Я увидел себя во сне на улицах хорошо знакомого Петербурга, но вокруг все до того изменилось, что трудно было поверить, что я нахожусь в знакомом городе. Новые прекрасные общественные здания возвышались на каждом шагу, а старые, хорошо знакомые дворцы и казармы имели совершенно новое назначение, до странности не похожее на первоначальное. Раньше город был наполнен бесчисленными казармами, - теперь они были заняты общественными школами, академиями и библиотеками всех видов. Вот мрачный Михайловский замок, в котором задушили Павла I, - теперь на нем надпись большими золотыми буквами: «Дворец Государственного Собрания». Вот Аничкин дворец, через большие стеклянные окна которого видно множество прекрасных статуй из мрамора и бронзы. Это Русский Пантеон, собрание статуй и бюстов людей, прославившихся своими талантами или заслугами перед Отечеством.
На Невском картина тоже переменилась. Ранее вдали рисовался силуэт монастыря, а теперь вместо него возвышалась триумфальная арка, как бы воздвигнутая на развалинах фанатизма. В этот момент музыка необычайной гармонии и силы достигла моего слуха. Бесчисленное множество народа вливалось во врата гигантского круглого здания, увенчанного куполом, - именно оттуда слышались потрясшие меня звуки. Размеры и великолепие здания превосходили не только все то, что существовало в то время на земле, но и огромные памятники римского величия. Бронзовые двери необычайной величины открывались, чтобы впустить народ, и я вошел вместе с толпою.
Изнутри купол, поддерживаемый тройным рядом колонн, представлял небо, покрытое звездами. Белый мраморный алтарь возвышался посреди залы, на нем горел неугасимый огонь. Нет ни икон, ни священников, только в глубоком молчании стоящий народ слушает изумительную музыку. Минутное молчание воцарилось в храме, после чего несколько превосходных по правильности и звучности голосов стали петь гимн созданию под музыку Гайдна. Я думал, что действительно внимаю хору ангелов.
Я приблизился к старцу, только что перед тем обращавшемуся к толпе со ступеней алтаря: «Сударь, извините любопытство иностранца, который, не зная, должно ли верить глазам своим, осмеливается спросить у вас объяснения стольким чудесам. Разве ваши сограждане не принадлежат к греко-кафолическому вероисповеданию? Но величественное собрание, которого я только что был свидетелем, равно не похоже на обедню греческую и латинскую и даже не носит следов христианства».
«Откуда же вы явились? - ответил мне старец. - Или изучение истории до того поглотило вас, что прошедшее для нас воскресло, а настоящее исчезло из ваших глаз? Вот уже около трех веков, как среди нас установлена истинная религия, т.е. культ единого и всемогущего бога, основанный на догме бессмертия души, страдания и наград после смерти и очищенный от всяких связей с человеческими суевериями. Мы не обращаем наших молитв ни к пшеничному хлебу, ни к омеле с дуба, ни к святому миру, - но к тому, кого величайший поэт одной нации, давней нашей учительницы, определил одним стихом: «Вечность имя ему, и его создание - мир». Среди простого народа еще существуют старухи и ханжи, которые жалеют о прежних обрядах. Ничего не может быть прекраснее, говорят они, как видеть архиерейскую службу и дюжину священников и дьяконов, обращенных в лакеев, которые заняты его облачением, коленопреклоняются и поминутно целуют его руку, пока он сидит, а все верующие стоят. Скажите, разве это не было настоящим идолопоклонством, менее пышным, чем у греков, но более нелепым, потому что священнослужители отождествлялись с идолом? Ныне у нас нет священников и тем менее - монахов. Всякий верховный чиновник по очереди несет обязанности, которые я исполнял сегодня. Выйдя из храма, я займусь правосудием. Тот, кто стоит на страже порядка земного, не есть ли достойнейший представитель бога, источника порядка во вселенной? Ничего нет проще нашего культа. Музыка - единственное искусство, допускаемое при новом богослужении: «она - естественный язык между человеком и божеством».
Проходя по Дворцовой площади, я видел, что старый русский флаг вьется над черными от ветхости» стенами Зимнего дворца,однако вместо двуглавого орла с молниями в когтях было изображение парящего в облаках феникса, который держит в клюве венок из оливковых ветвей и бессмертника. «Как видите, мы изменили герб империи, - сказал старец: - Две головы орла, которые означали деспотизм и суеверие, были отрублены, и из пролившейся крови возник феникс свободы и истинной веры. Великие события, разбив наши оковы, вознесли нас на первое место среди народов Европы».
