас в карманах золото, предназначенное к тому, чтобы давать пищу нашим междоусобицам (pour fomenter nos troubles)!" Я предложил ему осмотреть мои карманы... но это еще более его рассердило. Русское золото, русские агенты всюду мерещились тогда, вместе с многими другими небывальщинами и нелепостями, всем этим возбужденным, сбитым с толку, потерянным головам... Повторяю: страшное, томительное было время!

2010-07-07 в 18:57 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
В такой, можно сказать, пытке прошли три дня; наступил четвертый (26 июня). Новости с места сражения доходили до нас довольно быстро, передаваясь от одного лица к другому вдоль тротуаров. Так, например, мы уже знали, что Пантеон взят, что весь левый берег Сены во власти войска, что генерал Бреа расстрелян инсургентами, что архиепископ Аффр насмерть ранен, что держится еще одно предместье Святого Антония. Помнится, мы читали прокламацию Кавеньяка, взывавшего в последний раз к чувству патриотизма, не исчезающему даже в самых ожесточенных сердцах... Ординарец, гусарский офицер, внезапно проскакал вдоль бульвара и, образовав пальцами правой руки кружок величиной с яблоко, закричал: "Вот какими пулями они в нас стреляют!.."

В том же доме, где я квартировал, и на той же лестнице жил известный немецкий поэт Гервег, с которым я был знаком; я часто заходил к нему, чтоб хотя несколько отвести душу... уйти от самого себя, от ноющей тоски бездействия и одиночества.

Вот я сижу у него 26 июня утром - он только что позавтракал... Вдруг входит гарсон с перетревоженным лицом.

- Что такое?

- Вас, мсье Гервег, какая-то блуза спрашивает!

- Блуза? Какая блуза?

- Человек в блузе, работник, старик, спрашивает гражданина (le citoyen) Гервега. Прикажете его принять?

Гервег переглянулся со мною.

- Примите, - сказал он наконец.

Гарсон удалился, повторяя, как бы про себя: "Человек... в блузе!!" Он ужасался; а давно ли, вскоре после февральских дней, блуза считалась самым модным, приличным и безопасным костюмом? Давно ли я, на одном даровом представлении в Theatre Francais, предназначенном для народа, видел, своими глазами видел множество самых изысканных щеголей так называемого бомонда, облекшихся в белые и синие блузы, из-под которых странно выглядывали их накрахмаленные воротнички и жабо? Но другие времена - другие нравы; в эпоху июньской битвы блуза в Париже сделалась знаком отвержения, печатью Каина, вызывала чувство ужаса и злобы.

Гарсон возвратился - и с немотствующим содроганьем пропустил вперед себя человека, шедшего по его следам, действительно одетого в блузу, истрепанную, замаранную блузу. Панталоны этого человека, башмаки его были тоже запачканы и в заплатах, шею обвертывала красная тряпка - а голову покрывала шапка... шапка черно-седых, спутанных, нависших на самые брови волос. Из-под этой шапки выделялся длинный нос с горбиной, выглядывали маленькие, старчески воспаленные и тусклые глаза. Впалые щеки, морщины по всему лицу, глубокие как рубцы, широкий, скривленный рот, небритая борода, красные, грязные руки и та особая сутулина спинного хребта, в которой сказывается гнет продолжительной, сверхсильной работы... Не было сомненья: перед нами стоял один из тех многочисленных тружеников, голодных и темных, которыми так изобилуют низменные слои цивилизованных обществ.

- Кто здесь гражданин Гервег? - спросил он сиплым голосом.

- Я Гервег, - отвечал немецкий поэт, не без некоторого смущения.

- Вы ждете вашего сына вместе с его бонной - из Берлина?

- Да, действительно... Почем вы знаете? Он должен был четвертого дня выехать... но я полагал...

- Ваш мальчик приехал вчера; но так как станция железной дороги в Сен-Дени в руках у наших (при этом слове гарсон чуть не подпрыгнул от испуга) и сюда его послать было невозможно, то его отвели к одной из наших женщин - вот тут на бумажке его адрес написан, - а мне наши сказали, чтоб я пришел к вам, дабы вы не беспокоились. И бонна его с ним; помещение хорошее - кормить их будут обоих. И опасности нет. Когда все покончится, - вы его возьмете - вот по этой бумажке. Прощайте, гражданин.

Старик пошел было к двери...

- Постойте, постойте! - возопил Гервег, - не уходите! Старик остановился, но не повернулся к нам лицом.

- Неужели же, - продолжал Гервег, - вы только для того сюда пришли, чтобы успокоить меня, незнакомого вам человека, насчет моего сына?

Старик поднял свою понурую голову.

- Да. Меня наши послали.

- Только для этого?

- Да.

Гервег всплеснул руками.

- Но помилуйте... я... я просто не знаю, что сказать. Я удивляюсь, каким образом вы могли дойти досюда! Вас, наверное, на каждом перекрестке останавливали?

- Да.

- Спрашивали, куда вы идете, зачем?

