20:52 

между Революцией и революцией: историография 1815-1830 годов

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Граждане коллеги,
глава этой книги появились в нашей библиотеке еще в первый год ее работы.
Постепенно редакторы добавляли еще и еще фрагменты, и, наконец,
настал день, когда можно представить полностью

Борис Георгиевич РЕИЗОВ
ФРАНЦУЗСКАЯ РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ (1815 ~ 1830)
Л.: издательство Ленинградского гос. ун-та. 1956. 536 с.


В этот период французская историография рассматривает историю прошлого как непрерывный процесс развития, имеющий своей причиной общественную борьбу, а результатом — все большую демократизацию общества. На этой теории французские романтические историки строят свою систему исторического исследования, начиная от политических задач и кончая композицией и стилем. Книга рассчитана на научных работников-историков и литературоведов, студентов вузов, преподавателей средней школы и всех интересующихся историческими науками.

П P Е Д И С Л О В И Е
ГЛАВА I. ТРАДИЦИИ XVIII BEKA. «ФИЛОСОФЫ» И «КЛАССИКИ»
Мари-Жозеф Шенье
Жан-Этьен-Мари Порталис
Пьер-Клод-Франсуа Дону
Пьер Дарю
Пьер-Эдуар Лемонте
Жан-Франсуа Мишо
ГЛАВА II. У ПОРОГА НОВОЙ ИСТОРИОГРАФИИ. СИСМОНДИ
ГЛАВА III. НА ПЕРЕЛОМЕ. ВИЛЬМЕН
ГЛАВА IV. ВОИНСТВУЮЩИЙ РОМАНТИЗМ. ОГЮСТЕН ТЬЕРРИ
ГЛАВА V. НАРРАТИВНАЯ ШКОЛА. ПРОСПЕР ДЕ БАРАНТ
ГЛАВА VI. ГИЗО, или ДОКТРИНА
ГЛАВА VII. МИНЬЕ И ТЬЕР, ИСТОРИКИ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
ГЛАВА VIII. ВИКТОР КУЗЕН И ЭКЛЕКТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ
ГЛАВА IX. СИМВОЛИЧЕСКАЯ ШКОЛА. МИШЛЕ
ГЛАВА X. СИМВОЛИЧЕСКАЯ ШКОЛА. ЭДГАР КИНЕ
ГЛАВА XI. МИФОЛОГИЧЕСКАЯ ШКОЛА. БАЛАНШ
ГЛАВА ХII. В РУСЛЕ РОМАНТИЗМА. УЧЕНИКИ И СОРАТНИКИ
Франсуа Рене Шатобриан
Луи-Антуан-Франсуа Маршанжи
Алексис Монтейль
Жан-Батист-Оноре-Реймон Капефиг
Алексис-Франсуа Рио
Луи-Клер де Бопуаль, граф де Сент-Олер
Нарсис-Ашиль граф де Сальванди
Амедей Тьерри
Арман Каррель
Клод-Анри Сен-Симон

Вы встретитесь также, и неоднократно, с мадам де Сталь и немецкими философами.

Дополнительные материалы можно скачать и прочитать в разделе нашей библиотеки «Историки и историография».
Портреты, ссылки и выдержки из текста будут в комментариях к сей записи.

@темы: философия, свобода-право-власть, реставрация, революции, полезные ссылки, персона, новые публикации, массы-классы-партии, литературная республика, либерализм, история науки, история идей, историография, историки, Просвещение, Мабли, Империя, Ж.-Ж.Руссо, Европа, Дидро, Германия, Вольтер, Великая французская революция, Бонапарт, АРТеФАКТическое/иллюстрации, 19 век, 1830-е, 18 век

Комментарии
2010-05-29 в 22:19 

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
О! Борис Георгиевич! ) Автор века, недооцененный, к сожалению.
Передайте спасибо Вашим кураторам, гражданин Plume de paon.

2010-05-30 в 08:42 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
Спасибо, гражданин Plume de paon.

Если можно, я тут свидетеля привела. Alexandre Tourgueneff.
В рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР в фонде Тургеневых хранится черновой набросок текста на французском языке, содержащий упоминание трудов великого чешского слависта Йозефа Добровского.
При первоначальном изучении содержания этого текста выяснилось, что запись сделана Александром Ивановичем Тургеневым: на л. 1 об. имеется подпись "А.Т.", указано место написания "Paris" и дата "le 6 Janvier 1836". Ниже помещены два абзаца дополнений.
Но каково назначение рукописи: дневниковая ли эта запись, черновик сочинения или письма?
Обращение к "милостивому государю" в начале текста дало возможность предположить, что это письмо. Но кому оно адресовано? На первом листе рукописи, в правом верхнем углу, рукою А. И. Тургенева сделана мелкая, очень неразборчивая запись. В отличие от остального текста, написанного по-французски, она сделана русскими буквами "Вильменю".
Кто был этот человек, которому адресовало письмо А. И. Тургенева?
Абель-Франсуа Вильмен (Abel Francois Villemain, 1790-1870) - знаменитый французский писатель и государственный деятель. В 1816 году он получил премию Французской Академии за "Похвальное слово Монтескье" и занял в Сорбонне кафедру новой истории, но вскоре перешел на кафедру французской словесности, где преподавал до 1830 года. Вильмен был тонким знатоком классической литературы и европейской истории. Английской революции посвящена его двухтомная работа "Histoire de Cromwell" (Paris, 1819), о восстании в Греции написан исторический этюд "Essai sur l'Etat des Grecs depuis la conquete musulmane" (Paris, 1825).
Лекции Ф.Вильмена 1828-1829 годов, посвященные истории культуры Франции XVIII века, изданы в 5-ти томах "Cours de litterature francaise, tableaux du XVIII siecle" (Paris, 1828--1830). В 1830 году Ф.Вильмен был избран в палату депутатов. В 1832 году Французская Академия назначила его своим непременным секретарем. Ф.Вильмен написал предисловие к Словарю Французской Академии - "Discours sur la langue francaise" (1835). Своими работами Вильмен оказывал огромное влияние на развитие общественно-политической мысли своих современников. Он рекомендовал сопоставлять литературы разных народов, требовал воссоздания духа изображаемой эпохи, призывал обнаруживать ее исторические закономерности. Вильмен явился создателем новой романтической историографии.
Одной из тем трудов Ф.Вильмена, которой он занимался в течение многих лет жизни, было изучение истории папы Григория VII. Книга, посвященная этому крупному политическому деятелю Ватикана, вышла после смерти Вильмена (Histoire de Gregoire VII. Paris, 1873, t.1-2). Как раз с занятиями Вильмена историей папы Григория VII и связано письмо, посланное ему А.И.Тургеневым 6 января 1836 года.
Приводим текст письма А.И.Тургенева на языке оригинала и его перевод на русский.

Публикация Г.Моисеевой в "Русской литературе" (№ 2, 1985). Не только текст письма с переводом, но и комментарии.

URL
2010-05-30 в 17:44 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Ах, кажется, мы с гражданкой Натали избрали один и тот же путь :)

В дневниках 1825-26 годов Тургенев отзывается о Вильмене так:
"Просидев весь вечер дома, прочел я "Ласкариса" Вильменя и жалею о потерянном времени. Это слабое произведение, которое формою своею напоминает только "Анахарсиса". Это не роман и не картина того времени, богатого зародышами для будущего. Вильмень коснулся оных, но ни об одном не сказал ничего замечательного. Ему хотелось изобразить влияние покорения Царьграда и рассеяния греков в Италии на Европу, и современность сего происшествия с другими, всемирную значительность имеющих; ко он едва упомянул о книгопечатании и об открытии Америки, и едва ли найдется читатель, которому бы не пришло более в голову, чем он найдет в книге.
Ученость его также не обширна: он не знает ни тогдашних греков, ни нынешних. Я не могу кончить его исторический опыт о греках, составляющий отдельную часть книги, хотя и нашел в нем усилия автора представить картину сношений Греции с Россией с того, как религия и политика связали их узами единоверия и противуборства туркам, т. е. взаимных выгод."

о Минье и Гизо:
"Вечер провел сперва у гр. Раз<умовской>, где видел m-me Tortonvall, о которой так часто слыхал от княгини Гаг<ариной> в СПб., с которою она уже...., а кончил вечер с гр. Раз<умовской> у Гизо в кругу его семейства и
друзей, между коими нашел славного Biot. - Общество сие напомнило нам семейство Кар<амзиных>. И здесь ум и благородство души отличительные черты: Гизо был factotum не столько в Министерстве внутр<енних> дел, но в Министерствах, при Деказе, не имея никакого состояния, кроме жалованья, коего получал до 60 т<ысяч> фр<анков> к квартиру и почести; и все оставил и предпочел бедность перемене правил в управлении. {31} Примеры сии редки и в наше время. Теперь живет сочинениями умной жены и своими, сохраняет независимость правил при всей зависимости недостатка в средствах жизни. Предметы разговора менялись, но обращались почти всегда к России..... Я рад, что мог с жаром чувства и согласно с истиною говорить об императрицах.... Био сидел при нас недолго. Гизо живет в двух или трех комнатах; в маленькой комнате, где мы едва могли уместиться, кажется, и спальня их, а подле ее уютная столовая, или прихожая, как угодно. Но совесть его спокойна... <...>
Провел вечер у Гизо; разговор о здешнем дворе: все обычаи прежнего, а с ними и все злоупотребления остались. Двор стоит более 30 миллионов франков. Неподвижный Лудвиг 18-й содержал на конюшне своей 200 лошадей, более, нежели Наполеон, из края света в край метавшийся. Есть ли королю делают дюжину рубашек, то столько же на его счет и первому камер-юнкеру. Le bouillon de Louis XIII сохранился и поныне. Однажды спросил Лудв<иг> 13-й чашку бульона по утру. Ему подали, и с тех пор куча дичины тратится ежедневно на бульон сей. Луд<виг> 18-й не мог уже есть оного и не любил, но бульон сохранился и его камердинер поедал оный. <...>
Разогнал грусть в обществе Гизо с Минье, автором "Истории французской революции" (которую я читал в Карлсбаде), с Bourgeois и с умною женою Гизо. Говорили о состоянии умов во Франции, о степени просвещения до и после
революции в некоторых классах народа. О правительствах. <...>
Читаем Mignet "Histoire de la Revolution francaise" и вместе с сим заглядываем и в биографию генерала Фуа и в речи его, а когда дошли до эмиграции, то прочли в Ласказе записку, которую он делал для Наполеона о кобленцских эмигрантах, кои мечтали, под предводительством, своих принцев, произвести переворот в революции французской и восстановить падающую монархию. Минье более склонен в пользу революционистов, нежели монархистов, и сколько ни старается он скрыть свои мнения или казаться беспристрастным - замечания или намеки, кои он примешивает к повествованию происшествий, показывают друга нового порядка вещей. И он многое извиняет в актерах революции, чего другая партия ни простить, ни забыть не может. - Революция изменила все внутреннее бытие народа, не одни политические его отношения.
Произвол заменила законом, привилегии - равенством. Несмотря сперва на анархию, впоследствии на деспотизм, цель почти достигнута.
О Лудвиге XIV. Le despotisme epuise ses moyens par ses succes, et il devore d'avance son propre avenir.
Минье в сих словах раздробил определение деспотизма, сделанное Монтескье, как Пристлей - луч солнца. Монт<ескье> вместо определения деспотизма говорил только, что когда дикие хотят иметь плод - они рубят все дерево, т. е. достигают до цели, плода, истощением средств и поглощая самое будущее (epuisent les moyens par le succes et devorent d'avance leur propre avenir). Так гений освещает историю или из мрака ее выводит свет
теоретической мудрости.
"Histoire de la Revolution d'Angleterre, depuis l'avenement de Charles I jusqu'a la restauration de Charles II", par Guizot.
В предисловии автор, полагая, что после французской революции английская есть величайшее происшествие в бытописаниях Европы, доказывает сходство оных и тождество начал, из коих проистекли сии революции. Он опровергает тех, кои начала сии почитают чем-то новым, неслыханным дотоле в Европе, - и отделяют так сказать, сии события от всего минувшего, прежде бывшего, возлагая на них и ответственность за все последствия, бедственные и славные. Но Гизо утверждает, что ни английская, ни французская революции не
прерывали хода вещей, до них начавшегося в Европе; что они ничего не возвестили нового, ни к чему не стремились, чего бы ни желали и прежде сего достигнуть некоторые народы в Европе. Беззаконность неограниченной власти; свободное согласие для законных постановлений и для налогов и право сопротивления вооруженною рукою - были и прежде началами феодального правления и правами 4-го Толедского собора, на словах св. Исидора основанные, не раз были повторяемы церковью: "Celui-la est Roi qui regit son peuple justement, s'il fait autrement il ne sera plus Roi".
Обе революции старались ввести более равенства в общественном порядке: к тому же стремилась и королевская власть, и успехи гражданского равенства соразмерялись успехами королевской власти. Революции требовали, чтобы общественные должности открыты были всем гражданам, раздаваемы по заслугам токмо...
Сие стремление, сии начала не только предшествовали сим революциям веками; но они те же самые, коим Европа обязана всеми своими успехами. Аристократия противилась королевской власти и поддержала свободу. За что народы благословляют королей? За ниспровержение феодального правления, аристократических привилегий; за единство в законодательстве, в управлении, за содействие успехам равенства."

о Руайе-Колларе:
"Вечер у гр. Сегюр и Royer-Collard с Гизо, Cousin, Bourgeois, Remusat. Последние, кажется, очень заняты соображениями, кто заступит место Foy, - и Royer желает выбора Себастиана [Себастьяни]. Он говорил о камерах с чистосердечием и при мне. <...>
Прошел я в Сорбонну взять карту позволения слушать профессорские лекции и прочесть программу оных... новейшую [философию] должен бы был читать (т. е. историю оной) профессор Royer-Collard или suppleant его Cousin, но ему запрещены лекции. - Вильмень начнет курс французского красноречия не прежде как в генваре. <...>
Провел вечер у мудреца Royer-Collard, которого почитал издавна, а читал в прошедшем году и выписал речь "Sur le sacrilege". Я думал найти его старее. Жизнь и правила и душа его изображены в чертах и в спокойствии лица
его. Он напоминает древних и физиогномиею столько же, сколько и поведением своим на трибуне и в делах государственных. В 1815 году призван он был королем к образованию университета парижского и сделан был президентом совета оного. Он желал дать ему республиканскую форму и даже собственное место президента сделать избирательным, а не от назначения королевского зависящим; но король отказал ему в этом, говоря, что все места правительственные от него зависят и, следов<ательно>, и президент университета должен быть им определяем. 4 года управлял он университетом, и это была лучшая и блистательная эпоха оного. Он был возведен в сие звание из профессоров факультета. Будучи в должности пред<седателя> и сложив должность председателя, удержал кафедру профессора, чтобы сохранить место адъюнкта (suppleant) Кузеню, которого бы в противном случае вытеснили определением на место Royer-Collard какого-нибудь <нрзб>. Он хотел показать уважение и к почетной должности профессора. В 1816 и 1817 годах, по просьбе Поццо ди Борго, заставил он кого-то сделать memoire об управлении университета. Вероятно, записка сия доставлена к<нязю> Гол<ицыну> (справиться у Поццо). - И он говорил о государе с чувством и с глубоким уважением, утверждая, что он пойдет в ряду с великими людьми (des grands hommes), хотя и не первого разряда, что моральный характер его внушил во все партии, во все классы народа во Франции любовь и уважение, несмотря на то, что политика его тяготила Францию.
Royer-Collard думал, что русские настоящие только от Москвы до П<етер>бурга, что остальное населено какими-то народами иноплеменными. Шутя говорил он, что наши предместья целые провинции и проч. И мудрец Франции невежда о России..."

