Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:39 

МОЯ ЗВЕЗДА

Sin muedo


В мрачном небе тёмная звезда
Ярче солнца светит издалёка:
Плещет безответная вода
И клубится пеною протока.

Тянет на узде своей прилив
В сердцевине подъяремной ночи:
И прочнее сердца на разрыв,
И луны капризней и жесточе.

13:56 

МЕДОНОСЫ И МЕДОЕДЫ

Sin muedo


Смолка вся алеет у ветра в горсти,
Ветер что хочет, то ей и поёт:
Чтобы целомудрие девы блюсти,
Обручает стебель в липкость и мёд.

Буквица рисует себя на листе
Хрупкого воздуха. Пчёл хоровод
На пути к нектару в своей простоте
Вязь выплетает и вервия вьёт.

Дельный муравей бежит до тли
Муравой и стеблем - доить коров.
Горицвет, кукушкины слёзки утри
Розоватым лепетом лепестков!

21:49 

ТЁМНЫЙ СТИХ

Sin muedo


Движенья рук, скрещенья ног непостижимы:
Спешащий в Радужный Чертог - проходит мимо.

Но кто услышал мрачный лёт судьбы свершенья -
Завет отцов тот зачеркнёт без сожаленья.

От темноты и тесноты ведь нет лекарства:
Сотри случайные черты в преддверьи Царства.

Но что твой рок предначертал? Ты не случайно
Облёкся сотней покрывал в преддверьи Тайны.

Спасенья ищешь в именах, что дали люди,
Но наготы извечный страх с тобой пребудет.

Ты лишь скрещение пустот, словесный морок,
И заблуждений переплёт один лишь дорог.


11:21 

КОТ, КОТОРЫЙ ДРУЖИЛ С МЫШЬЮ

Sin muedo


Кот был настоящий, матёрый, в классическую серо-буро-малиновую полоску, что считается в их среде самой благородной боевой раскраской. К тому же и происхождения считался самого независимого: человеческий папа подобрал крохотулю прямо на улице, едва стоило тому потереться о брюки мужчины ушами. Так кошки, вопреки известному суеверию, не подлизываются, но метят собственность, каковой шаг в данном случае был, допустим, преждевременным, но далеко не ложным.
Мышь, напротив, была совсем ненастоящая. В отличие от клопов (привет жаркому лету 2010 года), блох (как и клопы - личности, весьма подверженные геноциду) и тараканов (молодым всегда у нас дорога в связи с хорошо разветвлённым мусоропроводом.
Поправимся: не то что не настоящая, но не мышь в обыкновенном смысле слова. Хотя что ныне считается обыкновенным?
В общем, была она компьютерной. Нашему герою, подросшему, взявшему себе условную кличку Барсик и худо-бедно овладевшему десятеричной и двоичной системой счисления плюс кириллицей плюс зачатками латиницы, сравнительно легко далась клавиатура: тык в неё когтем - и дело сделано. Пароль, запирающий вход в компьютер Антошке, старшему папиному сынку, а отчасти и маме Марусе, легко поддался на уговоры, значки оказались понятны, буквенные тексты - отчасти тоже. А вот хорошая навигация, то есть, по-простому, плавание и густых информационных водах, долго не давалась.
Постоянная тренировка в отсутствие хозяев, преимущественно по ночам, и популярный сайт домовых, куда Барсик забрёл случайно, навели его на мысль отрастить две виртуальных пятерни, в которые он при надобности превращал передние лапы с выпущенными когтями. Таким, как его уверяли, был в старину классический тип избяного "хозяина".
Благодаря этому он поистине овладел мышью - прелестно округлой в боках, со светящимся алым брюшком и тремя эротическими зонами, играть на которых он умел в совершенстве.
Стоило Коту усесться в кресло, опершись на задние лапы и вперив зелёные глазищи в экран - и мир вселенского интернета раскрывался перед его внутренним взглядом, словно подвал или лабиринт, вид сверху: ярко-изумрудный на фоне бархатно-чёрных вод. Про себя Кот называл это киберпространство Матрицей. Иногда - даже Котоматрицей.
читать дальше