- Да. Всё на руки смотрели, есть ли следы пороха. Попался один офицер... тот грозился расстрелять меня.

Гервег онемел от удивления; гарсон тоже вытаращил глаза. "C'est trop fort!" ("Это уж слишком!" (фр.)) - бессознательно шептали его побледневшие губы.

- Прощайте, гражданин, - отчетливо произнес старик, как бы решившись уйти. Гервег бросился и удержал его.

- Постойте... подождите... позвольте поблагодарить вас... Он начал шарить у себя в карманах.

Старик отклонил его своей широкой, неразгибавшейся рукой.

- Не беспокойтесь, гражданин; денег я не возьму.

- Так, по крайней мере, позвольте предложить вам... хоть завтрак... ну, стакан вина... что-нибудь...

- От этого я не откажусь, - промолвил старик после небольшого молчания. - Я вот второй день почитай что не ел.

Гервег тотчас услал гарсона за завтраком, а пока попросил своего гостя присесть. Тот тяжко опустился на стул, положил обе ладони на колени и потупился...

Гервег принялся его расспрашивать... но старик отвечал неохотно, угрюмым тоном: видно было, что он устал сильно - а впрочем, ни волнения никакого не ощущал, ни страха, - и на все махнул рукой. Да и беседа с "буржуа" была ему не по вкусу. За завтраком он, однако, несколько оживился. Сперва ел и пил с жадностью, а потом понемногу стал разговаривать.

- Мы в феврале, - так рассуждал он, - обещали временному правительству, что будем ждать три месяца; вот они прошли, эти месяцы, а нужда все та же; еще больше. Временное правительство обмануло нас: обещало много - и ничего не сдержало. Ничего не сделало для работников. Деньги мы все свои проели, работы нет никакой, дела стали. Вот тебе и республика! Ну, мы и решились, все равно пропадать!

- Но позвольте, - заметил было Гервег, - какую вы могли ожидать пользу от такого безумного восстания?

- Все равно пропадать, - повторил старик. Он тщательно утер губы, сложил салфетку, поблагодарил и приподнялся.

- Вы уходите? - воскликнул Гервег.

- Да. Мне надо к нашим. Чего мне здесь оставаться!

- Да ведь вас на возвратном пути наверное задержат и, быть может, в самом деле расстреляют!

- Быть может. Так что ж из этого? Пока жив, надо самому хлеб для семьи доставать, а как его доставать-то?! - А коли убьют, сирот наши люди не оставят без призрения. Прощайте, гражданин!

- Скажите мне ваше имя, по крайней мере! Я желаю знать, как зовут того, кто так много для меня сделал!

- Мое имя вам совсем не нужно знать. Правду сказать, то, что я сделал, я сделал не для вас, а наши приказали. Прощайте.

Так старик и ушел, сопровождаемый гарсоном.

2010-07-07 в 18:58 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
В тот же день восстание было окончательно подавлено. Как только проезд стал свободен, Гервег по оставленному адресу отыскал женщину, приютившую его сынишку. Ее муж и сын были захвачены в плен; другой сын погиб на баррикаде; племянника расстреляли. Она тоже отказалась от денег; но, указавши на бегавших по комнате двух девочек, дочерей ее убитого сына, промолвила:

- Если мне когда-нибудь придется попросить что-нибудь для этих, так пусть мальчик ваш вспомнит о них.

Участь старика, посетившего Гервега, осталась неизвестной. Нельзя было не подивиться его поступку, той бессознательной, почти величавой простоте, с которой он совершил его. Ему, очевидно, и в голову не приходило, что он сделал нечто необыкновенное, собою пожертвовал. Но нельзя также не дивиться и тем людям, которые его послали, которые в самом пылу и развале отчаянной битвы могли вспомнить о душевной тревоге незнакомого им "буржуа" и позаботились о том, чтобы его успокоить. Подобные им люди, правда двадцать два года спустя, жгли Париж и расстреливали заложников; но кто хоть немного знает сердце человеческое - не смутится этими противоречиями.

Впервые опубликовано: "Неделя", 1874, 24 марта, N 12, столб. 424 - 430.

2010-07-07 в 19:00 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Мне кажется, библиотека в целом интересная.