2010-05-30 в 17:44 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
офф-топ, но презабавный

2010-05-30 в 17:59 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Граждане редакторы Capra Milana и Marty Larny, Eh voila, Plume de paon и Nataly Red Rose, спасибо! Реизов мне тоже очень нравится, пожалуй, он самый тонкий литературовед из всех, кого я успела прочитать.

Кажется, среди ссылок еще не было: Романтизм как культурно-исторический тип: опыт междисциплинарного исследования. Н.Н. Степанова. Методология гуманитарного знания в перспективе XXI века. К 80-летию профессора Моисея Самойловича Кагана. Материалы международной научной конференции. 18 мая 2001 г. Санкт-Петербург. Серия «Symposium». Выпуск №12. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001.
"За пределами искусства находится идеология /политическая, нравственная/. Имеет ли место Романтизм в этих областях культуры раннего XIX столетия?
...Нашел свое проявление Романтизм и в науке, но по-разному. В политэкономии название «романтизма» приобрело феодальное направление как школы сентиментально-мистического восхваления «доброго, старого, времени». Эта феодальная школа «романтизма» в политэкономии получила жизненное значение во всей континентальной Европе, за исключением Франции.
Родоначальником Экономического романтизма считают Ж.Ш.Сисмонди де Сисмонди. Интересно заметить, что особый интерес Сисмонди, к тому же еще историк и литературный критик, вызвал у А.С.Пушкина; а его лекции о литературах романских народов является образчиком Романтизма в литературоведении.
Положения Сея и Сисмонди восприняли и разработали Сен-Симон и Прудон во Франции, а также русские народники 80-90-х гг., экономические взгляды которых, по характеристике В.И. Ленина, представляло собой русскую разновидность общеевропейского романтизма [16]. Результатом изменения общественного сознания в начале XIX века явился новый взгляд на историю и историческую методологию [17].
Историческое исследование оказывается творческим процессом, в котором большую роль играет воображение, которое в романтической историографии выполняет иную, нежели в классической, функцию: оно ничего не «додумывает» и не «украшает», а в союзе с эрудицией восстанавливает живую некогда реальность.
Несмотря на горячую полемику, ведущуюся между французскими историками (Гизо — Тьерри, Барант — Сент-Олер и др.), на разнородность методологий («воинствующий» романтизм Вильмена, Огюста Тьерри, «нарративная школа» Проспера де Баранта, доктринерство Гизо, эклектическая философия истории Виктора Кузена, символические школы Мишле и Кине Эдгара, мифологическая школа Баланша — только во Франции) делается попытка решить одни и те же задачи, проникая в психологию прошлых веков, показывая драматизм, возникающий при столкновении свободной человеческой воли с роковой закономерностью исторического развития."

2010-05-30 в 18:00 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
офф-топ, но презабавный
Eh voila А это правда?

2010-05-30 в 22:27 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
С-Нежана, правда в том, что была такая пьеса и что Тальма играл Нерона ;-). Что ж до остального... Можно, я отвечу Вам завтра подробно, гражданка, и у себя или в теме про МР?

2010-05-30 в 22:30 

Синяя блуза
Plume de paon спасибо передайте. И ВАм тож :)
Я чего-то не понимаю, наверно. Но ИМХО, Минье мало оправдывает ВФР. Ну не показалась мне его История позитивной.

2010-05-31 в 21:14 

Martine Gabrielle
Истине самой по себе свойственна неотразимая притягательность... но одним лишь дуракам даровали боги умение говорить правду, никого не оскорбляя
Plume de paon поблагодарите, сударь, от меня, тех, кто подготовил эту книгу :)

2010-05-31 в 22:18 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
Plume de paon спасибо большое кураторам. )

ум и благородство души отличительные черты
Надо же, как люди порой меняются...
и с умною женою Гизо
Не мое, конечно, дело, если бы историки вслух не говорили, я бы и не спросил. Ведь, кажется, "музою" Гизо была не жена, а Дарья Христофоровна? или это относится к более поздним временам?

2010-05-31 в 23:23 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Большое товарищеское спасибо!

2010-06-02 в 07:27 

L del Kiante
«Moi aujourd’hui et moi tantôt, sommes bien deux»
Синьоры, спасибо. Как я ни далек от романтизма, а Автор мне нравится.

2010-06-02 в 20:40 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Философский, научный и художественный переворот, совершавшийся во Франции в течение 20-х годов, нельзя рассматривать вне международных культурных связей и взаимодействий. Каналы, по которым осуществлялся этот «обмен идей» между различными национальными культурами, очень разнообразны и до сих пор еще недостаточно исследованы. Ставить этот вопрос в полном его объеме, конечно, не входило в наши задачи, но в каждом данном случае приходилось учитывать европейский фон, на котором развивалась французская культура эпохи.
Время второй Реставрации во французской историографии составляет ясно очерченный период. В течение одного десятка лет силами одного поколения создается новая историческая наука и целый ряд ее шедевров.
Начало этого периода мы можем определить довольно точно. Уже с 1818 г. Тьерри начинает свою реформу историографии. В том же году появляется первое философско-историческое произведение Баланша «Опыт об общественных учреждениях», отчетливо выражающее точку зрения новой школы. В 1819 г. Вильмен осуществляет новый исторический метод в своей «Истории Кромвеля». В 1820 г. Гизо начинает свой курс «О представительном правлении», в основу которого легли новые принципы политической философии и исторического исследования. В 1823 г. появляются первые тома «Истории французской революции» Тьера и «Опыты о французской истории» Гизо; в 1824 — «История французской революции» Минье и первые тома «Истории герцогов Бургундских» Баранта; в 1825 — «История завоевания Англии» Тьерри; в 1826 — «История английской революции» Гизо; в 1827 — «Письма о французской истории» Тьерри, «Опыт социальной палингенезии» Баланша, «Новая наука» Вико со статьей Мишле и «Идеи» Гердера со статьей Кине; в 1828 — «летние» курсы Кузена, Вильмена и Гизо. Мы не упоминаем десятков других, более мелких работ.
Естественным пределом, заканчивающим изучаемый период, является 1830 год.

Июльская революция привела к власти крупную буржуазию, во главе которой стояли банки. Идеологи этой достигшей власти буржуазии полагают, что с победой «третьего сословия» классовая борьба закончилась, установлен «идеальный» строй и положен конец общественной несправедливости. Для таких историков история почти заканчивается, и их интерес переходит на другие дела, — организацию в деталях и мелочах утвердившегося строя. Прежние прогрессивные мыслители становятся реакционерами. Таковы Гизо, Тьер, Барант, Тьерри, Минье, Кузен, Вильмен и другие. Многие из них готовы отказаться от того, что они говорили еще так недавно.
Крупнейшие историки 20-х годов — Гизо, Тьер, Барант, — целиком отдались государственной деятельности и надолго прекратили литературную работу. Тьерри после нескольких лет молчания переходит к новому жанру — «Рассказам из эпохи Меровингов»,— по своему политическому и историографическому значению совсем не похожим на «Письма о французской истории». Баланш после «Видения Гебала» почти совершенно умолкает.
Между тем в республикански настроенных слоях буржуазии растет недовольство результатами революции и утрачивается чувство развития, закономерности исторического процесса. Это вызывает перерождение философско-исторических взглядов и вместе с тем исторической науки.
Наконец, те, кто сохранил веру в действенную силу истории, тоже изменили характер своей исторической работы. Мишле после «Римской истории» предпринимает грандиозную «Историю Франции», все более превращающуюся в «орудие войны». Кине тотчас после июльской революции пересматривает свои старые взгляды и резко меняет характер работы, энергично сражаясь с режимом. Появляется несколько историков, направляющих историческую мысль в иные русла.
За эту грань, положенную революцией 1830 г., мы выходили лишь в редких случаях.
Рассматривая переворот в исторической науке, совершившийся в 20-е годы, с точки зрения формальной и «метафизической», не вдаваясь в кропотливый анализ «подтекста», не восстанавливая в каждом данном случае подлинного смысла заявлений и лозунгов, можно было бы пройти мимо самого важного: не заметить самого переворота. С первого взгляда могло бы показаться, что нет никакой принципиальной разницы между историографией Просвещения и романтизма, и что все основные идеи романтической историографии циркулировали еще в XVIII столетии. Именно к таким выводам можно было бы прийти на основании формалистической работы Анри Троншона об исторической науке и философии истории в эпоху романтизма. Мы считали важным изучать не столько общее сходство, сколько принципиальное различие между представителями разных эпох и школ. Романтическую историографию мы рассматривали в процессе ее становления, в ее борьбе с «классической» и «просветительской» историографией за новое историческое мировоззрение, соответствующее новым общественным задачам.

2010-06-02 в 21:00 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
В 1815 г. появилась книга прославленного драматурга и поэта Мари-Жозефа Шенье (11.02.(28.08 ?)1764 - 10.01.1811)— «Исторический обзор состояния и успехов французской литературы после 1789 года». Она была написана по поручению Французской Академии и выполнялась по заказу императора. По книге Шенье нельзя судить о состоянии современной ему исторической науки, но здесь довольно точно выражены общепризнанные в то время историографические идеи.
*
В 1820 г. появилась посмертная работа государственного деятеля и юриста Жана Этьена-Мари Порталиса (1.04.1746 – 25.08.1807) — «О применении философского духа и о злоупотреблении им в XVIII веке». Вплоть до 1789 г. Порталис свободно применял «философский дух» в своей деятельности юриста и ученого, чем и заслужил похвалы Вольтера. После революции он стал ярым роялистом, а затем одним из самых страстных сторонников императора, однако сохраняя свой прежний рационализм и отрицательное отношение к мистике, пытаясь сочетать теорию «просвещенного абсолютизма» с безграничным преклонением перед Наполеоном и рассматривая религию как необходимое государственное учреждение.
*
Самым замечательным представителем классической историографии в период Реставрации был Пьер-Клод-Франсуа Дону (18.08.1761 — 20.06.1840). Получив образование в ораторианском коллеже, Дону по воле отца стал членом ордена, отдался: научным занятиям, в 1785 г. написал «Похвалу Буало» в жанре академических «похвальных слов», который с блеском разрабатывал в то время Тома. Во время революции он снял сан, стал членом Национального Конвента, голосовал вместе с Жирондой против казни короля, в тюрьме, куда он был вскоре заключен, читал Цицерона и Тацита, а после 9 термидора принял участие в деятельности Законодательного корпуса и был одним из главных авторов конституции III года. Затем он был членом Совета Пятисот, директором Библиотеки Пантеона (после 18 фрюктидора), законодателем Батавской и Римской республик и составителем конституции VIII года. Во время Империи он был хранителем Государственного архива, по поручению Наполеона написал книгу «О мировой власти пап» (1810), — скорее манифест, чем исторический труд; во время второй Реставрации, лишившись государственной службы, напечатал свой либеральный «Опыт об индивидуальных гарантиях, которых требует современное состояние общества» (1819) и в течение нескольких лет был членом Палаты депутатов со стороны либеральной оппозиции (1819—1823 и 1827—1830). В 1819 г. он был назначен профессором истории в College de France, где и преподавал в течение всей Реставрации. Его курс был напечатан лишь после смерти, в 1842—1849 гг.
Старый «законодатель», воспитавшийся в традициях просвещения, Дону не понимал и не выносил новых течений, которыми характеризовались наука и поэзия 20-х годов. Он не любил поэзии вообще, считал, что в XVIII в. искусство и литература поднялись на высшую ступень по сравнению с XVII в. и «не боялся признаться, что в комитетах Палат... ему легче было понять, или, во всяком случае, опровергать Бональда, чем Ройе-Коллара». В своих лекциях Дону опровергал немецкую идеалистическую философию (Канта, Шеллинга, Фихте, Ансильона) и их французских последователей и защищал «экспериментальную философию» Бекона, Локка и Кондильяка.
Ненависть свою к романтической литературе он высказывал постоянно: в анонимных библиографических заметках «Journal des Savants», редактором которого он был, в заседаниях Академии, в рецензиях. Переиздавая в 1825 г. сочинения Буало со своей вступительной статьей, он вместо прославления Наполеона, которым заключалась статья в издании 1809 г., напечатал резкий выпад против романтизма. Рецензируя Вильмена, он обрушивается на «новую ересь», которая, по его мнению, была ясно выражена уже Шарлем Перро. Этот «таинственный жанр» кажется ему прежде всего бесплодным, и, сражаясь с романтиками, он задевает Шлегеля и Гизо, — обоих за их пристрастие к Шекспиру.
Сохраняя все мыслительные навыки Просвещения, Дону пытался сочетать красноречивые традиции французской «классической» историографии с более новыми требованиями фактической точности. Идеалом его было максимально точное воспроизведение фактов, естественно-научный или даже математический метод. Он мыслил историю по аналогии с точными науками. Сражаясь с «философией истории», как ее понимал эклектик Кузен, Дону восстанавливал вольтеровскую теорию случая, «который навсегда останется в наших анналах, как и в нашей обыденной жизни, постоянным выражением нашего незнания». Смысл исторической науки, по мнению Дону, в том, что она нравственно полезна. Дону ссылается на Мармонтеля, — авторитет в 1820-е годы весьма сомнительный, — утверждавшего, что из истории следовало бы изгнать все то, что не имеет практического и нравственного значения.
Гражданские добродетели нужны историку даже больше, чем литературные таланты. Не полагается историку торговать своими похвалами или молчанием, как то делали Грегорио Лети и Витторио Сири. Он должен быть человеколюбив, сочувствовать несчастьям своих героев и понимать благородство и величие их душ. Он должен рассказывать только такие события, которые имеют известный нравственный смысл. Пора понять, пишет Дону, что для нас единственная польза от нравственных и литературных наук заключается в познании нас самих и других людей, с которыми мы встречаемся. Задача историка — чисто нравственная.
Наконец, последние страницы посвящены рассуждениям о портретах, речах, параллелях и т. п. Все эти украшения Дону считает важными составными частями истории, он протестует только против вымышленных речей.
*
Дону был самым ученым и самым воинствующим представителем старой школы. Более случайным историком был столь же крупный политический деятель, министр Наполеона, поэт и пэр Франции, Пьер Антуан Ноэль Дарю (12.01.1767 – 5.09.1829). Будучи моложе Дону на семь лет, он целиком принадлежал старой классической культуре. На досуге и в походах он переводил Горация и сочинял пользовавшиеся некоторым успехом описательные поэмы в духе Делиля. Свидетельством его литературного направления осталось «Послание Жаку Делилю» с примечаниями. Теперь трудно читать все эти поэмы, в том числе посмертную «Астрономию» (1830), предпринятую по совету Лапласа и заслужившую ее автору звание «свободного члена» Академии Наук. Только в припадке бонапартистского восторга Сент-Бев мог с. похвалой говорить об этой давно уже умершей дидактической поэзии. Отстраненный от дел в 1814 г., за время Реставрации Дарю напечатал несколько брошюр и речей оппозиционного характера, а затем посвятил себя историческому труду, который предпринял еще во время Империи. В 1819 г. он напечатал свою огромную «Историю Республики Венеции». Будучи всесильным министром, Дарю имел доступ к архивам и дипломатическим документам, однако использовал их не в той мере, в какой это было для него возможно и желательно. Когда государственные архивы Венеции были перевезены в Париж, Дарю видел множество папок, в которых были погребены тайны этого самого скрытного в Европе правительства, уже овеянного романтической легендой. Но раскрыть эти папки ему не удалось, так как вскоре они были перевезены в Милан. Для своей книги Дарю пользовался преимущественно копиями, заказанными им в разных архивах.
Задачу свою Дарю определяет на первых страницах книги. Это задача моральная и политическая одновременно, одна из тех, которые не раз формулировали «идеологи». Он хочет показать, как порочная государственная организация Венеции привела к изолированному, вялому и пассивному существованию, которое и было причиной ее гибели.
Дарю, так же как «идеологи», в политической конституции государства, в организации властей, в распределении функций и т.д. видит единственное средство социального благополучия. Историю Венеции он рассматривает как функцию ее политической машины, результат определенной системы управления. Венецианский Сенат и Совет десяти давно уже считались причиной всех бед республики и, выбрав эту тему, Дарю следовал старой традиции. Но кроме чисто политической истории и того, что к ней непосредственно примыкает, у Дарю нет почти ничего — ни экономики и финансов, ни социальной истории, ни общей культуры.