16:28 

МИКИ-ТИКИ-ТАВИ

Sin muedo

Когда знакомые руки подцепили к вороту жестяной патрончик и мягко столкнули Мики в ход сообщения, он начал бежать, казалось, ещё в воздухе. Такие вести всегда бывают неотложными по самое не могу: или точный срок атаки, чтобы не накрыло своей же артподготовкой, пе-ре-дислокация, то есть отступление, чтобы от армии не оттяпали солидный шмат, или телефонный кабель оторвался - тяни его потом в зубах или вдобавок ещё протягивай через трубу для надёжности. Одна уроженка Йоркшира по имени Смоуки ползла для такого на карачках добрых двадцать метров, еле вписалась в диаметр. Вообще-то результат замечательный, тем более для дамы, но уроженцы этого графства мелкие, на спор просочатся в любую щель. Не то что Мики: он, конечно, спортсмен, мускулист, поджар, голенаст и быстроног, но что поделать! Двенадцать стоунов как один фунт, и все кушать просят, А пайка не хватает: впору в самом деле крыс давить, словно те же йоркширцы.
Починишь связь - полдела долой, сиди скрестив лапы и в ус не дуй: сами человеки между собой договорятся, что, куда и когда. Вот после очередного наступления - снова работа, тючки с медикаментами на передний край волочить. Но это святое: однажды Мик с грузом аж вдвое себя тяжелей сделал пять миль за полчаса. По узким жёрдочкам, через сплошной грохот разрывов и без противогаза, ясен пенни. Ему пробовали смастерить намордник из человечьего, но в нём же дышать невозможно, не то что бегать во всю прыть! Опять-таки сам иприт-фосген-люизит - как его там. Пахнет по-разному, но отвратно, на дно траншеи попадает прежде всего, а Мики тут как тут - унюхает и всем доложит, кто наверху. Однокашник со смешным именем Матросский Кубрик вот так предупреждал моряков о торпедах. Слышал, как те океан разрезают, а уж заряд чуял за добрую милю. Другой коллега, Стабби Штатник, за похожее получил звание сержанта и медаль "Пурпурное Сердце". Говорят, те солдаты, которых он будил и кусал рано поутру, сначала швырялись в него чем под руку попало, да разве в этом суть! В конце концов понимали насчёт чесночной... тьфу, горчичной газовой атаки. Тротил с динамитом в минах тоже ничего себе, ядрёно пахнет - Стабби, да и Мик с таким справлялись на ура. "Ну, довольно, не овсянка, чтобы самому себя хвалить, - подумал Мики. - Дело не ждёт".
Впрочем, мысли нисколько не влияли на скорость его кавалерийского намёта, так же, по счастью, и вражьи крысы. Поди улови друг друга на такой-то скорости.
Мик ворвался в самый главный передовой окоп, снова потёрся носом о китель грязно-синего цвета: морпех, давняя соль, свежее курево, вчерашняя баланда.
читать дальше

16:24 

ГУЛЬМИСТ

Sin muedo


"Как это вам пришло в голову поселиться у самых могил, Зубейда-ханум?" - спрашивали её, бывало. Особенно иностранцы.
- Не я поселилась - они сами переехали ко мне, - отвечала она с улыбкой.
Собственно, это школа для девочек была неподалёку от кладбища, тогда ещё скромного, сельского. В самом начале Всемирной Бойни произошли изменения: школу заняли под госпиталь, пожилую учительницу, наскоро обучив, сделали сестрой милосердия, убогие могилы, окружавшие усыпальницу святого, будто стеснились под напором иного окружения. Узкие чёрные стелы с неразборчивой вязью письмён по мере продвижения к границе сменились широкими белыми плитами, увенчанными тюрбаном: знак, что под каждой лежит мужчина и воин. Чьи-то нежные руки - вчерашних школьниц, которые так сюда и не вернулись, или нынешних вдов - воткнули в землю прутья кипарисов, платанов и акаций, которые со временем разрослись в тенистый лес и превзошли ростом траурные символы. Так возникло подобие живописных руин, несметных частиц былой архитектурной мощи и единства, павших наземь и оплетённых цветущей лозой. И обтекло её домик с трёх сторон, как поникшая роза - свою чашечку.
"Мы, османы, смотрим на смерть спокойно и умиротворённо, не связывая с мраком и ужасом, как вы в Европе", - готова была она сказать.
Но мир и покой в душе и её окрестностях был только внешний.
читать дальше

19:42 

ГОРЬКАЯ СОЛЬ ЛЮБВИ

Sin muedo

По солёным пескам Изумрудного Моря ступал ясноликий Шамс и печально напевал бейты великого Рудаки:

Поцелуй любви желанный - он с водой солёной схож:
Тем сильнее жаждешь влаги, чем неистовее пьешь.