2010-07-07 в 20:28 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Точный отчет о том, что я видел в понедельник 15 мая (1848) /из письма м-м Виардо/
Я вышел из дома в полдень. Вид бульваров не представлял ничего необычайного; однако на площади Мадлен уже находилось от двухсот до трехсот рабочих со знаменами. Стояла удушливая жара. В каждой из групп оживленно разговаривали. Вскоре я увидел, как в левом углу площади какой-то старик лет шестидесяти взобрался на стул и стал произносить речь в защиту Польши. Я приблизился; то, что он говорил, было очень резко и очень плоско; тем не менее ему много рукоплескали. Я услыхал, как возле меня говорили, что ото аббат Шатель. Несколько мгновений спустя я увидел, как со стороны площади Согласия приближался генерал Курте - верхом на белом коне (наподобие Лафайета); он направлялся к бульварам, приветствуя толпу, и вдруг начал говорить с горячностью и усиленно жестикулируя; я но мог слышать того, что он говорил. Затем он удалился тою же дорогой, какой приехал. Вскоре показалось шествие; оно двигалось по шестнадцати человек в ряд, со знаменами впереди; человек тридцать офицеров национальной гвардии всяких чинов сопровождали петицию: человек с длинной бородой (это, как я потом узнал, был Юбер) ехал в кабриолете. Я видел, как процессия медленно развертывалась предо мной (я поместился на ступенях церкви Мадлен) и затем направилась к зданию Национального собрания... Я не переставал следить за нею глазами; Голова колонны на мгновение остановилась у моста Согласия, затем проследовала да решетки. Время от времени раздавался громкий возглас: "Да здравствует Польша!" - возглас, для слуха несравненно более мрачный, чем: "Да здравствует Республика!", потому что звук о заменяет звук и. Вскоре можно было видеть, как люди в блузах поспешно поднялись по ступеням дворца Собрания; вокруг меня говорили, что это делегаты, которых пришлось впустить. Между тем мне вспомнилось, что несколько дней тому назад Собрание вынесло постановление не пригашать подателей петиций в зале заседаний, как это делалось в Конвенте; и хотя я был совершенно осведомлен о слабости и нерешительности наших новых законодателей, я нашел это несколько странным. Я спустился со своего насеста и пошел вдоль процессии, которая остановилась у самой решетки здания Палаты. Вся площадь Согласия была запружена народом. Я слышал, как вокруг меня говорили, что Собрание в эту минуту принимает делегатов и что перед ним пройдет вся процессия. На ступенях перистиля стояло человек сто мобильной гвардии с ружьями без штыков.
Изнывая от жары, я зашел на минутку в Елисейские поля, затем вернулся домой с намерением захватить с собою Гервега. Не застав его, я возвратился на площадь Согласия; могло быть около трех часов. На площади все еще была масса парода; но процессия уже исчезла; по ту сторону моста виднелся только ее хвост и последние знамена. Едва успел я миновать обелиск, как увидел человека без шляпы, в черном фраке, который бежал с выражением отчаяния на лицо и кричал встречным: "Друзья мои, друзья мои, Собрание захвачено, идите к нам на помощь; я - представитель народа!" Я направился как только мог скорее к мосту, но увидел, что он загражден отрядом мобильной гвардии. В толпе внезапно распространилось невероятное смятение. Многие уходили; одни утверждали, что Собрание распущено, другие это отрицали; в общем - невообразимая суматоха. А между тем Собрание снаружи не представляло! ничего необычайного; стража его сторожила, как будто ничего не произошло. Одно мгновение мы услыхали, как барабаны забили сбор, затем все смолкло. (Впоследствии мы узнали, что председатель сам приказал прекратить бить сбор, ил осторожности или же из трусости.) Так прошло долгих два часа! Никто не знал ничего определенного, но можно было предположить, что восстание окончилось успешно.
Мне удалось пробиться сквозь строй гвардейцев у моста, и я взобрался на парапет. Я увидел массу народа, но без знамен, которая бежала вдоль набережной по ту сторону Сены... "Они направляются в Ратушу! - воскликнул кто-то возле меня, - это опять так же, как было 24 февраля". Я спустился с намерением идти к Ратуше... Но в это мгновение мы вдруг услыхали продолжительную барабанную дробь, со стороны Мадлен появился батальон мобильной гвардии и двинулся в атаку на нас. Но так как за исключением какой-нибудь горсти людей, из которых лишь один был вооружен пистолетом, никто но оказал им сопротивления, они остановились перед мостом, а мятежников отвели в полицию. Тем не менее даже и тогда, казалось, ничего не было решено; скажу больше: поведение мобильной гвардии было довольно нерешительно. В течение по крайней мере часа до ее появления и четверти часа по ее прибытии все верили в успех восстания, только и слышались слова: "Дело кончено!", произносимые то радостно, то печально, соответственно образу мыслей говорившего. Командир батальона, человек с истинно французским лицом, веселым и решительным, обратился к своим солдатам с краткою речью, кончавшейся словами: "Французы всегда будут французами. Да здравствует Республика!" Это его ни к чему не обязывало. Я забыл вам сказать, что во время тех двух часов тревоги и ожидания, о которых я вам говорил, мы видели, как легион национальной гвардии медленно углубился в авеню Елисейских полей и перешел Сену по мосту, находящемуся против Дома Инвалидов. Вот этот-то легион и напал на мятежников с тыла и вытеснил их из Собрания. Между тем батальон мобильной гвардии, подошедший от Мадлен, был встречен взрывами восторга буржуа... Возгласы "Да здравствует Национальное собрание!" начались с новою силой. Вдруг распространился слух, что представители снова вернулись в зал заседаний. Всё на глазах переменилось. Со всех сторон зазвучал сбор; солдаты мобильной гвардии (уж действительно мобильной!) надели свои шапки на штыки, (что, говоря в скобках, произвело чрезвычайный эффект) и закричали: "Да здравствует Национальное собрание!" Какой-то подполковник национальной гвардии прибежал запыхавшись, собрал вокруг себя с сотню людей и рассказал нам, что произошло: "Собрание сильнее, чем когда-либо! - воскликнул он. - Мы раздавили негодяев... О господа! я видел ужасы... видел, как депутатов оскорбляли, били!.." Десять минут спустя все подступы к Собранию были запружены войсками; лошади крупной рысью с грохотом подвозили пушки, линейные войска, уланы... Буржуазный порядок восторжествовал, по справедливости на сей раз. Я оставался еще на площади до шести часов... Я только что узнал, что и в Ратуше победа осталась за правительством... В этот день я пообедал только в семь часов. Из множества поразивших меня вещей я упомяну только о трех: прежде всего это - внешний порядок, который не переставал царить вокруг Палаты; эти картонные игрушки, именуемые солдатами, охраняли восстание так тщательно, как только это было возможно: дав ему пройти, они сомкнулись за ним. Справедливо будет сказать, что Собрание, со своей стороны, показало себя ниже всего, чего можно было от него ожидать; оно, не протестуя, слушало в течение получаса разглагольствования Бланки. Председатель не надел шляпы! В продолжение двух часов представители не покидали своих скамей и ушли лишь тогда, когда их прогнали. Если б это была неподвижность римских сенаторов перед галлами, это было бы великолепно6; но нет, их безмолвие было безмолвием страха; они заседали, председатель председательствовал... Никто, за исключением некоего г-на Адельсвара, не протестовал... и даже сам Клеман Тома прервал Бланки лишь для того, чтобы с важностью попросить слова! Поразило меня также, с каким видом разносчики лимонада и сигар расхаживали в толпе: алчные, довольные и равнодушные, они имели вид рыболовов, которые тащат хорошо наполненный невод! В-третьих, что очень удивило меня самого, это било сознание невозможности дать себе отчет в чувствах народа в подобную минуту; честное слово, я был не в состоянии угадать, чего они хотели, чего боялись, были ли они революционерами, или реакционерами, или же просто друзьями порядка. Они как будто ожидали окончания бури. А между тем я часто обращался к рабочим в блузах... Они-то ожидали... они-то ожидали!.. Что же такое история?.. Провидение, случай, ирония или рок?..