2010-06-02 в 21:05 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
*
Пьер-Эдуар Лемонте (14.01.1762 – 26.06.1826) принадлежал к тому же поколению, что и все только что упомянутые историки. Он известен, между прочим, своим предисловием к французскому переводу басен Крылова. Вплоть до 1818 г. публика знала его как автора политических брошюр, «похвальных слов», рассказов, либретто и фацеций. Между тем еще с 1808 г. он трудился над большим сочинением по истории Франции в XVIII в. Он хотел, вслед за Дюкло и Вольтером, рассказать историю французского политического «упадка», начавшегося после «Великого века» еще при жизни Людовика XIV и вызвавшего революцию. Правительство Наполеона, поручившее ему эту работу, обещало предоставить ему все необходимые материалы и еще более необходимую «свободу мысли» Он имел возможность работать в государственных архивах и ознакомиться с содержанием более чем шестисот папок. После реставрации он узнал, что все эти архивы поступили на просмотр прибывших в Париж коронованных лиц, и предполагал, что многие использованные им документы после этого просмотра погибли. Об этом он и сообщает в предисловии к «Истории регентства», набросанном в 1816 г. Очевидно, уже в этом году сочинение было вчерне закончено, однако издать его удалось лишь в 1832 г., через два года после июльской революции и через шесть лет после смерти автора. Эпоха, изображенная в книге, давала широкий простор сатирическому уму Лемонте. Ради своих политических задач он приводит материалы скандальной хроники, сообщения мемуаристов, Данжо, Сен-Симона, позднейших историков, наблюдавших эту эпоху, либо использовавших живую еще традицию. Однако в 1820-е годы Лемонте-историк был известен только благодаря его «Опыту о монархии Людовика XIV», напечатанному в 1818 г.
Работая над сравнительно недавним материалом, вызывавшим у него, как у либерала и «философа», раздражение, Лемонте, естественно, принимает сатирический тон. Его позиция по отношению к материалу напоминает Тацита, хотя у него больше иронии, в которой обнаруживается его обличительный пафос. Эту обличительную и живописную черту Лемонте высоко ценил Пушкин, поставив его выше лучших историков Просвещения .
Как и следовало ожидать, это преимущественно политическая история, интересующаяся больше всего утверждением абсолютной монархии, перерождением феодального дворянства, взаимоотношениями дворянства и монархии, монархии и религии и т.д. В резких тонах Лемонте говорит об аристократии, утратившей свои былые доблести и вместе с тем смысл своего социального существования. При всех своих достоинствах книга Лемонте в методологическом отношении была явлением прошлого. Она встретила полное сочувствие в либеральных кругах, развлекала, сообщала некоторые новые факты, она сыграла известную политическую роль, но существенного значения в развитии новой методологии не имела.
*
Одним из редких во времена Империи медиэвистов был Жозеф-Франсуа Мишо (19.06.1767—30.09.1839). Руссоист и республиканец в начале Революции, он вскоре становится пылким роялистом и сотрудником роялистской газеты «Quotidienne», подвергается заключению, затем изгнанию. Это время он проводит в Альпах, которыми вдохновляется в поэме «Весна изгнанника» (1803). В 1800 г. он рекомендует Бонапарту последовать примеру Монка и передать престол законной династии. В письмах о «Жалости», обращенных к Делилю, автору поэмы «Жалость». Мишо утверждает, что общество должно заключать в себе нечто таинственное, так же как религия, и в законы отечества, так же как в религиозную догму, нужно верить. Мишо характерному для нового времени «духу анализа» противопоставляет религиозную веру. Религиозное вдохновение кажется ему одним из наиболее ценных свойств средневековой цивилизации и идеалом всякой цивилизации вообще.
Это вдохновение как будто напоминает «энтузиазм», который такой настойчивостью проповедовала мадам де Сталь. Однако она говорила об энтузиазме, вдохновлявшем французов на патриотические подвиги и вызывавшем бескорыстную симпатию к угнетенным, между тем как Мишо проповедует энтузиазм покорности, уничтожающий сознательное отношение человека к предмету своего восторга.

2010-06-03 в 09:30 

Cosmopolite
Армия принципов прорвется там, где не пройдет армия солдат. Т.Пейн
Plume de paon спасибо. Книга для хорошего чтения. Главы про Тьерри и Гизо мне очень понравились.

2010-06-05 в 00:07 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Чтобы вы не подумали, что я забывчив.

Еще один портрет Порталиса, на сей раз скульптурный

Дону, литография 1830 года, по Дельпешу

Дарю-министр (на обложке фолианта, который он придерживает рукой, присмотритесь - пчелки ;-) )

Если уж речь зашла про Руайе-Коллара... (литография 1840-х годов)

И Проспер де Барант, о котором следующая глава, (литография 1830-х, по Росслену).

2010-06-05 в 00:41 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Жан-Шарль-Леонар Симонд, принявший имя Сисмонди (19.05.1773 — 25.06.1842), швейцарец, получил образование во Франции, в Лионе, и прожил там вплоть до 1792 г. Будучи человеком французской культуры по языку и воспитанию, Сисмонди считал себя женевским гражданином и французом по национальности.
После недолгого пребывания в Англии Сисмонди на несколько лет поселился в Италии, где его за либеральный образ мыслей австрийское правительство заключило в тюрьму. С 1800 г. Сисмонди поселяется в Женеве, посещает салон мадам де Сталь в Коппе и совершает вместе с нею путешествия по Италии и Германии. В Париж он приехал впервые во время «Ста дней», когда, восхищенный новой конституцией Наполеона, он вдруг признал в нем либерального монарха и выступил в его защиту. В Коппе, где он становится своим человеком, он встречается с братьями Шлегелями, И.Мюллером, П.-А.Малле, Бонштеттеном, Бенжаменом Констаном и др. Здесь же у мадам де Сталь, о которой он отзывается восторженной знакомится с идеями немецкого романтизма. В напечатанной в 1813 г. книге «О литературе южной Европы» Сисмонди высказывал в своеобразном либеральном аспекте новые романтические взгляды, усвоенные в Коппе, но во многом противопоставленные взглядам А.-В.Шлегеля. Книга эта сыграла значительную роль в современной литературной борьбе. Сисмонди много писал и по экономическим вопросам. Являясь сторонником мелкой собственности, Сисмонди отвергал путь капиталистического развития и рекомендовал возвращение к мелким формам производства, полагая, что в этом единственное спасение от обнищания широких слоев трудящегося населения. Сисмонди идеализировал патриархальное крестьянство и «смотрел на мелкое производство, как на естественный строй, восставая против крупного капитала, в котором он видел чуждый элемент». Совершенно так же, как старые формы производства, Сисмонди идеализировал и средневековые конституции и «свободы», не умея рассмотреть их с исторической точки зрения. Примерам такого недостаточно исторического подхода к средневековью являются его исторические труды, в частности многотомная «История итальянских республик в средние века». Как все философы и «идеологи» конца XVIII и начала XIX вв., Сисмонди считал хорошо придуманную конституцию единственным средством разрешения всех политических и социальных вопросов. Как и все французские «изобретатели конституций», он постоянно размышлял о таком строе, который мог бы гарантировать людям свободу, благосостояние и счастье. История для Сисмонди, так же как для «философов» XVIII в., имеет прежде всего утилитарный смысл: она должна послужить уроком для политиков и законодателей.
Один из самых важных выводов, какие только можно извлечь из истории, пишет Сисмонди, заключается в том, что правительство является первопричиной, определяющей характер народов; что «добродетели или пороки народов, их энергия или слабость, их способности, просвещение или невежество почти никогда не бывают результатом климата, свойством того или иного народа, но созданием законов; что природа всем дала все, но правительство лишает подданных или, наоборот, сохраняет для них качества, которые составляли исконное наследство человеческого рода». Сисмонди, следовательно, становится на точку зрения Гельвеция, отрицавшего влияние климата на людей и историю. Политическое значение этого взгляда очевидно: целиком возлагая, ответственность за нравы и счастье народов на правительство. Сисмонди и его единомышленники утверждают, что хорошая конституция есть единственное средство улучшения человечества.
Он понимал, что стоявшая перед ним задача неосуществима для классической историографии, типичной формой которой была либо биография, либо история одного события, имеющего более или менее четкие границы, либо история одной страны, ее «упадок и гибель», и т.д. Сисмонди писал нечто совсем иное — историю борьбы многих различных государств за свою свободу и гибели их в этой борьбе. Таков стержень книги, идея, объединяющая бесчисленное количество эпизодов, дипломатических интриг, войн и катастроф.
Эта новая композиция явилась результатом новых исторических интересов и нового понимания исторического процесса и тесно связана с «конституционалистской» концепцией истории. Она была так необычна для французской историографии, что современники жаловались на отсутствие связи между отдельными картинами. Читатель, воспитавшийся на традициях классической историографии, не мог уловить этого принципиально нового единства.
Из отвращения к современным абсолютным монархиям он рассматривает архаическую форму средневековых коммун как идеал общественного устройства.
Вместе с тем происходит и неизбежная модернизация истории. Сисмонди не в состоянии представить себе «другую культуру», воспроизвести психологию человека иной эпохи. Его герои, как герои классических историков, — люди без признаков времени, и тем самым по существу своему современники автора. Однако драматический интерес и вместе с тем историческую конкретность придают им точно выписанные фактические условия и обстоятельства, в которых они действуют.
Сисмонди писал по-французски с трудом, строя бесцветные, иногда слишком сложные или неловкие фразы. Это был «эмигрантский стиль», вызывавший насмешки парижских литераторов, Сисмонди не обладал чувством ритма, искусством создавать неожиданные и волнующие сочетания слов. Он любил дискуссии и прерывал свой рассказ ради полемики. второе его произведение — грандиозную «Историю французов».
Сисмонди полемизирует с Буленвилье, Дюбосом, Мабли и всеми, кто хотел подтвердить или опровергнуть те или иные социальные права ссылкой на историю. Он борется и с исторической школой права, школой более поздней формации. Право завоевания кажется ему нелепостью. История должна быть основанием всех социальных наук, — не потому, что она является собранием всех выгод, приобретенных силой или обманом, а потому, что она является собранием всех уроков, которые были преподаны нам опытом.
В вопросе о происхождении государства Сисмонди склоняется к теории договора. Ему кажется, что люди соединились в общество с целью наиболее благополучного существования. Если законы делают людей несчастными — значит, эти законы не годятся. Если же насилие или узурпация содействовали счастью или нравственному совершенствованию людей, то этот благой результат оправдывает и легализует узурпацию и насилие. «История произносит свой суд над законом, а не служит для него основанием». В этих словах явно слышится оправдание революции и Наполеона, которые насилием и узурпацией низвергли неправедные исторические права.
Трагедия Сисмонди была в том, что он осуществлял свой замысел слишком медленно, между тем как время вокруг него текло чрезвычайно быстро. Задумал он свою книгу еще тогда, когда господствовали принципы классической историографии. Между тем в том году, когда он принялся за свою работу, начиналась реформа французской историографии, возникали новые вкусы и требования и вскоре появились великолепные образцы нового исторического жанра. Сисмонди во многом сочувствовал этому направлению и принимал целый ряд теоретических его положений. Однако он подходил к разрешению методологических проблем с другой точки зрения. Поэтому очень часто сходство между Сисмонди и романтиками — лишь кажущееся: схожие формулировки скрывают различное содержание и подчас противоположные научные тенденции.
Новостью у Сисмонди было деление истории не по королям и событиям, а по признаку социально-политическому. С особой точки зрения интересуется Сисмонди и нравами. В этом смысле любопытно его отношение к христианским легендам. Он придает большое значение житиям. Это — громадный шаг вперед по сравнению с философской школой XVIII в. Однако Сисмонди отбрасывает, как ложь и вымысел, идейное, религиозное и литературное содержание легенды. Интерес представляют для него те бытовые детали, которые внедрились в вымысел и дают возможность судить об условиях жизни эпохи. ' Его не интересует самая легенда, т.е. строй мысли и чувства, создавший этот вымысел и этот невероятный ряд событий, не интересует как раз то, что для новой школы представляло наибольшую историческую ценность.
Сисмонди полемизирует с новым направлением по этому принципиально важному вопросу. Ему кажется недостаточным установить, какие страсти руководили людьми в каждый данный момент, какие «основные интересы» их увлекали. Историк не имеет права ограничить себя изучаемой им эпохой, так как хронисты не могут рассказать о ней всего, что нужно знать нам. Фруассар не понимает ни фландрской индустрии, ни Жакерии, не понимает ни их причин, ни политического значения, но современный историк должен все это обсудить и понять.