Кругом царили изобилие и довольство; какой-то новый общественный строй, согласующийся с законами человечности, обеспечивал общее благосостояние, и если кто впадал в бедность, то лишь от чисто случайных несчастных обстоятельств. Они немедленно получали самую щедрую помощь от своих сограждан и выходят из бедности. Все граждане равны перед законом – как то следовало из надписи на новом великолепном дворце: «Святилище правосудия, открытое для каждого гражданина, где во всякий час он может требовать защиты законов». Здесь собирается верховный трибунал, состоящий из старейшин нации.
Великие события, разбив оковы народа, вдохнули новую жизнь в литературное творчество, стали вскрывать плодоносную и почти нетронутую жилу нашей древней народной словесности, и вскоре из нее вспыхнул поэтический огонь, который и теперь с таким блеском горит в наших эпопеях и трагедиях. С установлением новых нравов возникла и хорошая комедия, комедия самобытная.
Проходя по городу, я был поражен костюмами жителей. Они соединяли европейское изящество с азиатским величием, и при внимательном рассмотрении я узнал русский кафтан с некоторыми изменениями.
«Мне кажется, - сказал я своему руководителю, - что Петр Великий велел высшему классу русского общества носить немецкое платье, - с каких пор вы его сняли?»
«С тех пор, как мы стали нацией, - ответил он, - с тех пор, как, перестав быть рабами, мы более не носим ливреи господина. Петр Великий, несмотря на исключительные таланты, обладал скорее гением подражательным, нежели творческим.»
Тут мы готовились пройти во Дворец правосудия - он помещался на другом берегу Невы, и к нему вел великолепный мост, наполовину мраморный, наполовину гранитный. Такого еще не было в Петербурге...Если кто еще не догадался, мы отмечаем годовщину 14 декабря – годовщину восстания 1825 года на Сенатской площади.
Первая из сегодняшних публикаций - статья
Милицы Васильевны Нечкиной «ДЕКАБРИСТСКАЯ ”УТОПИЯ”»
Декабристы, разумеется, не были утопистами в привычном для историка значении этого слова. Они не оставили после себя утопий, - историк изучает их реальные конституционные проекты, а не фантастические учения об идеальном общественном строе. Но среди идеологических документов раннего декабризма есть один, к которому подходит это слово, несмотря на все сделанные оговорки. Интересующий нас документ разыскан Б.Л.Модзалевским и впервые опубликован в 1927 г. в составе найденных им остатков архива «Зеленой Лампы». В составе архива «Зеленой Лампы» и находится интересующее нас произведение. Озаглавлено оно одним словом «Сон». Рукопись на французском языке занимает шесть листов и содержит авторские поправки. На основе анализа почерка и сопоставления ряда биографических данных Л.Б.Модзалевский пришел к убедительному выводу, что автором ее является
Александр Дмитриевич Улыбышев (моцартоведы и моцартопоклонники – улыбнулись
).
*Сообщения о внезапной смерти Александра I были встречены в Англии с недоверием. В самой смерти, конечно, никто не сомневался; одновременно пять курьеров сообщили о ней Ротшильду; так хорошо был поставлен осведомительный аппарат биржи. Не было, однако, уверенности в достоверности сообщений о естественной смерти императора. «Лаконизм «Санкт-Петербургской Газеты», — писала «Morning Post», — очень показателен. Несколько строчек о болезни, точно не указанной, может быть является достаточным для жителей Севера, которым даются лишь краткие объяснения, но это не может удовлетворить любознательных и рассудительных обитателей Запада».
К началу января переход власти к Константину казался совершившимся фактом. «Подобно его отцу Павлу, Константин всегда был и поныне остался сторонником самой суровой дисциплины, и считается большим военным авторитетом. Было бы неправильным считать Константина абсолютным невеждой. Если он и варвар, то варвар цивилизованный…» Оценка Константина, данная в указанной нами выше статье, дает нам ключ к пониманию отношения английского общественного мнения к перспективе его воцарения на русском престоле. Появление на престоле Константина, не связанного узами Священного Союза, и по своему характеру склонного к военной авантюре, немедленно вызвало беспокойство в английской печати и отразилось на настроении биржи. В Сити определенно высказывалось мнение, что «Константин должен будет найти занятие для армии, и так как эта необходимость вполне соответствует личным стремлениям императора, следует ожидать крупных событий. Фонды понижаются под угрозой русско-турецкой войны».