2010-07-07 в 20:28 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Луи Виардо
Париж, 24 мая 48
... Праздник 21 мая, несмотря на то, что говорится о нем в газетах и прокламациях, прошел ужасно холодно. Мало рабочих, много провинциалов, любопытных, мало, или никакого энтузиазма, еще меньше веселья; что же это за празднество Братства, Согласия! В момент, когда, в ответ на выстрелы с Марсова поля, грянули пушки Дома Инвалидов, дрались в Лионе, в Лилле... а если не дрались и где-нибудь еще, то вовсе не от нежелания. Вечерняя иллюминация была великолепна: особенно сияли Елисейские ноля. Но лампионы не всегда означают настоящее ликование... об этом свидетельствуют те, которые вы могли видеть в некой, довольно отдаленной отсюда, стране. Ах! мой друг, как быстро и легко мельчают великие дела! Кто бы сказал это три месяца тому назад? Кто бы в это поверил тогда, когда гг. О.Барро и Дюфор устанавливали во Франции республику?
Статуя Свободы Клезенже, воздвигнутая в самой середине Марсова поля, это нечто чудовищное... Если о дереве надо судить по его плодам, то что же можно подумать об этой революции, которая до сих пор не сумела породить ни одного произведения искусства, ни одного таланта, ни даже хотя бы одного вдохновенного стиха. Но мы, слава богу, стоим еще только на ее пороге; раз так много говорилось о людях ее кануна, то надо видеть их в деле, дать им действовать; а когда они истощат свои силы (что не замедлит случиться), то мы, надо надеяться, увидим, наконец, как поднимется поколение сегодняшнего дня.
Четверг, 25.
Не знаю, на празднике ли Согласия или еще где-нибудь, я подхватил довольно сильную простуду, но факт тот, что она принадлежит мне и ужасно меня тяготит. Во вторник мне захотелось пробраться на заседание, чтобы послушать г-на де Ламартина, но и напрасно был там первым в 5 ч. утра, кончилось тем, что нам заявили, что все места заранее оставлены для делегатов из департаментов. Итак! вы ее прочли, эту прекрасную речь, что вы о ней скажете? Меня она весьма мало вразумила. Все, что он говорит о Польше, - подло. Говорят о восстановлении Польши - Собрание голосует за это - и никто ни словом не заикнется о России, и первый г-н Ламартин. Однако оная держава в этом чертовски заинтересована. Я думал, что при Республике больше не будет всего этого вранья. И потом, как можно говорить о намерении Пруссии восстановить польскую национальность в тот момент, когда, воспользовавшись волнениями во всей Европе для того, чтоб оторвать от нее последний лоскут, е<го> в<еличество> Фредерикус IV только что разжег искусственно гражданскую войну в свое оправдание? Я, слава богу, не претендую выступать в защиту Польши... но заниматься дипломатией даже теперь! кончить высокопарным восхвалением мира во что бы то ни стало... Это грустно, это очень грустно.
Вчера один извозчик, смеясь, говорил мне, что Республика беременна маленьким королем, и, добавил он, надо надеяться, что она разрешится до срока, а он не почувствует себя от этого хуже.
И никого, никого в новом Собрании! Пустота, совершенная пустыня! Ни одного выдающегося человека, ну ни одного! Если б они, по крайней мере, умели действовать. Но не уметь ни действовать, ни говорить!
Ну, право, довольно об этом. Поговорим о чем-нибудь другом...