2010-06-05 в 00:45 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Один из самых ранних представителей новой школы, Абель-Франсуа Вильмен (9.06.1790 - 8.05.1870) более известен как критик, чем как историк. В 1814 г. он с восторгом приветствовал Реставрацию, во время министерства Деказа был назначен рекетмейстером Государственного совета и начальником отдела печати и издательств. Он принимает программу и политическую философию доктрины, осторожно, но решительно переходит в оппозицию и вызывает восторги своих слушателей либеральными сентенциями. Трижды увенчанный Академией, избранный ее членом в тридцатилетнем возрасте, пользующийся всеобщим признанием и даже некоторой славой, чрезвычайно трудоспособный, свободно владеющий репертуаром древних и новых литератур, Вильмен был одной из самых заметных фигур на литературном горизонте эпохи. Несмотря на свои доктринерские взгляды, он во время Реставрации непрерывно читает курсы в Сорбонне и в 1828—1830 гг., вместе с Гизо и Кузеном, составляет известный «триумвират». В начале Реставрации он заменяет Гизо на кафедре новой истории, а в 1819 г. печатает свою первую большую собственно-историческую работу «История Кромвеля».
В 1819 г. двухтомная работа, посвященная «цареубийце», требовала политического оправдания. Детальность своего исследования Вильмен мотивирует соображением, имеющим не только политическое, но и научное значение.
Вильмен, в отличие от своих предшественников, понимает, что причины английской революции заключались не только в религии, но и в стремлении к свободе. Более того: религиозные страсти, по его мнению, приобрели такую силу потому, что их возбуждала страсть к свободе.
Политическая позиция Вильмена объясняет его отношение к событиям английской революции. Он не сочувствует политике короля и полагает, что король должен был предоставить народу свободу, которой тот так страстно желал. Вильмен очень осторожно и не от своего лица обвиняет короля в коварстве и во всяком случае в политической недальновидности. Он не восхищается его добродетелями и не умиляется, рассказывая о его смерти. Надо всем господствует громадная фигура Кромвеля, глубочайшего политика, не стесняющегося в средствах, но достигающего своей цели. Разумеется, Вильмен ничего не знает о той роли, которую играли в английской революции подлинно демократические партии и народные движения, и считает Кромвеля олицетворением революции. Умеренно-либеральные взгляды Вильмена не позволяют ему до конца понять значение революции, и все ее изложение иногда кажется пасквилем. Однако роялистам и либералам 1819 г. книга казалась апологией революции.
Так же, как его предшественники, Вильмен считает Кромвеля лицемером, обманывавшим народ ради своих честолюбивых замыслов. Однако, возражая историкам философской школы, он утверждает, что Кромвель сам разделял страсти и предрассудки своей эпохи и своей партии. Он был — по крайней мере в начале — таким же пуританином и фанатиком и отличался от остальных только гениальной одаренностью. Чтобы понять такого человека, нужно понять породившую его эпоху и социальную группу. Чтобы мотивировать поведение Кромвеля, нужно было представить его среди обстоятельств, в которых он действовал, и поэтому его биография должна была превратиться в историю английской революции. «Классики» ведущим началом считали личность, оперирующую огромной суммой всяческих случайностей. Иногда эти случайности изменяют герою, иногда они его губят. У Вильмена намечается иная точка зрения: исторический деятель создается обстоятельствами и является орудием их. Он включен в общую систему «эпохи» и создает ее, так как создан ею. Это одно из колес исторической машины.
Этот труд послужил для Вильмена ступенью к академическому креслу. Он был избран членом французской академии в 1821 г. Старый классик и ультрароялист Роже в своей приветственной речи подробно остановился на «Истории Кромвеля». Всю остальную часть речи Роже посвятил тому плачевному равнодушию, с которым Вильмен описывает несчастья королевской семьи. Не понимая задач новой историографии, Роже утверждает, что история должна судить и карать и быть беспристрастной только в том смысле, в каком должно быть беспристрастно правосудие.
Гораздо лучше уловил смысл книги Сисмонди. Новая школа в лице Огюстена Тьерри, в то время еще молодого журналиста, признала Вильмена «своим». Мадам де Ремюза, принявшая точку зрения новой школы, с удивительной четкостью характеризовала книгу тотчас же после появления ее в печати: «Книга написана под влиянием современного разума, который понимает заблуждения, ему уже чуждые, и признает великие подвиги, этими заблуждениями порожденные; который отвергает учения, но восхищается связанными с ними добродетелями; который признает, что человек, верящий во всякий вздор, может быть гением, а человек, свирепый — обладать величием».
Осторожность, с которой была написана «История Кромвеля», принесла ей и пользу, и вред: пользу, так как книга была «принята» в обоих лагерях и ввела автора в сонм «бессмертных»; вред, так как лишила ее той остроты и яркости, которые могли бы привлечь к ней на долгое время внимание новых историков и поэтов.
За восемь лет, прошедших со времени «Кромвеля», Вильмен еще больше углубил свои историографические взгляды. С особенной резкостью они проявляются в лекциях 1828 г.
Успех этого курса был колоссален. Громадная аудитория бывала переполнена студентами. Лекции посещали и посторонние лица, иногда весьма сановные. В салонах эти лекции пересказывались и комментировались. Триумвират (Вильмен, Кузен, Гизо) рассматривал свои лекции как политический акт. Гизо, Кузен и Вильмен выступали единым фронтом и видели друг в друге не соперников, а соратников. Лекции печатались со стенограммы и выходили еженедельно брошюрами. Неслыханный по тем временам гонорар (250 франков за лекцию) свидетельствовал о большом тираже и широком распространении.
Лекции 1828 г. можно рассматривать как выражение романтических принципов и в историографии и в художественной литературе. Вильмен утверждает все принципы романтической историографии. Он рекомендует воображение как метод познания, отказ от субъективизма, воспроизведение духа изображаемой эпохи, повествование, а не анализ, колорит, а не рационалистический пересказ своими словами, обнаружение глубоких исторических законов, а не ссылку на случайность. Новая школа уже противостояла здесь школе классической, как разработанная, законченная и блистающая шедеврами система.
Однако особенно полное теоретическое обоснование и особенно яркое осуществление романтические принципы историографии получили в творчестве более молодого и более темпераментного ученого, пришедшего к романтизму особым, трудным и извилистым путем. Огюстена Тьерри.

2010-06-05 в 10:47 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Ой, как замечательно! *хлопаю в ладоши от восторга* :)

2010-06-06 в 18:33 

Логика - это искусство ошибаться с уверенностью в своей правоте
Ну, граждане! Я и таких имен не помнила... А Реизов интересный, да.

Eh voila, отдельное спасибо за Тургенефф - обожаю чужие дневники читать. ;-))

2010-06-07 в 22:57 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
Реизов - он все же Реизов :)
Спасибо, товарищи персонал и граждане персонажи.

2010-06-07 в 23:45 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Историки эпохи реставрации нас кое в чем "прощают"...

Амабль-Гильом-Проспер Брюгьер, барон де Барант (10.06.1782 — 22.11.1866) был известным политическим деятелем и автором многочисленных литературных трудов, когда появились первые тома его основного сочинения, «Истории герцогов Бургундских», а потому этот исторический труд нужно рассматривать как результат долгого научного и литературного развития.
Уже в 1806, и тем более в 1807 г. исторические и литературные ориентации Баранта определились вполне. Книга его была образцом нового, «исторического» метода и одним из первых во Франции романтических манифестов.
Не только литературные, но и историографические взгляды Баранта связаны с мадам де Сталь и ее окружением. Между тем Барант делает административную карьеру. В 1806—1807 гг. он в качестве аудитора Государственного совета находится в Силезии, где на досуге занимается немецким языком, знание которого для наполеоновского чиновника в германских землях было отнюдь не обязательно. По возвращении он получает назначение префектом в Вандею, а затем в Нант.
Барант с радостью встретил Реставрацию, видя в ней освобождение от Наполеоновской деспотии. В 1814 г. он выпустил анонимную брошюру: «О различных проектах конституции для Франции». Здесь он становится на точку зрения доктрины, которой будет придерживаться в течение всей жизни. Он полагает, что престол Людовику XVIII вернули не люди, а провидение, сила обстоятельств, и потому попытка «избрать» короля кажется ему «неприличной». Но он не хочет зачеркивать ради идеи легитимизма все то, чего достигла Франция в результате революции.
«История герцогов Бургундских» была начата в первой половине 1822 г. Политическая ситуация в эти годы была особенно тяжелой, и Барант несколько пал духом. Однако исторический труд Баранта был тоже орудием борьбы и сыграл свою роль в общественном развитии Франции. Первые тома «Истории герцогов Бургундских» вышли в свет в 1824 г. и произвели необычайное впечатление. Книга была выражением глубоко обдуманной и тонко разработанной историографической системы, а теоретическое предисловие стало одним из манифестов новой школы.
Философско-исторические взгляды Баранта тесно связаны с политической философией «доктрины». Группа эта, весьма немногочисленная по своему составу, в период Реставрации обладала огромным политическим влиянием: в сессию 1816—1817 гг. из пяти кандидатов в президенты Палаты два, а из четырех вице-президентов — три были представителями этой партии.

«Доктринерской доктрины не существует, есть доктринерская политика». Это заблуждение. Доктринерская политика покоилась на философских и политических принципах, которые и определяли позиции доктринеров в каждый данный исторический момент. Доктрина имела свою философию, гносеологию, этику, философию истории и даже эстетику.
По словам одного из доктринеров, это была единственная в то время партия, которая пыталась создать «философию» Реставрации, т. е. принять оба ее элемента, королевскую власть и Хартию. Тем не менее, в течение всей Реставрации и она находилась в оппозиции к. правительству и вела за собой широкие круги либерально настроенной буржуазии. Доктринеры были «защитниками свободы», согласно либеральной терминологии 1820-х годов. В центре всех политических дискуссий эпохи Реставрации стояла проблема французской революции. Доктринерская «философия Реставрации» была попыткой разрешить эту проблему. Доктринерам, как и всем почти представителям умеренных буржуазных партий, прежде всего нужно было отделить «идею» революции от ее практического осуществления. Идея была хороша, осуществление было «искажением идеи».
По мнению доктринеров, политические события нельзя объяснять случайностью, доброй или злой волей правителей или военным насилием. История имеет свои законы, и политические события являются лишь следствием этих законов.

2010-06-07 в 23:47 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Ройе-Коллар, вождь и организатор доктрины, высказывал ее еще в 1800 г. Прекращая дальнейшую деятельность в пользу Людовика XVIII, недовольный происками графа д'Артуа, он писал: «Революцию создала и ею руководила сила событий и обстоятельств; только такая сила может остановить и уничтожить ее. Все начинания, которые не опираются на эту силу, которые не имеют единственной своей целью воспользоваться ею, когда она будет существовать, останутся только бессильной интригой».
И революция и Наполеон были неправы, они пошли слишком далеко. «Старый режим» был также неправ, ибо он тормозил естественное развитие общества. Революция была неизбежным следствием исторического развития, которое началось еще в эпоху освобождения коммун Людовиком Толстым и созыва Генеральных штатов Филиппом Красивым. Это и положило начало борьбе «права против привилегий», которая неизбежно должна была закончиться революционным взрывом. Это было торжество демократизма. Средние классы обогатились настолько, что приблизились к высшим классам; завоевав просвещение, они требуют участия в политической жизни, — и действительно имеют на это право, говорит Ройе-Коллар. Не сетовать, но «благословлять провидение должны мы за то, что оно допустило наслаждаться благами цивилизации большее количество своих созданий». «Подлинный прогресс культуры, — говорил другой теоретик доктрины Ф.Гизо, — заключается в расширении границ человеческого общества, в увеличении количества граждан».
Демократизацию общества остановить нельзя, так же как нельзя обратить вспять историю. Аристократия в свое время принесла пользу человечеству. В настоящее время это только историческое воспоминание». Однако победа демократизма уничтожила учреждения, обеспечивавшие при «старом режиме» некоторую свободу обществу: магистратуру, которая составляла в монархии самостоятельную республику. Крупнейшим актом современной истории, по мнению Ройе-Коллара, нужно признать Хартию 1814 г. Хартию и вместе с тем Реставрацию нужно рассматривать не как контрреволюцию, а как полное завершение революции, как осуществление тех идей, которыми революция была вызвана. Наследником революции и ее продолжателем является Людовик XVIII.
Доктринеры не принимают народовластия. Народовластие в прямом смысле слова есть господство большинства, а это, по мнению Ройе-Коллара, неизбежно приведет к «господству городской площади». Он считает необходимой сильную монархическую власть. Однако королевская власть не есть право собственности. Народом нельзя владеть, как территорией. Он принадлежит самому себе, и в этом смысле является властителем. «Короли созданы для народов, а не народы для королей», — повторяет Ройе-Коллар свое крылатое слово. Для монархии необходимо «общественное признание». …это «самое широкое и самое прочное основание для власти королей, они должны утверждать свою власть не только на явно выраженных желаниях но также на чувствах, нравах, обычаях, склонностях, даже на предрассудках тех, кем они управляют». в конституционной монархии осуществляется все то, что составляло движущее начало революции, но во время революции было утрачено, а именно: сословное равенство и личная свобода. «Неограниченная свобода, — это жизнь представительного правления, ограничение этой свободы означает его смерть». Однако равенство это есть лишь равенство всех перед законом, но не равные политические права.
Противопоставляя «абсолютной» истине философов XVIII в. «историческую» истину, состояние общества, его нравы, «мнения» и даже предрассудки, доктринеры опирались и на немецкую «философию тождества», на «философию здравого смысла» Томаса Рида. Таким образом, доктрина была учением тех кругов буржуазии, которые резко противопоставляли свои интересы интересам дворянства, но пытались сохранить монархию и аристократию, как необходимый для общества консервативный элемент, — оправдать 1789 г. и отвергнуть 1793-й. Если вплоть до июльской революции для доктринеров особенно важно было оправдать 1789 г., то после июля важнее было сражаться с 1793 годом.
Основой философско-исторических размышлений Баранта, как и всех доктринеров, была идея исторической закономерности. Все события истории составляют связь причин и следствий, систему закономерностей, придающую миру общественных явлений неразрывное логическое единство. Нет в общественной жизни ничего случайного, независимого от других явлений. Изучать какую-либо область общественной жизни изолированно от общих исторических процессов невозможно. Каждое явление, каждый «элемент», помимо своего специфического содержания, оказывается также симптомом. И в частности литература, являясь «выражением общества», отражает глубокие потребности его и идеи, им владеющие.
К этому убеждению приводили Баранта наблюдения над французской революцией.
Кто виновен в ней? Писатели XVIII в., тот специфический «разум», которым проникнута литература предреволюционной поры? Или государственная система, мучившая и возмущавшая народ? Это была проблема, вызывавшая острые политические дискуссии.
Сами участники событий 1789—1793 г. ссылались на «торжество разума» и на своих учителей, «отцов революции». Враги революции обвиняли философов в том, что они «извратили нравы» и тем вызвали социальные катастрофы. Они могли бы сослаться на Бекона, утверждавшего, что литература гибельно влияет на нравы. Защитники революции снимали вину с философов, объясняя «порчу нравов» и ниспровержение старого режима более глубокими и общими причинами — абсолютизмом и феодализмом, развращавшими высшие классы и вызывавшими справедливое негодование «третьего сословия». Впрочем, то же говорил и роялист-эмигрант Сенак де Мельян, утверждавший, что «философия неповинна в революции».