Известие о восстании 14/26 декабря прибыло в Лондон в такой форме, которая не оставляла сомнений о результатах восстания и в успехе нового императора. Схема событий, вырисовывающаяся из сообщений английской печати 11—16 января, примерно такова: отречение Константина явилось вынужденным актом со стороны последнего ввиду враждебного отношения к нему императрицы-матери и других членов императорской семьи. Законный наследник престола — Константин — отказывается от власти; новый император Николай в то же время является в известном смысле узурпатором престола. На защиту Константина выступает часть армии, верная прежней присяге. Восставшие являются, таким образом, защитниками и приверженцами законного императора. Восставшие разбиты, и с вопросом о воцарении Константина временно покончено. О подлинных целях восстания еще ничего неизвестно.
«Принципы легитимизма безнадежно поколеблены... Для нас, англичан, подданных ограниченной монархии, самая вера в легитимизм представляется детской нелепостью. Для других народов, однако, будет полезно это новое доказательство фактического расхождения последователей легитимизма с основными его принципами».
«Сообщения из Петербурга от 26 декабря повествуют об из ряда вон выходящих событиях, происшедших через несколько часов после объявления Николая императором и обагривших кровью русских солдат трон нового императора. Императрица Мария Федоровна обратилась ко всем офицерам петербургского гарнизона с призывом способствовать принесению присяги Николаю полками гарнизона. Все полки изъявили свое согласие, за исключением Московского полка, находившегося в подчинении у самого Константина... Императрица-мать, возмущенная открытым сопротивлением выраженной ею воле и сознавая опасность какой-либо задержки в повиновении армии, отдала приказание начать немедленно стрельбу по восставшему полку. Есть что-то ужасное в мысли, что эти несчастные погибли только потому, что они изъявили нежелание отойти от присяги, которую они принесли лишь несколько дней тому назад».
Петербургское правительство было, таким образом, поставлено перед необходимостью не только найти иное объяснение восстанию, но и снабдить это объяснение достаточными доказательствами, которые произвели бы в Англии и других частях Западной Европы должное впечатление. Этим на наш взгляд объясняется и стремление петербургского правительства дать возможно широкую огласку всем официальным русским документам о событиях 14/26 декабря.В своей книге «Россия и русские» Николай Тургенев указывает, что отношение английской и французской прессы к участникам декабрьского восстания было в общем и целом довольно беспристрастным. Английская и французская печать ограничивалась последующей регистрацией фактов и в своих комментариях, по указанию Тургенева, не высказывалась ни за, ни против восстания. Только в Германии нашелся «ученый негодяй», начальник уголовной полиции, позволивший себе публично выступить с квазинаучным обвинением участников восстания на основе отчета следственной комиссии.
Исследование английской печати первой половины 1826 года не позволяет нам согласиться с приведенным выше утверждением Николая Тургенева. Мы находим в английской печати отчетливо выявленный призыв к амнистии участников восстания. Требования амнистии весьма многочисленны; в конце января надежды на амнистию встречаются в комментариях к событиям в России почти всех лондонских газет. «Император прощает обманутых, — писала «British Press» 23 янв., — но объявляет о своем намерении наказать виновных и в корне уничтожить злое начало. Вместо подобных обвинений общая амнистия выла бы более подходящей, для нового монарха».
На этом пути английское общество ждало горькое разочарование. Комментируя приговор, «Times» 10 августа отмечал: «36 заговорщиков были приговорены к смертной казни, но только по отношению к пяти из них приговор был приведен в исполнение. Смертная казнь по отношению к остальным 31 была заменена, по милости государя, приговором, значительно более тяжким, чем смерть на эшафоте: пожизненными каторжными работами в рудниках». Далее следуют имена пяти повешенных, «спасенных палачом от милости императора».
Отчет следственной комиссии был приведен почти целиком во всех крупнейших органах печати, но почти ни в одном мы не находим его оценки. Только «Times» обрушивается на николаевское правительство с обвинением в лицемерии и отсталости. «Отчет о так наз. заговоре в России, — писал «Times», — займет, конечно, свое место в архивах русской империи и будет, из любезности, включен в архив (английского) министерства иностранных дел. Императорское правительство, однако, жестоко ошибается, если думает, что чисто формальное следствие, произведенное комиссией из 8 членов — придворных и адъютантов императора, может пробудить к себе доверие в цивилизованных странах Европы, или даже в менее культурной России».