Я, признаться, часто с недоумением читаю Тургенефф. О празднике Согласия он рассуждает, как г.Токвиль, а о вновь избранной Ассамблее говорит буквально словами Герцена...
Мадемуазель С-Нежана, благодарю за знакомство с этим рассказом, я не знал его прежде.

2010-07-07 в 22:17 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Я, признаться, часто с недоумением читаю Тургенефф.
Есть много вещей необъяснимых, гражданин Plume de paon... К примеру, я вот изумилась, прочитав, что Шарль Бодлер участвовал в июньском восстании... Ну ладно Леконт де Лиль, это даже вполне допускаю, хотя без проверки не верю. Но Бодлер?.. под красным знаменем?..

По поводу Блана и луиблановщины. В том, что дезорганизация экономической жизни в тех условиях вредила прежде всего трудящимся, - тут гражданин Homme de La Rochelle прав. Но еще, наверное, учесть нужно и то, что на момент писания Лениным этой статьи была известна и окончательная мутация Луи Блана. Который хлопал Тьеру и Мак-Магону, перерезавшим коммунаров и заодно тех, кто рядом не стоял с Коммуной :(

...Вот и Тургенев, ничтоже сумняшеся, повторяет о коммунарах то, что ему в мозги закапала буржуазная пресса. А ведь казалось бы, далеко неглупый человек. Видимо, в таких случаях срабатывает классовый инстинкт: он с ходу готов поверить всем ужастям, какие ему наплетут о рабочих, даже имея перед собственными глазами живые опровержения. А тьеры и К - ну нет, как же, это же все "интеллигентные люди", не может быть, чтоб они зверствовали...

К списку статей - еще парочка:
Никитин С. Славянские народы в революции 1848 г. ВИ, 1948, № 7
Наниташвили Н. Движение городских низов в Пруссии накануне революции 1848 года. ВИ, 1956, № 4

И всем большое спасибо!



Вот еще ссылка. Но она насквозь либеральная. Если прочитать незамутненному человечку, так ведь может вообразить, что пражская революция в позивтивных своих достижениях - заслуга Габсбургов, или что-то в этом роде.
Милан Главачка. "Весна народов" в Центральной Европе. Историческое наследие революции 1848-1849 годов в Австрийской империи (на примере чешских земель). Перевод с чешского Ярослава Шимова

2010-07-08 в 08:25 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
С-Нежана выразительный рассказ! И буржуа на такой поступок вряд ли способны.

URL
2010-07-09 в 08:33 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
Спасибо всем.

Знаете, граждане коллеги, то, что я знал с прежних времен, успел теперь прочитать и посмотреть, наводит на мысль о большом сходстве с событиями Коммуны. Немудрено, конечно, т.к. много одних и тех же участников, хотя не только в этом дело. В общем, правы Маркс и Энгельс, что 48 год открывает эру классовых боев пролетариата и буржуазии.

для меня немножко загадочный финал. Не говоря о том, что вмешательство в уличный баррикадный бой не совсем в характере героя, почему в июне, с красным знаменем, а не в феврале?..
С-Нежана
Не спец я по Тургеневу, но у него, кажется, есть такой контрапунктик: в революцию идут люди, не нашедшие себя в мирной жизни, несчастливые "в личной жизни". "С горя", так сказать. Идейка, как мы видим, до сих пор дорогая сердцу всяких доморощенных психолухов.

2010-07-10 в 13:15 

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
Но Бодлер?.. под красным знаменем?..
Forster2005 Видите ли, под любое знамя, в том числе под красное, устремляются люди, не вполне отдающие себе отчет о значении этого знамени... например, бунтари (тип, совершенно отличный от революционеров). Capra Milana в связи с Байроном и Шелли хорошо развивает идею Фромма о нонконформистах и независимых. Возможно, и это такой же случай, но Бодлера с психологической стороны не настолько ясно представляю, чтобы с ходу рассуждать на этот предмет.

А.

2010-07-10 в 13:25 

Без диплома
Круглое невежество - не самое большое зло: накопление плохо усвоенных знаний еще хуже (Платон)
Спасибо, всем, граждане.