2010-06-07 в 23:48 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Подробно обосновал этот взгляд Жозеф Мунье. Причины революции, — пишет Мунье, — не в философах или франк-масонах, как то думают легкомысленные люди, а в том, что Людовик XVI не мог пойти навстречу народу и произвести необходимые реформы. Дестют де Траси в 1801 г. утверждал, что философы неповинны в Революции, «Философская декада» поддерживала его, а юный Стендаль находил, что этот вопрос, как и все вопросы, касающиеся взаимовлияния «базисов», очень труден.
Барант выступает на защиту «философов»: «Слушая их (врагов революции), можно подумать, что если бы не книги этих писателей, все было бы в том же положении, что и в XVII веке, — как будто одна эпоха может передать следующей в наследство человеческий дух в том же состоянии, в каком она получила его от предыдущей. Это не так. Убеждения должны развиваться. Объединение людей в народы, их постоянное общение вызывает известное развитие чувств, идей, рассуждений, которое ничто не может остановить. Это и называется движением цивилизации. Она порождает эпохи, то мирные и добродетельные, то преступные и взволнованные, иногда славу, а иногда позор; и в зависимости от того, в какую эпоху бросит нас провидение, мы получаем в удел счастье или несчастье, свойственное данной эпохе. Наши вкусы, взгляды, обычные впечатления в значительной степени зависят от этого. Ничто не может избавить общество от этой эволюции (a cette variation progressive). В этой истории человеческих мнений все обстоятельства связаны друг с другом так, что невозможно сказать, какое из них является неизбежным следствием предыдущего. Таким образом, человеческий ум как бы подчинен власти необходимости; ему суждено идти определенным путем и совершать предначертанный круг, подобно небесным светилам».

«Сила обстоятельств» (или «сила вещей», «la force des choses») — основное понятие доктрины, с полной отчетливостью выраженное Ройе-Колларом еще в 1800 г. Почувствовали на себе эту силу и деятели революции, увлекаемые логикой политической борьбы. Еще Сен-Жюст говорил о «силе обстоятельств», «приводящей нас, может быть, к результатам, о которых мы и не помышляли». Но это понятие было распространено и в эмигрантских кругах, объяснявших свою беспомощность силами, не зависящими от человеческой воли. Столь же пессимистический смысл вкладывал в него и Жоффруа, говоривший об «этом невидимом потоке, об этой непреодолимой силе обстоятельств, которая увлекает века и людей и всему полагает конец». Рассуждениям о «порядке вещей», «фатализме» и «необходимости» предается и Сенанкур в своем «Обермане» (гл. XVI и XVII). Сен-Симон и Тьерри утверждали, что «реорганизация» Европы совершится «одной только силой обстоятельств». То же понятие в различных его аспектах было распространено и в немецкой литературе под термином «Zeitgeist», от Гете и Гумбольдта до Шамиссо, и в итальянской под термином «la forza delle cose». Под «силой обстоятельств» доктринеры понимали законы общественного развития. Историк должен угадать эти законы или путь, по которому они ведут события. Теория эта была прямо направлена против «философского» толкования истории, в котором основную роль играл просвещенный разум, причем не коллективный, а индивидуальный, разум законодателя и государя. Французские события последних лет, по мнению Баранта, показали, что не только жизнь, но и честь, и даже убеждения человека зависят от событий, совершающихся в стране и в мире. Эта зависимость личного от общего и вызвала всеобщий интерес к истории, характеризующий нашу эпоху. Великие исторические деятели так же зависят от общего движения эпохи, как и мелкие ее жертвы. Они не властны над историей. Как бы они ни поступали, к чему бы они ни стремились, события, независимо от их воли, пойдут по заранее определенному руслу. Несмотря на весь свой политический гений и глубокое знание своего времени, Наполеон не мог и «не имел миссии» изменить направление эпохи. И когда влияние одного человека оказывается универсальным и подавляющим, то нужно думать, что человек этот — продукт и символ своего времени и господствует над ним потому, что удовлетворяет его потребностям.
В большинстве случаев люди сами не понимают, какое дело они совершают. Это относится даже к крупным политическим деятелям. Человек — простое орудие, если рассматривать его на фоне общего движения человеческого ума. И орудие слепое. Он ставит себе мелкие частные цели, он стремится к пустякам, охваченный личными Страстями, а достигает общезначимых, великих результатов. Это одна из любимых идей Баранта, совершенно совпадающая со взглядом Ройе-Коллара, Гизо, Кузена. Малые причины, случай, личный каприз могут лишь ускорить или замедлить наступление необходимого, которое осуществляется несмотря на все эти случайности или вопреки им. Иногда даже через их посредство, при их помощи. Случай — только покорный слуга необходимости. Непостижимый и таинственный, он осуществляет ее предначертания.
Люди совершают поступки, увлекаемые мелкими страстями, и достигают результатов, имеющих мировое значение. Они не ведают, что творят, но творят предначертанное заранее.
Судя по только что приведенным цитатам, причины, которые Барант хочет связать с их следствиями, ни в коей мере не зависят ни от воли индивидуумов, ни от воли масс, и эти представления сильно напоминают исторический фатализм. Мадам де Сталь-уже в первой книге Баранта усмотрела фатализм, оскорбительный для личного достоинства человека. Но для политической деятельности нужна положительная ориентация, и простое чувство долга здесь не поможет. Мадам де Сталь полагает, что для политической деятельности необходим энтузиазм, т. е. страстное убеждение и «партийность» взглядов.
Барант решительно отвергал эти обвинения: «Весь фатализм автора состоит только в том, что он стремится как можно полнее изучить связь следствий с их причинами и частного с общим». Он даже сам обвиняет в фатализме школу историков, генетически связанную со школой доктринеров. В 1828 г. он дважды выступает против «фатальной» школы, имея в виду, главным образом, Тьера и Минье, а также Мишле с его викианской философией истории.
Задача заключается в том, чтобы сочетать историческую необходимость или христианское предопределение со свободой воли и нравственной ответственностью.
Революция, по мнению Баранта, во всем своем разнообразии и в своем логическом развитии являет зрелище провиденциальной воли, зрелище настолько убедительное, что мы «готовы впасть в фатализм, захватывающий (в настоящее время) господство в исторической и политической философии». Барант не может снять ответственность с исторических деятелей великой эпохи, да и не хочет этого делать. Человек обладает свободой, и каковы бы ни были пути провидения, он действует не по внешнему принуждению, а по собственному свободному выбору.
Прежде всего, только конечная цель и только главнейшие вехи большого исторического пути указаны провидением. Остальное определяет сам человек. Он может прийти к цели безболезненно, с меньшими потерями, или, наоборот, нагромоздив на своем пути бесчисленные жертвы. Свобода человека также входит в замыслы провидения. В противном случае провидение превратилось бы в рок, и история потеряла бы всю свою поучительность и нравственный смысл. Если провидение избирает свои орудия, оно избирает орудия слепые, оно не открывает им своих намерений и предоставляет им поступать по собственной их воле. Они часто совершают то, чего не собирались делать, но они несут ответственность за те цели, которые они себе ставили. Напрасно их изображают, как представителей некой идеи, исполнителей миссии, которой сами они не сознают: их нравственная сущность заключается в их личности, в их сознательных поступках».

2010-06-07 в 23:49 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Таким образом, идея закономерности исторического развития, исторический детерминизм сочетается у Баранта с идеей нравственной ответственности. Он не хочет обезличивать людей и превращать их в марионетки, которыми двигают предопределение и обстоятельства. Они несут ответственность за свои дела, так как историческая задача их — направить общество к той цели, к которой оно должно прийти, такими путями, на которых его ожидает наименьшее количество страданий. Это высшая задача правительств, и поэтому в катастрофах, постигающих человечество, виновны не народы, не само общество, а прежде всего правительство. И здесь Барант резко расходится с теоретиками ультрароялизма Жозефом де Местром и Бональдом, которые главным виновником революции считали народ, сбросивший древнюю узду повиновения.
Но в таком аспекте правительство не может быть «слепым орудием» провидения. В вопросах текущей политики это было бы плохим оправданием и, в сущности, отказом от всякого управления вообще. В политике к добрым нравам и благим намерениям должен присоединиться еще испытующий разум.
Разница между правителем и интриганом в том, что первый сознательно и свободно идет по тому пути, по которому второго увлекает сила событий. Подлинный правитель помогает провидению и облегчает обществу разрешение стоящих перед ним задач, интриган, метаясь и упираясь, создает трудности, тормозящие общественное развитие. Правитель обязан знать, куда идет, и ответственен не за конечный пункт (в таком случае всякий исторический деятель получил бы свое оправдание), а за путь, им избранный. В этом и заключается его ответственность перед народом и историей. Элементарная нравственность является необходимым условием целесообразной, согласной с требованиями времени политики.
«Сила вещей» не предуказывает всей суммы событий и действий; это лишь общее направление развития, которое может осуществляться в самых неожиданных формах и комбинациях.
Другое отличие заключается в том, что фатум — сила слепая и неразумная, но провидение, о котором толкуют доктринеры, т. е. попросту законы исторического развития, ведет человечество к разумной и благой цели. Провидение — это и есть разум, мировой и «исторический». Эти представления свидетельствуют о влиянии не столько христианской философии, сколько современного немецкого идеализма, с которым у доктринеров так много общего.
Человеческий разум — той же природы, что и разум мировой, определяющий космическую жизнь, как и жизнь общественную. Человек может постигнуть тайны провидения. С очевидностью они обнаруживаются в истории прошлого; в процессах, еще не завершившихся, угадать их труднее. Единственным помощником в этом угадывании совершающегося и будущего является история.
Ни Барант, ни другие доктринеры не определили сколько-нибудь точно сущности этой «силы обстоятельств» или «силы вещей».
Рассматривая историю как единый процесс, как проявление некоей постоянной и устойчивой воли человечества, Барант должен был с особой осторожностью относиться к традиции, к старине и к древним, традицией освященным установлениям. Человечество не меняется в корне за краткий дериод. Поэтому и формы его социальной жизни нельзя подвергать коренной ломке. По мнению Баранта, это была ошибка революции: великие завоевания ее, свобода личности, демократические принципы, равенство перед законом, — все это осталось навсегда, так как вырабатывалось в долгом и серьезном труде. Но пали крайние формы, в которые революция хотела ввести этот исконный и в широком смысле слова современный демократизм.
Такова была особенность XVIII в.: слишком абстрактное и слишком логическое мышление, которое Барант характеризовал в своей книге «О литературе».

В исторических исследованиях доктринеров поражает терпимость по отношению ко всем явлениям прошлого. Даже в XVIII в., совершенно в согласии с основными принципами доктрины, Барант отвергает далеко не все, да в сущности не отвергает почти ничего, за исключением правительства. Именно последнее он обвиняет в революции и всех ее катастрофах; правительство вызвало революцию потому, что не угадало характера своего века и не пошло открыто и сознательно по пути исторической необходимости.
Нетрудно понять, какой смысл приобретали философско-исторические взгляды Баранта при анализе современных дел. Прежде-всего, это была «теоретическая» политика, резко противопоставленная политике «практической». «Сила обстоятельств», понимаемая таким образом, переносила центр тяжести с вопросов политической «техники» на основные социальные потребности эпохи. Правитель должен угадать их и, покорившись, облегчить необходимый исторический процесс. Вместе с тем в новом свете представлялась и революция. Голосу политических страстей доктринеры противопоставляли голос политического разума. Революция не была «ошибкой» или «преступлением», она, прежде всего, была необходимостью. В этом и заключается ее оправдание. Тем самым определяется задача современного политического деятеля и правительства Реставрации: как только это правительство признает «необходимость» революции, со всем, что в ней заключалось, оно сумеет удовлетворить потребности нового общества и тем самым избежать новых катастроф.
Идея органического развития не допускает аналогий. Обобщений нужно искать на иных путях: не изолируя отдельные элементы исторической жизни, а связывая их в тесные группы, членя историю не на отдельные волокна быта, права, политики и т. п., а на этапы общей народной жизни. Так конкретизируется понятие эпохи, лежащее в основе исторического мировоззрения новой школы.
Самый большой недостаток философской истории, по мнению Баранта, в том, что она не изучает прошлое, а судит его, и в этом видит свою задачу. Она рассматривает прошлое со своей точки зрения и, следовательно, не понимает и искажает его. Придумываются причины, мотивы, оправдания, словно эти поступки были совершены в наше время.
То же относится и к историческим персонажам. Вместо того, чтобы изучать их в связи с нравственной средой, в которой они действовали, историки либо обвиняют их в невероятной жестокости и коварстве, делая их представителями той варварской эпохи, «козлами отпущения» ее, либо, окружая их ореолом столь же необычайного великодушия, видят в них предшественников новых, более мягких и гуманных веков.
Так Барант утверждает свой «безличный», или, как тогда говорили, «нарративный» метод, выработанный им в долгих размышлениях и трудах.
Как видим, этот «отказ от суждении» предполагает новый принцип исторического суждения, отчетливую и принципиальную «философию истории». Вместе с тем меняется и отношение к историческому материалу вообще. История фактов дополняется и трансформируется историей мнений, историей сознания.
Фактическую истину, точную обстановку событий, военные действия, придворные интриги и т.п. с совершенной точностью установить невозможно. Но Барант не нуждается в такой «примитивной» достоверности: ему важнее то, что думали современники о том или ином событии.
Таким образом, человеческое восприятие отражает действительность в известной деформации, вызываемой человеческими страстями и интересами. Экономисты, историки и «законодатели» XVIII в. в своих построениях и расчетах не учитывали человеческих страстей и мнений, которые в ходе исторического развития могут принести неисчислимые бедствия. В этом и заключалась их «величайшая ошибка». История должна воспроизводить человеческие страсти, мнения и заблуждения, и потому не может быть презрительно спокойной и бесстрастной, какой была история XVIII в.
Однако, воспроизводя угасшие переживания со всей силой воображения, на которую он способен, историк страстей и мнений оказывается беспристрастным и объективным. Действительно, чем полнее перевоплощение, чем глубже проникает историк в прошлое, тем правдивее он его воспроизводит, не искажая и не модернизируя.
Нарративный метод стал для Баранта средством против всех бед старой историографии. Он давал возможность создать объективную историю и удовлетворял требованиям современного читателя. Нарративным методом можно было осуществить первое и самое важное требование — показ всей эпохи целиком во всех ее элементах. Только повествование могло включить в себя все содержание истории в ее внутренних связях и отношениях, показать ее движение, чередование событий, вызывающих и сменяющих друг друга, этот непрерывный исторический поток, осуществляющий в бессвязной массе обстоятельств и случайностей закономерное и полное глубокого смысла развитие. Закономерность и необходимость исторического процесса можно ощутить и понять, только наблюдая реальное сцепление событий, эту фантастическую пляску случая, этот живой калейдоскоп, так как закономерность заключена в самой ткани истории, а не в воздействиях потусторонней силы. Только нарративной истории доступен «местный колорит», проникающий в каждое слово и окрашивающий каждое событие истории.
Логический путь, пройденный Барантом в поисках идеальной истории, весьма характерен. Чувствуя отвращение к абстрактным построениям и неопределенности старых историков, Барант базировался исключительно на современных документах. Он пытался извлечь из них конкретную историческую истину, и для этой цели предпочел легенду факту и вымысел, в который верили массы, достоверности. Он хотел создать строго научный, лишенный всякой произвольности труд, — и критерием научности признал литературный интерес. Отвергнув «абстракции», искажающие реальное содержание истории, он методом исторического познания признал воображение. Борьба с рационализмом XVIII столетия привела его к доктринерскому «разуму», который призван был осмыслить исторический процесс, и хаос бесчисленных, рассыпающихся, противоречивых фактов превратился в логическое единство, в провиденциальное, исполненное нравственного смысла развитие.