Ибо не было иной воды в усохшем Море, кроме горько-солёной и мутной, и ясное зеркало его раскололось надвое. Само же оно удалилось от мест, населяемых человеком, так далеко, что не достигали его серебряный Джейхун и золотой Яксарт, поглощаемые на полпути новорожденной пустыней.
И бродил Шамс в поисках любви не день, не месяц и не год, а многие годы, не встречая ни одного живого существа: лишь ветер-афганец подхватывал рассыпанную вокруг морскую соль и, гулко завывая, кружил-разносил её по всему свету.
Через сто лет увидел он, что по одному пути с ним мелкими шажками подвигается женщина. Тёмное покрывало-фарадже с узкими рукавами, скреплёнными за спиной, укрывало спину от невыносимого жара, полоса богатой вышивки шириной в ладонь окаймляла невидимое Шамсу лицо, концы шаровар мели песок, ступни же, по краю обведённые красной хной, были босы.
Мужчина убыстрил шаг - женщина чуть его замедлила.
Теперь ему стали видны ноготки, тоже крашенные хной и похожие на глянцевые лепестки ниппонской айвы.
И сказал Шамс об этих лепестках:
- Каждый шаг твой роняет на песок рубиновые зёрна. Не кровь ли это моего сердца, которое ты так бездумно попираешь?
Но женщина не ответила - лишь слегка колыхнулось покрывало, так что зазвенели бубенцы, привязанные к концу рукавов, и выбилась из драгоценной оправы, скользнув по щеке, извитая прядь, цветом подобная тёмно-синему гиацинту. С ним же издавна сравнивают локоны красавиц.
читать дальше

12:26 

МАДАМ ПОРОХ

Sin muedo



Мон дьё! Представьте себе, как трудно без малого восьмидесятилетней даме, весьма полной и очень хорошо пожившей, а к тому же пребывающей в бессрочной... Как это - а! Нирване. В Вечности, короче говоря. Так вот, представьте, чего стоит ей вернуться во время. То самое время, когда она была совсем юной. По вашим представлениям - юной буквально до неприличия. К тому же супружеская чета борзописцев, довольно удачливая, явно (и беззаконно) оперлась на мою биографию, создавая Анжели де Сансе, графиню Пейрак. Причём оперлась на неё по крайней мере в пяти точках: неравный брак, совместные занятия наукой (правда, с куда более резким уклоном в шерамуры, чем у меня самой), авария в лаборатории, неправедный суд с целью присвоить богатство, грандиозная и напрасная истерика пред лицом вершителя мужниной судьбы. И да, ещё азотная селитра. Для утучнения американских почв.
Поэтому вы, пожалуй, услышите от меня не слишком много нового.

Итак. Матушка моя скончалась, оставив нас сиротами, в три моих года. Едва мне исполнилось тринадцать с половиной, на батюшку, одного из главных фигурантов "Ферм Женераль", то бишь Генерального Откупа, стали оказывать нешуточное давление. Я была очень недурна собой, воспитывалась в иезуитском монастыре, где считалась одной из первых учениц, за мной давали великолепное приданое. Вот такую-этакую меня настоятельно прочили некоему старому кутиле и развратнику, графу д`Амерваль, и отказаться не было никакой возможности. Ибо сватом выступил светский аббат Террэ, генерал-контролёр, иначе министр финансов и непосредственный шеф моего отца.