Узко-судебное

2010-07-10 в 14:27 

Cosmopolite
Армия принципов прорвется там, где не пройдет армия солдат. Т.Пейн
Тоже всем говорю большое спасибо, у самого не получилось принять активное участие.
По библиографии. Еще в "Вопросах истории" две статьи:
Кан С. Столетний юбилей революции 1848 г. в немецкой исторической литературе (1950, № 11)
Мизиано К. Годовщина революции 1848 - 1849 гг. в Италии и основные течения ее новейшей историографии (1950, № 5)
и книга: Ю.Я.Вин. Европейские революции 1848 года. «Принцип национальности» в политике и идеологии. Изд-во «Индрик», 2001, но сам не читал.

2010-07-16 в 21:06 

Березовый сок
Вопреки видимости, именно зима — пора надежды (Ж.Сесборн)
Серьезных партий, как мы сказали, было только две, то есть партия формальной республики и насильственного социализма, - Ледрю-Роллена и Луи Блана. Об нем я еще не говорил, а знал его почти больше, чем всех французских изгнанников.
Нельзя сказать, чтоб воззрение Луи Блана было неопределенно, - оно во все стороны обрезано, как ножом, Луи Блан в изгнании приобрел много фактических сведений (по своей части, то есть по части изучения первой французской революции), несколько устоялся и успокоился, но в сущности своего воззрения не подвинулся ни на один шаг с того времени, как писал "Историю десяти лет" и "Организацию труда". Осевшее и устоявшееся было то же самое, что бродило смолоду.
В маленьком тельце Луи Блана живет бодрый и круто сложившийся дух, tres eveille, с сильным характером, с своей определенно вываянной особностью и притом совершенно французской. Быстрые глаза, скорые движения придают ему какой-то вместе подвижный и точеный вид, не лишенный грации. Он похож на сосредоточенного человека, сведенного на наименьшую величину, - в то время как колоссальность его противника Ледрю-Роллена похожа на разбухнувшего ребенка, на карлу в огромных размерах или под увеличительным стеклом. Они оба могли бы чудесно играть в Гулливеровом путешествии.
Луи Блан - и это большая сила и очень редкое свойство - мастерски владеет собой, в нем много выдержки, и он в самом пылу разговора не только публично, но и в приятельской беседе никогда не забывает самые сложные отношения, никогда не выходит из себя в споре, не перестает весело улыбаться... и никогда не соглашается с противником. Он мастер рассказывать и, несмотря на то, что много говорит - как француз, никогда не скажет лишнего слова - как корсиканец.
Он занимается только Францией, знает только Францию и ничего не знает, "разве ее". События мира, открытия науки, землетрясения и наводнения занимают его по той мере, по которой они касаются Франции. Говоря с ним, слушая его тонкие замечания, его занимательные рассказы, легко изучить характер французского ума, и тем легче, что мягкие образованные формы его не имеют в себе ничего вызывающего раздражительную колкость или ироническое молчание, - тем самодовольным, иногда простодушным, нахальством, которое делает так несносным сношения с современными французами.
Когда я ближе познакомился с Луи Бланом, меня поразил внутренний невозмутимый покой его. В его разумении все было в порядке и решено; там не возникало вопросов, кроме второстепенных, прикладных. Свои счеты он свел: er war im Klaren mit sich, ему было нравственно свободно - как человеку, который знает, что он прав. В частных ошибках своих, в промахах друзей он сознавался добродушно, теоретических угрызений совести у него не было. Он был доволен собой после разрушения республики 1848, как Моисеев бог - после создания мира. Подвижной ум его, в ежедневных делах и подробностях - был японски неподвижен во всем общем. Эта незыблемая уверенность в основах однажды принятых, слегка проветриваемая холодным рациональным ветерком, - прочно держалась на нравственных подпорочках, силу которых он никогда не испытывал, потому что верил в нее. Мозговая религиозность и отсутствие скептического сосания под ложкой обводили его китайской стеной, за которую нельзя было забросить ни одной новой мысли, ни одного сомнения.
Я иногда, шутя, останавливал его на общих местах - которые он, вероятно, повторял годы, не думая, чтоб можно было возражать на такие почтенные истины, и сам не возражая: "Жизнь человека - великий социальный долг; человек должен постоянно приносить себя на жертву обществу..."
- Зачем же? - спросил я вдруг.
- Как зачем? Помилуйте: вся цель, все назначение лица - благосостояние общества.
- Оно никогда не достигнется, если все будут жертвовать и никто не будет наслаждаться.
- Это игра слов.
- Варварская сбивчивость понятий, - говорил я, смеясь.
- Мне никак не дается материалистическое понятие о духе, - говорил он раз, - все же дух и материя разное, - тесно связанное, так тесно, что они и не являются врозь, но все же они не одно и то же... - И видя, что как-то доказательство идет плохо, он вдруг прибавил: - Ну вот, я теперь закрываю глаза и воображаю моего брата - вижу его черты, слышу его голос - где же материальное существование этого образа?
Я сначала думал, что он шутит, но, видя, что он говорит совершенно серьезно, я заметил ему, что образ его брата на сию минуту в фотографическом заведении, называемом мозгом, и что вряд есть ли портрет Шарля Блана отдельно от фотографического снаряда...
- Это совсем другое дело, материально в моем мозгу нет изображения моего брата.
- Почем вы знаете?
- А вы почем?
- По наведению.
- Кстати - это напоминает мне преуморительный анекдот...
И тут, как всегда, рассказ о Дидро или m-me Tencin, очень милый, но вовсе не идущий к делу.
В качестве преемника Максимилиана Робеспьера Луи Блан - поклонник Руссо и в холодных отношениях с Вольтером. В своей "Истории" он по-библейски разделил всех деятелей на два стана. Одесную - агнцы братства, ошуйю - козлы алчности и эгоизма. [курсив мой ) ] Эгоистам вроде Монтеня пощады нет, и ему досталось порядком. Луи Блан в этой сортировке ни на чем не останавливается и, встретив финансиста Лау, смело зачислил его по братству - чего, конечно, отважный шотландец никогда не ожидал.
В 1856 году приезжал в Лондон из Гааги - Барбес. Луи Блан привел его ко мне. С умилением смотрел я на страдальца, который провел почти всю жизнь в тюрьме. Я прежде видел его один раз, - и где? В окне Hotel de Ville 15 мая 1848, за несколько минут перед тем, как ворвавшаяся Национальная гвардия схватила его.
Я звал их на другой день обедать, они пришли, и мы просидели до поздней ночи.
Они просидели до поздней ночи, вспоминая о 1848 годе; когда я проводил их на улицу и возвратился один в мою комнату, мною овладела бесконечная грусть, я сел за свой письменный стол и готов был плакать...
Я чувствовал то, что должен ощущать сын, возвращаясь после долгой разлуки в родительский дом; он видит, как в нем все почернело, покривилось, отец его постарел, не замечая того; сын очень замечает, и ему тесно, он чувствует близость гроба, скрывает это, но свиданье не оживляет его, не радует, а утомляет.