Это путь с первого взгляда парадоксальный, но строго закономерный.

2010-06-08 в 06:52 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
«Сила обстоятельств» (или «сила вещей», «la force des choses») — основное понятие доктрины, с полной отчетливостью выраженное Ройе-Колларом еще в 1800 г. Почувствовали на себе эту силу и деятели революции, увлекаемые логикой политической борьбы. Еще Сен-Жюст говорил о «силе обстоятельств», «приводящей нас, может быть, к результатам, о которых мы и не помышляли».
Ай, Борис Георгиевич! Литературовед, а историю знает. Не то что Баевский и Ко.

URL
2010-06-08 в 21:58 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Барант, плагиатор! Стянул у гражданина Антуана слоган, еще и 93-й год чернит... ;-)

А серьезно - ведь куда уж доходчивей о закономерности и случайности, предопределении и свободе выбора?!


М-Воронин
Не мое, конечно, дело, если бы историки вслух не говорили, я бы и не спросил. Ведь, кажется, "музою" Гизо была не жена, а Дарья Христофоровна? или это относится к более поздним временам?
Ну, первое, просто всем для сведения. Есть такой автор, Наталья Таньшина. Во-вторых, она занимается Июльской монархией и Д.Х.Ливен в частности. В-третьих, Вера Мильчина с милой улыбкой разнесла книжку Таньшиной в пух и прах. Т.к. самолично не читала, сказать ничего не могу, а примеры приведены показательные.
Ближе к делу. Жена Гизо, о которой так высоко отзывается Тургенёфф, умерла в 1827 году. Так что была жена умная - был Гизо благородным, стала жена... другая, и Гизо изменился... :-) На самом деле вряд ли жена решающий фактор, просто 1825-26 годы и 1830 и последующие - не одно и то же для французов, для французских политиков, для разных буржуазных кругов и для Гизо персонально.

К Тургеневу добавим еще Петра Андреича Вяземского. О "наших" ненаших историках у него есть заметки, то тут, то там.

2010-06-09 в 19:38 

resoner
Не все ли равно, что я делаю. Спросите, что я думаю / Жюль Ренар
ОГЮСТЕН ТЬЕРРИ В ЧЕРНОВИКАХ И. А. ГОНЧАРОВА ("ОБРЫВ" И ВОСПОМИНАНИЯ "В УНИВЕРСИТЕТЕ")
Ильинская Т. Б
Русская литература. 2001. N 2. С. 122 - 132


Среди крупных историков, с которыми исследователи соотносили творчество Гончарова, 1 не называлось имя Огюстена Тьерри, "блестящего представителя (...) романтической исторической школы", 2 высоко ценимого в России: Гоголь называл Тьерри "историком сильного таланта", 3 Герцен писал о книгах Тьерри как о "великих, об1 См., например: Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова в литературном контексте. СПб., 1994 (Гердер); Васильева С. А. Философия истории в книге И. А. Гончарова "Фрегат "Паллада"". Автореф. канд. дисс. Тверь, 1998 (Вико, Гизо).

2 Вайнштейн О. Л. Предисловие // Тьерри О. Избр. соч. М., 1937. С. XXIV.

3 Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. Л., 1952. Т. IX. С. 103. По мнению М. П. Алексеева, труды Тьерри - главный источник сюжета незаконченной драмы Гоголя "Альфред": "Пристальное изучение Тьерри, как кажется, дает некоторую возможность догадаться о том, как шло бы у Гоголя дальнейшее развитие его драмы" (Алексеев М. П. Драма Гоголя из англосаксонской истории // Н. В. Гоголь. Материалы и исследования. М.; Л., 1936. Т. 2. С. 276).

стр. 122


--------------------------------------------------------------------------------

ширных эпопеях, в которых события и индивидуальности воссоздаются с какой-то художественной реальностью", 4 а Ал. Григорьев и в конце 1850-х годов считал труды "великого художника" 5 Тьерри исполненными самого современного смысла, поскольку им свойственно "не историческое воззрение, а историческое чувство". 6

Имя этого французского историка трижды встречается в черновиках Гончарова и поэтому, конечно же, должно стать элементом той "системы координат", в которой рассматривается творчество писателя.

Дважды упоминается Тьерри в рукописи "Обрыва" - в предыстории Райского, в качестве знака определенных предпочтений Райского- студента, причем сначала в историческом контексте ("В истории Нибура не прочел, а выучил почти наизусть Тьерри"), 7 а затем в литературном ("Тьерри, Вальтер Скотт, пушкинский Борис Годунов подкупили его, и он начал писать исторический роман"). 8 Встречается это имя и в черновом автографе воспоминаний "В университете", в отрывке, раздвигающем мемуарные рамки очерка. Автор, переходя от воспоминаний о Надеждине и Шевыреве к размышлению об условиях благотворного влияния университета на личность, пишет: "Слушая иного - не замечаешь широты и свободы ума и мысли, замечаешь скудость знания, какую-то неволю мысли, принужденность в речи, когда коснется дело того или иного предмета - невольно спрашиваешь себя: "Ужели он был в университете?" Например - лекции истории читаются по тому или другому известному курсу, где излагается ряд событий: профессор читает их, освещая, конечно, светом своих замечаний, оживляя своим анализом. Но довольно ли этого? История, т. е. известные книги, выучиваются наизусть и - стираются в памяти. Но кто прочтет эту историю - в мемуарах, легендах, сагах, монографиях, тот, конечно, освежит и дополнит лекции. Какого-нибудь Augustin Thierry, не говоря собственно и о..." (фраза не дописана). 9 Следует заметить, что, в отличие от прочих имен собственных, встречающихся в мемуарном очерке, в данном случае перед фамилией стоит полностью написанное имя. Это говорит о том, что Гончарову был известен и другой историк - Амедей Тьерри, младший брат Огюстена, гораздо менее популярный, ссылки на работы которого имеются в сочинениях Тьерри-старшего. 10 Впрочем, имя Амедея Тьерри было также достаточно известно в России. Так, Пушкин, называя выдающихся французских историков, приводит имена "Баранта, обоих Тьерри и Гизо". 11

Однако важнее всего, что Тьерри упоминается Гончаровым не только из- за своей репутации блестящего рассказчика, - романтическая историография была близка писателю, что нашло отражение и в романе "Обрыв", и в оценке университетского периода своей жизни в мемуарах. Кроме того, целый ряд фактов свидетельствует о достаточно глубоком знакомстве Гончарова с творчеством "Гомера истории" (слова Шатобриана о Тьерри).

"По Тьерри" читал историю средних веков М. П. Погодин, и хотя в университетских воспоминаниях Гончаров указывает другой источник его лекций, 12 сам Погодин, вспоминая о начале своего педагогического поприща в Московском университете (1833), помимо Герена называет и Тьерри. Будучи специалистом по русской истории и вынужденный занять вакансию на кафедре всеобщей истории, Погодин, по собст-


--------------------------------------------------------------------------------

4 Герцен А. И. Предисловие к собственному переводу "Рассказов о временах Меровингских" // Герцен А. И. Собр. соч. М., 1954. Т. II. С. 7.

5 Григорьев А. А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 42.

6 Там же. С. 48.

7 РНБ. Ф. 209. N 7. Л. 53.

8 Там же. Л. 54.

9 Там же. N 4. Л. 8.

10 См. цензуровавшееся Гончаровым издание О. Тьерри "История завоевания Англии норманнами" (СПб., 1858. С. 8, 32).

11 Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М., 1949. Т. XI. С. 69.

12 "(...) Читал по Герену..." ( Гончаров И. А. Собр. соч. М., 1954. Т. 7. С. 215).

стр. 123


--------------------------------------------------------------------------------

венному признанию, стал искать авторитетные руководства, которые затем собирался издать на русском языке, чтобы студенты "могли бы повторять выслушанные лекции". 13 Погодин "избрал классическое сочинение Герена о политике, связи и торговле главных народов древнего мира". "Из средней истории" 14 он называет сочинение Тьерри о завоевании Англии норманнами. Оценив достаточно сдержанно лекции Погодина, Гончаров упоминает о забавном эпизоде, случившемся на одной из них и связанном с изучением эпохи Валленштейна (XVI век). Следовательно, история средних веков, в которой высшим авторитетом для Погодина был Тьерри, уже была прочитана студентам того курса, на котором учился Гончаров.

Впрочем, с Тьерри Гончарова-студента знакомили не только лекции Погодина, который дал понятие о всех "исторических писателях, немецких, французских, английских; одним словом, раскрыл перед студентами весь современный кругозор истории". 15 Имя Тьерри часто встречалось на страницах книг и журналов в пору студенчества Гончарова; 16 можно заметить приверженность к Тьерри и у других литераторов, ровесников Гончарова. Так, Герцен и Белинский, поступившие в университет несколько ранее Гончарова и не слушавшие лекций Погодина, и в 1840-е годы продолжают восторженно относиться к историку-романтику. Герцен в предисловии к собственному переводу "Рассказов о временах Меровингских" (1841) пишет, что в "великих, обширных эпопеях" Тьерри "давнопрошедшие века выходят из могилы, стряхивают с себя пыль и прах, обрастают плотию и снова живут перед вашими глазами". 17 Для Белинского также важнее всего в Тьерри сплав поэзии и науки: "Читая "Историю завоевания Англии норманнами" Ог. Тьерри или его же "Рассказы о временах Меровингских", думаешь, что читаешь роман Вальтера Скотта; а между тем в этих сочинениях знаменитого историка французского нет ни одной черты, которая не основывалась бы на фактах и не подтверждалась бы хрониками, но и те, которым (...) ученым образом знакомы эти хроники, - в творениях Тьерри впервые познакомились с тою и другою эпохою, удивляясь, что в этих эпохах могло оказаться столько жизни, поэзии и разумности". 18

Имя Тьерри входило в жизнь Гончарова и почти "домашним" образом. В 1846 году Валериан Майков (а в доме Майковых Гончаров бывал почти ежедневно) работает над статьей "Вальтер Скотт - М. Н. Загоскин", где много внимания уделяет разным историческим школам и приводит обширные выписки-переводы из работ Тьерри. В центре внимания критика оказывается та "совершеннейшая метода изложения истории", 19 которая превращает эту науку из "груды любопытных фактов" в "общую картину эпохи и событий" 20 (именно эта мысль проходит и через университетские воспоминания Гончарова, и через его публицистику). 21 Майков считает основателем этой "совершеннейшей методы" В. Скотта, который "первый возобладал тайной воссоздания прошедшего", поскольку "первый внес в историю художественный элемент, объективное созерцание, искусство смотреть на изображаемый предмет с совершенным устранением своей личности". 22

2010-06-09 в 19:39 

resoner
Не все ли равно, что я делаю. Спросите, что я думаю / Жюль Ренар
"Воспитавшаяся


--------------------------------------------------------------------------------

13 Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1891. Т. 4. С. 139. Этот материал ранее печатался в газете "День" (1862. N 40).

14 Барсуков Н. П. Указ. соч. С. 139.

15 Костенецкий Я. И. Воспоминания из моей студенческой жизни. 1828-1833 // Русский архив. 1887. N 1. С. 230.

16 Так, Н. Полевой в первом томе "Истории русского народа" (М., 1829), в предисловии (с. LXXXII), в качестве важнейших предметов предварительного изучения, "коих требует всякая история", называет сочинения Нибура, Гизо, Тьерри.

17 Герцен А. И. Собр. соч. Т. II. С. 7.

18 Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1979. Т. 5. С. 232.

19 Майков В. Н. Критические опыты. СПб., 1889. С. 217.

20 Там же. С. 206.

21 Гончаров И. А. Непраздничные заметки // Голос. 1875. N 357. Частичную перепечатку см. в "Неделе" (1965. N 32) под заглавием "О пользе истории".

22 Майков В. Н. Указ. соч. С. 217.

стр. 124


--------------------------------------------------------------------------------

на исторических романах Вальтера Скотта" романтическая историография, по мнению Майкова, противостоит всем прежним историческим подходам (анекдотическому, биографическому, психологическому, религиозному) способностью обнаружить "и самые факты, и взаимные их отношения, и идею, осмысливающую их в целом". 23 Интерес Майкова именно к методологии историографии проявляется в том, что он приводит выдержки не столько из исторических изысканий Тьерри, сколько из авторских предисловий к ним (автобиографического характера), где историк-романтик размышляет над способами обретения исторической истины, противопоставляя "мелочную и тусклую эрудицию знаменитейших новейших историков" "великому пониманию прошедшего" у Вальтера Скотта - "величайшего гения в области исторического прозрения". 24

Кроме того, Гончаров встречался с творчеством Тьерри и как цензор. Так, в 185 7 году он "представляет на рассмотрение Цензурного комитета одобрительные отзывы о VII томе (дополнительном) издаваемого П. В. Анненковым Собрания сочинений А. С. Пушкина". 25 Именно в этом томе печатались статьи из "Литературной газеты" и "Современника", где Пушкин называет имя Тьерри. 26 Гончаров одобрял к печати и перевод на русский язык "Истории завоевания Англии норманнами" (СПб., 1858), а необходимость перечитать известную со студенческих лет книгу не могла не пробудить воспоминаний юности. Это, возможно, явилось причиной того, что Тьерри - единственный упомянутый в университетских воспоминаниях автор исторических сочинений, чье влияние, по признанию писателя, было благотворным в студенческие годы.