Приговор по делу декабристов и отчет следственной комиссии являлись в глазах английского общества первым провозвестником грядущего удушения всякой свободы в Николаевской России». Мы готовы согласиться, — писал далее «Times», — с составителями отчета в том, что если деспотизм царя должен быть обеспечен навеки, всякое движение к свободе слова, действий и мысли должно быть пресечено в корне». На самом деле «слова и поступки обвиняемых с 1818 года по 26 дек. 1825 г. не заключают в себе ничего такого, что могло бы считаться изменой в любой цивилизованной стране в мире».
В последней статье о процессе участников декабрьского восстания «Times» суммирует намеченные им против Николаевского правительства обвинения: «Большие старания прилагаются в Петербурге для того, чтобы снова убедить мир в виновности лиц, участвовавших в заговоре. Тем не менее, признано, что многие из них до конца заявляли о своем убеждении, что их планы рано или поздно неизбежно будут осуществлены на практике. Многие говорили о высоких мотивах, руководивших ими. Нам представляется, что государи Священного Союза и их наследники остаются верны своей системе; революции должны происходить, потому что не будет реформ. Если государи будут упорствовать в своем нежелании итти на уступки, нет сомнения, что наступит момент, когда крупные изменения произойдут помимо их воли...»
В суждениях английской печати о восстании декабристов мы можем наметить три основные линии. Лишь очень незначительная часть английского общественного мнения рассматривает декабристов как злонамеренных анархистов, опасных революционеров, готовых ниспровергнуть государственную организацию. Гораздо чаще декабристов обвиняют в том, что они недостаточно усвоили передовые идеи западно-европейского конституционализма в его английской форме и вступили на революционный путь.Итак, вторая работа –
Исаак Семенович Звавич, «ВОССТАНИЕ 14 ДЕКАБРЯ и АНГЛИЙСКОЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ»
* «Поразительное открытие, что свободолюбивые убеждения гнездятся даже в русской армии, вызвало оглушительный контрудар со стороны Сен-Жерменского предместья» (Стендаль).
Располагая устойчивым и послушным большинством в палате, правительство Виллеля должно было все же считаться с пэрами и держателями крупных рент и отражать удары тройной оппозиции: ультрамонтанов, которые со времени коронации Карла Х в мае 1825 г. считали, что пришел их час (эта крайняя группа ультрароялистов имела своим органом «Quotidienne»); Шатобриана и его группы, которая повела за собой колкий «Journal des Debats»; наконец, либералов, взгляды которых — более или менее направленные на борьбу с правительством — выражали «Courrier» и «Constitutionnel».
Симпатии, которые вначале газета «Journal des Debats» выражала декабристам, исчезли, как только стало ясно, что дело русских дворян потеряно. Что касается газеты «Constitutionnel», то она мало занималась раскрытием смысла восстания, и то с единственной целью доставить затруднения министерству Виллеля. В поразивших газету событиях она усмотрела конец Священного союза, поворотный пункт европейской политики и перспективу ближайшего освобождения греков. Политического смысла движения декабристов и его социального значения она не уловила.
«В Петербурге имели место мятежные действия; восшествие императора Николая на престол отмечено резней, и он должен был пробиваться к трону через кровь собственных гвардейцев» («Constitutionnel»).
«В Петербурге происходят бои. Императорская гвардия стреляла в императорскую гвардию; одни выступают за Николая и систему Александра, а другие — за Константина и московскую партию, которая требует войны за Грецию». Далее следовали комментарии: «Здесь военное восстание в пользу Константина, в городе и среди войск, где не предполагали наличия его сторонников... Возможно, это — движение, которое может перекинуться на всю армию и во все уголки империи, в частности в Москву, Польшу, Бессарабию» («Journal des Debats»). Газета трактовала события как простой результат соперничества двух братьев, ссоры двух партий. Повод к возмущению подменял действительность, которая вскоре сделается ясной, но о которой пока никто не подозревал.
«Constitutionnel», который странным образом не замечал освободительного и революционного характера событий, предлагал, однако, извлечь из них большие уроки: «Кровавые столкновения в России должны вразумить королей, что национальные учреждения и установление общественных свобод являются столь же благодетельными для них, как и для самих народов». Что касается правительства, которое было осведомлено о событиях, то оно «оставило биржу в потемках». «Если г.Виллель и его друзья не воспользовались этой осведомленностью, чтобы получить большие незаконные барыши, то по крайней мере они могли это сделать, и этого достаточно для их осуждения».
Ляферронэ 26 декабря вечером, а затем 27-го доносил о событиях, очевидцем которых он был. Дама получил также очень обстоятельный отчет о 14 декабря, переведенный с немецкого.