А. И. Герцен. БЫЛОЕ И ДУМЫ ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. АНГЛИЯ (1852-1864)

2010-07-16 в 21:31 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Без диплома это придется выяснять по Иоаннисяну. Потому что там вообще много странностей. Что общего, например, у Карно с Токвилем???.. ;) А тем не менее.

Березовый сок В качестве преемника Максимилиана Робеспьера
Хм-хм... Ну, вот что общего меж МР и Луи Бланом, - ему было нравственно свободно - как человеку, который знает, что он прав. Пожалуй, тут гражданин Герцен прав, сам о том не подозревая. А вот на счет остального, мозговой религиозности и отсутствия скепсиса, - не зна-а...

2010-07-16 в 21:37 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Граждане, оставим тут закладку на "Парижские письма" Михайлова. Это уже начало второй империи, но, во-первых, есть пассаж о Прудоне, во-вторых, наезд на Вандомскую колонну, в-третьих, ваще просто интересно.

2010-07-17 в 20:26 

Синяя блуза
Что общего, например, у Карно с Токвилем???.. ;) А тем не менее.
Forster2005 а что они, отметились где-то вместе?!

Березовый сок точно, "Былое и думы". спасибо. А я вспоминал, где читал про Барбеса. Что там про него еще, не кинешь ссылку или текст?

2010-07-18 в 17:00 

Martine Gabrielle
Истине самой по себе свойственна неотразимая притягательность... но одним лишь дуракам даровали боги умение говорить правду, никого не оскорбляя
Что общего, например, у Карно с Токвилем???.. ;) А тем не менее.
Forster2005 а что они, отметились где-то вместе?!

Синяя блуза если не было другого человека по фамилии Карно, значит, они "отметились вместе".
О празднике Согласия Токвиль пишет: "Мне поверят, что я отнюдь не разделял глупого доверия и плоской радости моего друга Карно", это по поводу массового вооружения народа.

2010-07-18 в 21:57 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
О празднике Согласия Токвиль пишет: "Мне поверят, что я отнюдь не разделял глупого доверия и плоской радости моего друга Карно", это по поводу массового вооружения народа.
Да, речь о нем. Проверено по оригиналу: On peut croire que je ne partageais pas la niaise confiance ni la sotte joie de mon ami Carnot и по указателю имен переводного сборника.