Воспоминание о Тьерри и новое осмысление идей этого "родоначальника романтической историографии" 27 могли явиться следствием многочисленных упоминаний о Тьерри в печати и появления других переводов знаменитого историка на русский язык. Так, среди новых изданий Гончарову, вполне вероятно, был известен 28 иной перевод "Истории завоевания Англии норманнами" (под ред. А. А. Краевского и С. С. Дудышкина. СПб., 1859; одобрено к печати цензором В. Бекетовым).

Среди журнальных статей, которые также могли "подтолкнуть" Гончарова к "думам о былом", стоит назвать многочисленные ссылки на Тьерри Ап. Григорьева.

В своих воспоминаниях Григорьев несколько иронически пишет о восхищении Гончарова 29 его статьей "Взгляд на историю России. Соч. С. Соловьева". 30 Хотя Тьерри упоминается в этой статье только один раз (автор объясняет, что его работа "вся по необходимости должна состоять из намеков, - или иначе разрослась бы в обширное исследование"), 31 тем не менее для Гончарова, знакомого с идеями Тьерри, было ясно, что кроется за словами "история стоит (...) на грани между наукою и художеством" (главный исследовательский принцип Тьерри), история "искала себе опор (...) в типах и расах" (теория Тьерри о завоевателях и покоренных) и т.д. Во многом вся статья Григорьева основана на противопоставлении С. Соловьева и историков романтической школы: "(...) несмотря на весь талант и на все чутье таланта нашего историка, - он, смотря на все с точки зрения своей теории, не может войти душою в строй событий. У него нет, одним словом, той веры в жизнь своего народа, за которую


--------------------------------------------------------------------------------

23 Там же.

24 Там же. С. 209, 210.

25 Алексеев А. Д. Летопись жизни и творчества И. А. Гончарова. М.; Л., 1960. С. 72.

26 Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. XI. С. 122; Т. XII. С. 699.

27 См.: Реизов Б. Г. Французская романтическая историография. Л., 1956. С. 6.

28 Объявление об этом издании было в цензуровавшемся Гончаровым номере "Отечественных записок" (1859. N II).

28 Григорьев А.А. Воспоминания / Изд. подг. Б. Ф. Егоров. Л., 1980. С. 310 (Серия "Литературные памятники").

30 Установлено Б. Ф. Егоровым. См.: Григорьев А. А. Воспоминания. С. 418.

31 Русское слово. 1859. N 1. С. 5.

стр. 125


--------------------------------------------------------------------------------

читатель прощает, например, Мишле его донкихотские уклонения, Августину Тьерри - его фатализм". 32
Разумеется, нельзя думать, что Гончаров, восхищаясь этой статьей, ностальгически обратился к воспоминаниям юности, ею навеянным, - его безусловно интересовала незаурядная личность "последнего романтика", и, возможно, ему были известны и другие статьи Григорьева, где речь шла, в частности, о Тьерри. Назвав Тьерри "великим художником", 33 Григорьев объясняет силу воздействия его книг: "Только то живо и дорого в науке, что есть плоть и кровь; только то вносится в сокровищницу души нашей, что приняло художественный образ (...)". 34 Что еще важно в григорьевской интерпретации идей Тьерри - он считал их отнюдь не анахронизмом, а явлением живым, исполненным самого современного смысла; думается, это могло отозваться в размышлениях Гончарова над "Обрывом" - произведением, где романтическое мироощущение становится частью художественного мира романа.

Имя Тьерри звучало в печати и в 1860-е годы, когда создавался мемуарный очерк "В университете". В 1864 году в газете "Голос" (N 127 от 9 мая) появляется подробный разбор книги М. М. Стасюлевича "История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых". В первой половине 1864 года Гончаров не только автор заметок в "Голосе", 35 но и его постоянный читатель, так что эта обстоятельная статья, проблематика которой всегда интересовала писателя (методология историографических школ и преподавание истории), скорее всего, была им прочитана. Одобрительно отозвавшись о подборе материала для книги, куда вошли "лекции Гизо, трактаты Тьерри и другие новейшие исследования", 36 автор рецензии слегка упрекает Стасюлевича, который сам переводил отрывки для своей хрестоматии, в излишнем стремлении к легкости языка ("придает такой тон, что Адама Бременского или Лиутпранда по языку не отличишь сразу от Ог. Тьерри" 37 ). Также некоторое несогласие автора рецензии вызывает "пристрастие г. Стасюлевича к новейшим французским ученым и небрежение к немецким", тем более что последние, по мнению рецензента, "все-таки основательнее французских". 38 Таким образом, М. М. Стасюлевич, сыгравший столь значительную роль в завершении романа "Обрыв", слушая четыре года спустя после издания своей книги начало романа, где так много внимания уделялось историческим занятиям героя, оказался перед весьма близкой ему проблематикой, и Райский, предпочитавший французскую историографию, предстал отчасти его единомышленником ("В истории Нибура не прочел, а выучил почти наизусть Тьерри").

Итак, все это - лекции Погодина, журналистика 30-, 40-, 50-х годов (Н. Полевой, Герцен, Белинский, А. Григорьев), статья Майкова, цензурование связанных с именем Тьерри книг и журналов - позволяет сделать вывод о достаточно глубоком знакомстве Гончарова с трудами Тьерри.

Однако за упоминаниями Тьерри в черновиках стоит не только знание идей и методов историка-романтика, но и сочувствие к ним, что особенно важно для полноты восприятия "Обрыва", вся историческая часть которого (образ ушедшего в прошлое Леонтия Козлова, исторические очерки и исторический роман Райского) имеет отношение к французскому "историку-художнику". 39 Сочувственное отношение Гончарова к принципам романтической историографии еще более явственно, хотя порой на декларативном уровне, проявляется в его университетских воспоминаниях, которые были написаны на несколько лет позднее первых шестнадцати глав "Обрыва", однако


--------------------------------------------------------------------------------

32 Там же.

33 Григорьев А. А. Искусство и нравственность. С. 42.

34 Там же.

35 Голос. 1864. N 15, 50, 52, 54, 124 (с 15 января по 6 мая).

36 Там же. 9 мая. N 127. С. 1.

37 Там же. С. 2.

38 Там же.

39 Слова А. Григорьева о Тьерри и Мишле (Русское слово. 1859. N 1. С. 131).

стр. 126


--------------------------------------------------------------------------------

могут выступить в традиционной роли писательских мемуаров 40 - в роли своеобразного комментария к художественному творчеству, указывая на соотношение "поэзии" и "правды" в романах Гончарова.

2010-06-09 в 19:40 

resoner
Не все ли равно, что я делаю. Спросите, что я думаю / Жюль Ренар
Мемуарный очерк "В университете", особенно приведенное выше "историческое" отступление, свидетельствует о близости Гончарову исторической концепции Тьерри, выражается в соотнесенности отдельных положений очерка с идеями историка-романтика. Так, Гончаров пишет, что история как совокупность фактов, изложенных на лекции, не приводит к подлинному постижению исторического события ("Но довольно ли этого?"), "стирается в памяти", не раздвигает внутренних горизонтов личности ("не замечаешь широты и свободы ума и мысли"), Тьерри в своих методологических поисках, анализируя несостоятельность прежних историографических принципов, пришел к выводу, что "исторический факт еще не есть историческая истина", это лишь "схема", лишь "внешняя видимость истории". 41 Так Тьерри становится одним из создателей романтической исторической школы, которая стремилась не только исследовать факты с целью воссоздания их точности, но и "одушевить их, придать им тот жизненный характер, который всегда должен быть присущ картине человеческих отношений, и найти закон последовательности, связывающий факты". 42 "Одушевить" факты, по Тьерри, возможно лишь синтезируя традиционный научный метод и метод художественный. В переводе, который одобрял к печати Гончаров, эта идея звучит так: "(...) по моему мнению, всякое историческое сочинение есть столько же произведение ученое, как и артистическое". 43 Этой романтической убежденностью в недостаточности одного "ученого" подхода для постижения истории, которая требует и подхода "артистического", проникнут весь рассматриваемый фрагмент из воспоминаний Гончарова. Художественный метод Тьерри, одним из приемов которого было воссоздание местного колорита, заставлял историка расширять круг исследуемого материала: "Я изучал историю там, где другие ее не искали: в легендах, преданиях и народной поэзии". 44 Эта типичная для романтиков идея искания народного духа отозвалась у Гончарова: "легенды", "саги" способны, по его мнению, оживить исторические факты. Кроме того, слово "саги" указывает здесь не только на популярность "скандинавской" темы в эпоху романтизма; 45 в 1830-е годы со скандинавской темой ассоциировался и Тьерри, 46 который к тому же в некоторые издания помимо основного текста включал приложения - саги и народные песни, связанные с изображаемой эпохой. Поэтому показательно восприятие А. Бестужева-Марлинского, который, читая в 1835 году роман Н. Полевого "Клятва при гробе Господнем", чувствовал сходство с Тьерри ("в некоторых местах сталкиваюсь я с Тьерри (..,)" 47 ).

Благодаря черновому автографу очерка "В университете", содержащему упоминание Тьерри, углубляется наше понимание студенческих предпочтений Гончарова: Тьерри замыкает тот ряд имен (Каченовский, Надеждин, Шевырев), с которыми связывается у мемуариста представление об идеальном профессоре, и этот образ строится в несколько романтических тонах ("критическая оценка, передаваемая (...) с жаром,


--------------------------------------------------------------------------------

40 Елизаветина Г. Г. Жанровые особенности автобиографического повествования // А. И. Герцен - художник и публицист. М., 1977. С. 12.

41 Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 104.

42 Виппер Р. Ю. Вступительная статья // Тьерри О. История происхождения третьего сословия. М., 1899. С. 16-17.

43 Тьерри О. История завоевания Англии норманнами. СПб., 1858. С. 7.

44 Тьерри О. История завоевания Англии норманнами. СПб., 1859. С. 8.

45 Шарыпкин Д. М. Скандинавская тема в русской романтической литературе // Эпоха романтизма. Из истории международных связей русской литературы. Л., 1975.

46 М. П. Алексеев писал: "В своей незаконченной драме "Альфред" Гоголь следовал изложенной О. Тьерри "Саге об Инглингах"" ( Алексеев М. П. Указ. соч. С. 275).

47 Бестужев А. А. Соч.: В 2 т. М., 1958. Т. 2. С. 666.

стр. 127


--------------------------------------------------------------------------------

с увлечением", "вводил нас в таинственную даль древнего мира", "любовь профессора к своему предмету связывает слушателя живою связью с наукой, влагает в нее "душу живу"", "изливая горячо, почти страстно"). Именно Тьерри отличался среди историков страстным тоном, исполненным то сочувствия, то негодования по отношению к изображаемому, и, по мнению Б. Г. Реизова, "эта огромная страсть сделала Тьерри историком, заставила его воссоздать исчезнувшие эпохи и наполнить их живой человеческой эмоцией". 48

Согласно композиции очерка "В университете", далее ведется разговор о преподавателях (Давыдов, Погодин, Ивашковский, Снегирев, Декамп, Терновский), отношение к которым у Гончарова было весьма сдержанным, причем достаточно слабое их влияние на слушателей объяснено именно отсутствием страстной заинтересованности в науке ("от него веяло холодом", "искры, feu sacre у него не было", "у него внутри меньше пыла, нежели сколько он заявлял", "не освещая ничего своим собственным впечатлением и взглядом", "его подробные ученые и сухие лекции как-то мало вязались с жизнью. Они выучивались к экзамену и потом забывались").

Представляется важным, что Тьерри вспомнился Гончарову именно в связи с университетскими лекциями: если это носит автобиографический характер, то именно Тьерри оживил для автора историю, не дал ей стать тем "скучным грузом" цифр и имен, который ученик "топит (...) в реке забвения". 49 Показателен и большой интерес Гончарова к проблемам преподавания истории, проявившийся и в мемуарном очерке, и в специальной статье "Непраздничные заметки". (Кстати, и самому Гончарову пришлось выступить в качестве преподавателя этой науки: во время кругосветного плавания на фрегате "Паллада" он занимался историей и словесностью с гардемаринами.)

В черновой рукописи "Обрыва" Тьерри дважды упомянут как любимый автор Райского, однако не в меньшей степени идеи Тьерри соотносятся с образом Леонтия Козлова, применительно к историческим занятиям которого автор употребляет понятие "ясновидение" ("глубина понимания до степени ясновидения"), что не могло не связываться с методом "исторического ясновидения" (divination historique) О. Тьерри. Принцип исторического ясновидения ("исторической дивинации", 50 "исторического прозрения", 51 "исторической интуиции" 52 ), заявленный в работе "Десять лет исторических изучений" (1828), состоял в том, что на основе тщательнейшего изучения источников историк создает художественный образ, который, по мнению Тьерри, в силу своей синтезирующей природы стоит ближе к истине. 53

Кроме того, Козлова и Тьерри роднит их способность "наполнить живой человеческой эмоцией" 54 исчезнувшие эпохи. Страстную любовь Козлова к людям прошлого автор противопоставляет сухой академической учености "усидчивых семинаристов" с их знаниями- "кладбищами". "Страсть, священный огонь" Козлова, благодаря которым ему удается воскрешать старину ("своя жизнь, хотя прошлая, но живая"), соответствуют представлениям Тьерри о задачах историка: "Привязаться к судьбе целого народа, как к судьбе одного человека, чтобы следить за нею через все века с таким


--------------------------------------------------------------------------------

48 Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 85.

49 Гончаров И. А. Непраздничные заметки. С. 2.

50 Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 81, 108, 119.

51 Майков В. Н. Указ. соч. С. 210.

52 Косминский Е. А. Историография средних веков. М., 1963. С. 378.

53 Гончарова могло заинтересовать ясновидение Тьерри не только в научно-методологическом, но и в буквальном смысле (ср. собственное признание писателя, что он видит своих героев "до галлюцинаций"), как свойство натуры художника. Так, в литературе о Тьерри достаточно много говорится о случаях такого ясновидения. Например, "в беседе с одним английским историком, который, перебирая подробности и обстановку убийства Бекета, упомянул о какой-то двери, Тьерри быстро прервал его восклицанием: "Да, это дверь налево!"" ( Виппер Р. Ю. Указ. соч. С. 16).

54 Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 85.