В анонимном рассказе о беспорядках, написанном по-немецки и представленном Дама, сообщалось,Таким образом, 11 января Дама и другие ультрароялистские министры были предупреждены, что петербургское восстание не простая ссора двух князей, а революционный взрыв и что еще неизвестно, закончилась ли уже революция или она только началась.
«Я должен заверить вас, господин барон, — писал он 5 января, — что я далеко не разделяю чувства беспечности, которую проявляет император в отношении только что развернувшегося заговора. Все, что я узнаю от людей благоразумных и хорошо осведомленных о настроении умов, внушает мне еще более беспокойства относительно последствий этого крупного события». Если даже граф Воронцов не смог противостоять обольщению конституционных идей, то можно себе представить, что должно делаться с молодыми офицерами, «которые путем опасного чтения выработали в себе крайние стремления к полной свободе... ничто не может дать представления о смелости разговоров и крайности мнений, которые я постоянно слышу среди офицеров гвардии, являющихся в то же время почитателями самых пылких наших республиканцев и самых горячих бонапартистов. В области заговоров русские более ловки, чем мы. Дерзость сочетается у них с благоразумием, и кажущееся легкомыслие не ведет их к откровенности. События, свидетелями которых мы были, предвещают еще более грозные последствия... Мина взорвалась слишком рано из-за нетерпения и горячности нескольких молодых люден; и даже при этих обстоятельствах им был бы обеспечен успех, если бы во главе их стоял хоть один человек, у которого было бы столько же присутствия духа, сколько у них решимости».
Сен-При, французский посол в Берлине: «Можно сказать с уверенностью, — писал он, — что если бы в день 26 декабря восставшие выказали больше энергии, они разделались бы с империей и с императором». Все внушает опасения за будущее «в этой стране с ее большими злоупотреблениями, которые все живо ощущают... Нельзя скрывать, что среди высших классов и даже среди благоразумных людей, наибольших приверженцев порядка, господствует всеобщая жажда обновления; эго чувство питается ошибками продажной администрации, которыми пренебрегал покойный император и против которых необходимо немедленно найти средство. Это чувство не проникло еще в низшие классы общества, но не эти классы делают революцию, они являются только ее орудием». Надо надеяться, что проекты мятежников будут разрушены: «Надо этого желать, потому что здешняя революция была бы страшной; речь шла бы не о том, чтобы низложить одного императора и заменить его другим: весь общественный порядок был бы потрясен до основания, и Европа покрылась бы его обломками».
В то время как в течение января и февраля 1826 г. поток подробной информации притекал из Петербурга в Париж, на стол совета министров и здесь испарялся, как в песчаной пустыне, парижской прессе приходилось только комментировать официальные сообщения, которые печатались в «Journal de S.-Petersbourg» и которые «Moniteur» не мог скрывать, либо обращаться к крайне редким свидетельствам частных писем, с трудом доставлявшихся из России. Прессе было трудно дать французской публике серьезную информацию. Но этого недостаточно, чтобы объяснить слабость и скудость последней. Даже когда пресса не подчинялась приказам правительства, она нисколько не стремилась углубиться в проблемы, выдвинутые теми, кто носил благородное имя декабристов. Она оставалась то болтливой, то сдержанной...Журнал «Lе Меrсиrе du XIX-e siecle», правильно оценивая посредственное произведение Альфонса Рабб «Итоги русской истории», напечатанное в начале 1826 г., писал: «Мы с удивлением увидели сидящей на вулкане эту Россию, про которую думали, что она терпеливо несет ярмо самодержавной власти. Можно было видеть, как гордые страсти аристократии сомкнулись с народным недовольством, чтобы, может быть, опрокинуть империю Петра Великого и установить на ее обломках совершенно новый порядок». Россия, вступила на путь, «который должен привести к освобождению русского народа, поднять его к лучам свободу - это путь, который ведет к подлинному могуществу».
Это -
Поль Ангран и его статья «ОТГОЛОСКИ ВОССТАНИЯ ДЕКАБРИСТОВ
ВО ФРАНЦИИ»
Скачать архив можно здесь.
Четвертая статья в нем - Сергея Владимировича Мироненко, «”МОСКОВСКИЙ ЗАГОВОР” 1817 г. и ПРОБЛЕМА ФОРМИРОВАНИЯ ДЕКАБРИСТСКОЙ ИДЕОЛОГИИ» из сборника к 100-летию Б.П.Козьмина (фрагменты мы публиковали раньше).
Доступ к записи ограничен