2010-07-19 в 20:53 

Березовый сок
Вопреки видимости, именно зима — пора надежды (Ж.Сесборн)
Барбес, Луи Блан! ведь это все старые друзья, почетные друзья кипучей юности. "Histoire de dix ans", процесс Барбеса перед Камерой пэров, все это так давно обжилось в голове, в сердце, со всем с этим мы так сроднились - и вот они налицо.
Самые злые враги их никогда не осмеливались заподозреть неподкупную честность Луи Блана или набросить тень на рыцарскую доблесть Барбеса. Обоих все видели, знали во всех положениях, у них не было частной жизни, не было закрытых дверей. Одного из них мы видели членом правительства, другого за полчаса до гильотины. В ночь перед казнию Барбес не спал, а спросил бумаги и стал писать; строки эти сохранились, я их читал. В них есть французский идеализм, религиозные мечты, но ни тени слабости; его дух не смутился, не уныл; с ясным сознанием приготовлялся он положить голову на плаху и покойно писал, когда рука тюремщика сильно стукнула в дверь. "Это было на рассвете, я (и это он мне рассказывал сам) ждал исполнителей", но вместо палачей взошла его сестра и бросилась к нему на шею. Она выпросила без его ведома у Людвига-Филиппа перемену наказания и скакала на почтовых всю ночь, чтоб успеть.
Колодник Людвига-Филиппа через несколько лет является наверху цивического торжества, цепи сняты ликующим народом, его везут в триумфе по Парижу. Но прямое сердце Барбеса не смутилось, он явился первым обвинителем Временного правительства за руанские убийства. Реакция росла около него, спасти республику можно было только дерзкой отвагой, и Барбес 15 мая сделал то, чего не делали ни Ледрю-Роллен, ни Луи Блан, чего испугался Косидьер! Coup d'Etat не удался, и Барбес, колодник республики, снова перед судом. Он в Бурже так же, как в Камере пэров, говорит законникам мещанского мира, как говорил грешному старцу Пакье: "Я вас не признаю за судей, вы враги мои, я ваш военнопленный, делайте со мною что хотите, но судьями я вас не признаю". И снова тяжелая дверь пожизненной тюрьмы затворилась за ним.
Случайно, против своей воли, вышел он из тюрьмы; Наполеон его вытолкнул из нее почти в насмешку, прочитав во время Крымской войны письмо Барбеса, в котором он, в припадке галльского шовинизма, говорит о военной славе Франции. Барбес удалился было в Испанию, перепуганное и тупое правительство выслало его. Он уехал в Голландию и там нашел покойное, глухое убежище.
И вот этот-то герой и мученик вместе с одним из главных деятелей февральской республики, с первым государственным человеком социализма, вспоминали и обсуживали прошедшие дни славы и невзгодья!
А меня давила тяжелая тоска, я с несчастной ясностью видел, что они тоже принадлежат истории другого десятилетия, которая окончена до последнего листа, до переплета!
Окончена не для них лично, а для всей эмиграции, и для всех теперешних политических партий. Живые и шумные десять, даже пять лет тому назад, они вышли из русла и теряются в песке, воображая, что все текут в океан. У них нет больше ни тех слов, которые, как слово "республика", пробуждали целые народы, ни тех песен, как "Марсельеза", которые заставляли содрогаться каждое сердце. У них и враги не той же величины и не той же пробы; нет ни седых феодальных привилегий короны, с которыми было бы трудно сражаться, ни королевской головы, которая бы, скатываясь с эшафота, уносила с собой целую государственную организацию. Казните Наполеона, из этого не будет 21 января; разберите по камням Маазас, из этого не выйдет взятия Бастилии! Тогда в этих громах и молниях раскрывалось новое откровение, откровение государства, основанного на разуме, новое искупление из средневекового мрачного рабства. С тех пор искупление революцией обличилось несостоятельным, на разуме государство не устроилось. Политическая реформация выродилась, как и религиозная, в риторическое пустословие, охраняемоое слабостью одних и лицемерием других. "Марсельеза" остается святым гимном, но гимном прошедшего, как "Quottes feste Burg", звуки той и другой песни вызывают и теперь ряд величественных образов, как в макбетовском процессе теней - все цари, но все мертвые.

2010-07-20 в 19:25 

Синяя блуза
Березовый сок черт побери.
Это не тебе, тебе спасибо. Я про Герцена. Не со всем согласен. Скорее наоборот - не Барбес и К выдохлись, а их публика разуверилась.
Что Луи Блан способен верить в свою правоту и в будущее, его слабость. Но в чем-то и его сила. Обычные люди как поступают? Подавлено восстание, провалилась реформа, они отступают и отрекаются от идеи. И только очень немногие продолжают идти вперед. И еще меньше тех, кто умеет извлекать из провалов уроки и менять тактику.
Бланки, например. Если бы он к 1871 году стал политическим "трупом", символом прошлого и не больше, версальская тьеровская свора не побоялась бы его выпустить из тюрьмы. Такие вещи иррациональны, но оч хорошо чувствуются.

2010-07-20 в 19:27 

Синяя блуза
Capra Milana Martine Gabrielle а когда Токвиль и Карно успели сдружиться? на почве недовольства карлой десятым?

2010-07-20 в 21:23 

heritier
их дело не пропало
Я помогаю собирать "досье" на гражданина Ипполита. Но это не совсем и не только ответ на вопрос, где и как они пересекались с Токвилем.

2010-07-20 в 21:27 

heritier
их дело не пропало
далее...

2010-07-20 в 21:27 

heritier
их дело не пропало
и далее...

2010-07-22 в 20:00 

Синяя блуза
это не совсем и не только ответ на вопрос, где и как они пересекались с Токвилем.
heritier мерси. Ну что, а может быть. Это для наших революционеров не обмакни хлеба в одну тарелку со своим врагом. А к 1840-ым все повыцвели, так что могут и консерватор и демократ дружиться. ;)
Причем если Токвиль относился к Ипполиту как к восторженному дурачку, это похоже на правду.

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Vive Liberta

главная