стр. 128


--------------------------------------------------------------------------------

внимательным интересом, с таким живым волнением, с каким мы следим за шагами друга во время опасного пути, - это чувство и является душою истории". 56

2010-06-09 в 19:41 

resoner
Не все ли равно, что я делаю. Спросите, что я думаю / Жюль Ренар
В романе есть эпизоды, которые соотносятся с принципами романтической историографии, заявленными в трудах Тьерри. Так, характерно, что, когда в разговоре с Райским Марфинька, которая живет, не чувствуя прошлого, говорит о своей неспособности "одолеть" "Мучеников" Шатобриана, Райский сразу задает вопрос о ее историческом чтении. "Мученики" - весьма знаменательное произведение для читателей Тьерри: 56 в предисловии к "Рассказам о временах Меровингов" (1840) он пишет, что чтение "Мучеников" сделало его историком ("впечатление (...) заключало в себе что-то вроде электричества (...) Этот момент энтузиазма имел, может быть, решающее значение для моего будущего призвания" 57 ). Кроме того, большое место в романе уделяется восприятию истории Райским, которое отличает не логический, а художественный характер. "Зримая", максимально конкретная история Райского ("видит, как туча народа, точно саранча, движется, располагается на бивуаках, зажигает костры...") соотносится с методом couleur locale О. Тьерри, который отнюдь не являлся средством "украсить", "оживить" строгое научное исследование. Именно стремление к исторической истине, по Тьерри, обращает историка в художника: "Максимальная конкретность спасает от абстракций. Но такую конкретность, весь этот "местный колорит" в логических категориях не передать. Поэтому только художественный образ и только повествование могут разрешить задачи, стоящие перед историком". 58

Гончарову было свойственно излагать на страницах своих произведений собственные эстетические принципы ("теории" жанра литературного путешествия во "Фрегате "Паллада"", физиологического очерка в "Обломове", мемуаристики в воспоминаниях "На родине"). В этом отношении наиболее характерен "Обрыв", который "можно читать как роман о романе, поскольку изображаемые здесь явления часто оцениваются с точки зрения интересов писателя-романиста". 59 Черновая рукопись еще более соответствует представлению об "Обрыве" как теории романа, так как содержит указание на те ориентиры, которым следовал Райский-студент в своей работе над историческим романом: "Тьерри, Вальтер Скотт, пушкинский Борис Годунов подкупили его, и он начал писать исторический роман". Прежде всего надо заметить, что Райский, в духе своего времени, воспринимает в едином ряду писателей и историков (Б. М. Эйхенбаум: "Историческая наука и историческая беллетристика были тогда в теснейшем союзе" 60 ). Кроме того, показательно, что Райский не следует тому широкому потоку русской исторической беллетристики, представленному именами Загоскина, Лажечникова, Н. Полевого и др., в котором Н. В. Измайлов усматривал скорее влияние французского романтизма - романов Виньи, Гюго, а не В. Скотта. 61 Действительно, почитатели "бурных" романтиков видели у В. Скотта "недостаток истинно романтического", 62 однако Гончаров, сам в студенческие годы переводивший Э. Сю, проводит своего героя мимо увлечения "неистовой словесностью" в исторической романистике.

Пытаясь в своем историческом романе усвоить опыт трех авторов - Тьерри, В. Скотта и Пушкина как создателя "Бориса Годунова", - Райский тем самым опи-


--------------------------------------------------------------------------------

55 Цит. по: Пти-де-Жюльвилль Л. История французской литературы в XIX веке. М., 1907. С.498.

56 Engel-Janosi Fr. Augustin Thierry's Road to History // Engel-Janosi Fr. Four Studies in French Romantic Historical Writing. Baltimore, 1955. P. 89.

57 Цит. по: Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 81.

58 Там же. С. 108-109.

59 Чернец Л. В. Литературные жанры. М., 1982. С. 8.

60 Эйхенбаум Б. М. "Герой нашего времени" // История русского романа. М.; Л., 1962. Т. 1. С. 283.

61 Измайлов Н. В. "Капитанская дочка" // История русского романа. Т. 1. С. 201.

62 См. об этом: Щеблыкин И. П. Русский исторический роман 30-х годов XIX века //Проблемы жанрового развития в русской литературе XIX в. Рязань, 1972. С. 52.

стр. 129


--------------------------------------------------------------------------------

рается на идеи, высказывавшиеся в журналистике 30-х годов (Пушкин, 1830: "Действие В. Скотта ощутительно во всех отраслях ему современной словесности. Новая школа французских историков образовалась под влиянием шотландского романиста". 63 Надеждин, 1831: "Вот фамилия, к которой принадлежит "Годунов" (...) В. Скотт подал к нему повод своими романами, а французская неистощимая живость не умедлила им воспользоваться, с свойственною ей легкостью и затейливостью..." 64 ). Кроме того, успех "Бориса Годунова" Пушкин связывал с популярностью в России В. Скотта, 65 упроченной для той части читателей, к которой принадлежал московский студент Райский, анализом художественно- исторического метода шотландского романиста в работах Тьерри. 66

Связь имен Тьерри, В. Скотта и Пушкина также означает следование Райского тому типу историзма, который был задан в романах В. Скотта и проявлялся в "особом ракурсе выбранного материала (...) который Пушкин определял словом "домашний"". 67 Тьерри, чувствуя необходимость объясниться с читателем по поводу нетрадиционного подбора материала для исторического сочинения, писал: "Эти странные подробности сами по себе вовсе не достойны памяти; но они помогут читателю (...) видеть в настоящем свете события большей важности (...) Надобно проникать через ряд веков и видеть тогдашних людей (...) и для этого-то здесь нарочно рассказано много событий местных, упомянуто много имен неведомых". 68

Кроме того, Тьерри, Вальтер Скотт и пушкинский "Борис Годунов", послужившие импульсами для исторического романа Райского, близки романтическим философско-историческим взглядом на исторический процесс, когда события разных времен понимаются как "столкновение одних и тех же человеческих страстей". 69 Поэтому Г. А. Гуковский писал о достаточно условном историзме В. Скотта: "Характер, чувство, мысль человека романтически парят (...) у В. Скотта над эпохой. И только ученики В. Скотта, историки школы Баранта, Тьерри и другие, поставили вопрос о человеке как объективно обусловленном историей". 70 Помимо этого, общей чертой для Тьерри, В. Скотта и Пушкина эпохи "Бориса Годунова" является приверженность к легендам, преданиям, в которых важнее всего была не достоверность, а поэтическое достоинство (Тьерри: "Я изучал историю там, где другие ее не искали: в легендах, преданиях и народной поэзии" 71 ).

Таким образом, сам перечень имен авторов, на которых был ориентирован исторический роман Райского, позволяет уяснить тип романтизма, наиболее близкий герою. Также заслуживает внимания, что имеющаяся в рукописи "Обрыва" фраза о тематике "исторического сочинения" Райского устанавливает связь этой работы с хронологическими рамками "Бориса Годунова" ("В историческом сочинении, по отзыву профессора, схвачена и очерчена картина русской и польской национальностей в эпоху междуцарствия" 72 ).

2010-06-09 в 19:41 

resoner
Не все ли равно, что я делаю. Спросите, что я думаю / Жюль Ренар
Однако методологические принципы Тьерри, начиная жить в романе самостоятельной жизнью, обнаруживают неоднозначное воздействие романтической историогра-


--------------------------------------------------------------------------------

63 Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. XI. С. 121.

64 Надеждин Н. И. Борис Годунов. Сочинение Пушкина // Телескоп. 1831. Ч. 1. N 4. С. 558.

65 Якубович Д. Роль Франции в знакомстве России с романами В. Скотта // Язык и литература. Л., 1930. Т. 5. С. 153.

66 Подтверждение своему методу "исторического ясновидения" Тьерри, по его признанию, нашел у В. Скотта (см.: Майков В.Н. Указ. соч. С. 210).

67 Манн Ю. В. Скотт в русском художественном сознании // Проблема автора в художественной литературе. Ижевск, 1993. С.197.

68 Тьерри О. История завоевания Англии норманнами. СПб., 1859. С. 310.

69 Томашевский Б. В. Историзм Пушкина // Учен. зап. ЛГУ. Сер. филол. наук. 1954. N 173. С. 64.

70 Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1965. С. 299.

71 Тьерри О. История завоевания Англии норманнами. СПб., 1859. С. 8.

72 РНБ. Ф. 209. N 7. Л. 54.

стр. 130


--------------------------------------------------------------------------------

фии. Приверженность к Тьерри и противопоставление родственного Тьерри чуждому Нибуру ("В истории Нибура не прочел, а выучил почти наизусть Тьерри") идут у Райского рука об руку с неспособностью к упорному, систематическому труду ("узнавать ему было скучно", "он и знание - не знал, а как будто видел его у себя в воображении, как в зеркале, готовым"). Созданная Тьерри "новая историческая поэтика", где "исторический анализ для своего осуществления требовал художественного синтеза", 73 как показывает опыт Райского, не предполагает встречного усилия у изучающего исторический труд (видимо, связана с авторскими размышлениями о "дилетанте" Райском основная идея университетских воспоминаний о необходимости настойчивой работы студента для благотворного воздействия университета). Так, говоря о главе скептической школы М. Т. Каченовском, который был почитателем и единомышленником Нибура, Гончаров подчеркивает, что лекции профессора требовали от студента самостоятельного осмысления: "(...) он читал медленно, вяло - и, пожалуй, если не вслушиваться глубоко в его речь, то и скучно (...) Некоторые (...) дремали под его однообразный, монотонный говор. Но все, следившие за непрерывной нитью его исторических рассказов, слушали с глубоким интересом этот тонкий анализ, в котором сам профессор никогда не приходил к синтезу. Последний возникал у слушателя сам собою, по окончании лекции или лекций". В "Обрыве" романтическая идея об интуиции и искусстве как средствах познания 74 предстает в двойном освещении: во-первых, как обреченность на дилетантизм у Райского, который способен "путем сверкнувшей в уме догадки" решить задачу, однако требует особой, "художественной" подачи факта (так, ему Плутарх "казался сух, не представлял рисунка, картин"); во-вторых, как историческое "ясновидение" Козлова, которое является итогом тщательного изучения источников, что соответствует месту исторической интуиции в научном поиске Тьерри (Герцен: "Каждая строка его повествования твердо опирается на множество цитат и ссылок (...) все материалы сплавились в нечто органически живое, в свободное произведение в мощном горниле таланта"). 75

Отсутствие имени Тьерри в окончательном тексте "Обрыва" объясняется, по-видимому, не только изменением замысла романа, 76 потребовавшим некоторых сокращений в предыстории Райского, но и стремлением автора изъять из этой предыстории все реалии 1830-х годов. Так, например, было исключено упоминание о полном самообладания поведении Райского в эпидемию холеры (ср. 1830-й, "холерный год" в университетских воспоминаниях). Фраза о Тьерри, В. Скотте и пушкинском "Борисе Годунове" как ориентирах для исторического романа Райского также погружала читателя в "двойственное", "романтико-историческое" 77 состояние словесности начала 1830-х годов. Именно в это время имя Тьерри часто звучит в письмах (Пушкин, 1834: "(...) я сделался ужасным политиком, с тех пор, как читаю "Conquetes de L' Angleterre par les Normands""; 78 Герцен, 1833: "Теперь я оканчиваю Историю Мишле (...) а там примусь за Тьерри"). 79 Кроме того, "в России В. Скотт к 30-м гг. начинает занимать совершенно исключительное место - всегда в ряду величайших гениев эпохи". 80 Упо-


--------------------------------------------------------------------------------

73 Реизов Б. Г. Указ. соч. С. 122.

74 См.: Асмус В. Ф. Проблемы интуиции в философии и математике. М., 1965. С. 78-79 ("Шеллинг, один из вдохновителей романтизма, считал интуицию способностью только особых лиц, избранников духа").

75 Герцен А. И. Собр. соч. Т. II. С. 8. См. также: Отеч. зап. 1841. N 2.

76 Реликтом первоначального замысла "Художника", который строился по типу романа с одним главным героем, является, видимо, такая обширная, в 8 глав, предыстория Райского. О движении замысла "Обрыва" см.: Гейро Л. С. "Сообразно времени и обстоятельством..." (творческая история романа "Обрыва" / Лит. наследство. Т. 102. 2000. С. 83-183.

77 Бестужев А. О русских романах и повестях // Московский телеграф. 1833. Ч. 52. С. 406.

78 Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. XV. С. 192.

79 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XXI. С. 24.

80 Якубович Д. П. Реминисценции из Вальтер-Скотта в "Повестях Белкина" // Пушкин и его современники. Л., 1928. Вып. 37. С. 101.

стр. 131


--------------------------------------------------------------------------------

минание "Бориса Годунова" также вызывает представление о начале 30- х годов (журнальные отклики появились в 1831 году), тем более что впоследствии, в романах, характер пушкинского историзма меняется. 81 Несмотря на явное стремление автора "не расчислять по календарю" время романа, все же "Обрыв" часто воспринимался как анахронистическое смешение 40-х и 60-х годов ("переплелись (...) две идеи и две эпохи, что нарушило целость громадного произведения"). 82 Действительно, эпоха 30-х годов разнообразно проявляется в романе, и имя О. Тьерри, не названное в окончательном тексте, все же важно для полноты восприятия романа, где романтизм является не только элементом художественного целого, 83 но и темой. 84

Впоследствии Тьерри упрекали за его реформу историографии: "Колорит источника говорил в Тьерри чутью артиста, и тогда воспитанная дисциплиной науки потребность искать точности смолкала у историка". 85 Но безусловно велика его роль в становлении "людей 40-х годов", которые были "студентами 30-х годов" и воспитывались на романтиках, в том числе и на Тьерри.


--------------------------------------------------------------------------------

81 Томашевский Б. В. Указ. соч. С. 64.

82 Острогорский В. П. Этюды о русских писателях. М., 1888. С. 161.

83 Краснощекова Е. Гончаров и русский романтизм 20-30- х гг. // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1975. Т. 34. N 4.

84 Гуковский Г. А. Указ. соч. С. 224.

85 Виппер Р. Ю. Указ. соч. С. 18.

стр. 132

********************************************
Благодарю, граждане коллеги, вас и персонажей. Распечатал всю книгу и отдал переплетать. :)

2010-06-12 в 19:46 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
resoner большое спасибо! Очень интересное дополнение к работе М.В.Разумовской :)

2010-06-12 в 19:51 

Я и моя собака
Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером /Лабрюйер/
Большое спасибо, коллеги, прежде всего Capra Milana и Marty Larny за труд.
Мне кажется, Реизову, как немногим, удавалось показать эволюцию взглядов историков. А для этого пришлось преодолеть отчасти справедливое предубеждение против некоторых из них, как против консерваторов.
*Моральную оценку Гизо или Тьера, для меня, лично, это не меняет, но ведь ими выраженные идеи имеют и самостоятельное значение. Не только в контексте их политической эволюции.*

2010-06-12 в 21:05 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Благодарю за столь интересные и мало известные сведения, гражданин resoner. Гончаров и раньше производил на меня впечатление мыслящего писателя, теперь это мое мнение упрочилось.

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Vive Liberta

главная