читать дальше

10:43 

Михаэль Кольхаас

Sin muedo


Смотрела вчера фильм 2013 года с таким названием - хороший. Актер заглавной роли - вообще изумителен. Новеллу Клейста прочла ещё в молодости, потом ловила аллюзии на него в "Рэгтайме" Доктороу, который перевёл Аксёнов, да и фильм смотрела по второй книге. Так что - густое переплетение семиотических связей. Не уверена, что верна терминология - ну да у каждого из нас свой жаргон.
Более всего заворожила финальная сцена - воздаяния и казни. Как тут ни лепи социалку (праведный бунт, борьба за попранную честь, предательство высших) - всё адекватно. Трепетная любовь к живому (сцена с веточкой, которую выправляют из тюремной решётки). Страх - и мужество ему наперекор. Обоюдоострая справедливость. Сдержанное благородство мужей. Нечто ирреальное при всей густоте образов - в том, что последнее действо совершается в узком кругу. Так ведь никогда не бывало: казнь по определению широко публична, театр еще может быть одного актера, но уж никак не одного (или десятка) зрителя.
И страстное моё желание - кончить, увенчать свою жизнь вот так. Совершив всё возможное для человека, мужественно, без принуждения - и как бы с развёрнутыми знамёнами.

10:24 

ФИНАЛ ФЕВРАЛЯ

Sin muedo



Так невыносимо жизнь прекрасна
В день, когда колышешься на грани
Между фразой "В небесах всё ясно"
И другой: "Февраль - что струп на ране".

Мартовское солнце запустило
В зимний ветер пальцы с коготками,
И, покинув вышнее горнило,
По траве снуёт сухое пламя,

А в крови щекочется иное:
Перед чистым светом в упоенье
Каблуком пристукнуть, пред собою
Разломив ледовые поленья,

Разбросав хрустальные занозы
Савана, в который приодета
Сонная земная плоть: угроза,
Что пылает в глубине планеты.

Не до брани, удалые братцы!
Мы, живя, со смертью незнакомы:
Крепостей не строить, не сражаться
И не жечь нам чучел из соломы.

16:50 

ПОВЕЛИТЕЛЬ СОВ. Родовая легенда

Sin muedo


Однажды двух сестёр вполне современного воспитания по старинке сговорили и, более того, обручили с двумя приятелями, тоже почти что братьями, которым досталась в наследство от предков - под которыми подразумеваются всего лишь отцы - небольшая крепостца в виде сдвоенных башен. Башни эти гордо именовались замками, были разделены свирепым горным потоком и соединены в одно целое проходящим из окна в окно мостиком-перемычкой.
А поскольку молодые люди были не очень-то склонны к тому, чтобы влезть в брачный хомут, замки же - полны легенд, вполне ощутимых (в смысле способных пробить самую толстую шкуру), решено было слегка подшутить над невестами, по-нынешнему приколоться. Оттого девушек оставили в одной из башен без общества, а также приличной еды и напитков, сами же молодые люди удалились в другую башню через хлипкий по виду мост.
Отговорившись, между прочим, что им требуется пронаблюдать за выгрузкой и размещением приданого.
Чем хорошо воспитанная барышня похожа на кошку? Нисколько не теряется в незнакомом месте и сразу встаёт на все четыре лапы. Причём очень прочно на них утверждается. И не поправляйте меня, что наши героини - двуногие. Их же - вот таких - целых две.
Наши девушки - звали их, кстати, Ольга, сокращённо Олли, и Барбара (далеко не кукла Барби, вовсе нет) - в первую очередь обнаружили гардероб с винтажными тряпками, затем допотопную ванную, вода в которую набиралась куда медленней, чем в иные времена добиралась до гор Кавказа, затем арсенал, полный весьма симпатичных орудий убийства и расчленения, и лишь в самую последнюю очередь - кухню.
Итак, переходим к конкретике.
Кухня, это кладбище домохозяйки, тематически и весьма гармонично примыкала к упомянутой оружейной палате и содержала уйму шлемоблещущих котлов, кастрюль и уполовников с шумовками. Каждый разделочный нож стоил флибустьерского тесака, двузубые вилки и рашперы для жарки мяса могли удержать на себе немалых размеров тушку. Дверца печи размером с котёл паровоза была гостеприимно приоткрыта, поленья торчали из неё, как нечищеные зубы великана-людоеда. В открытом зеве мраморного дракона неторопливо поворачивался гибрид каминной решётки и вертела.
читать дальше

10:41 

МАЛЕНЬКАЯ ОСЕННЯЯ ДРОУ

Sin muedo

Роща деревьев-весеней похожа на изрядно одичавший парк или кусок причёсанного и отменно прибранного леса, который появился словно из-под земли и раздвинул башни-высотки в самом центре города. Правда, центр теперь получил эпитет "исторического", высотки прижались к земле - и числится наш обжитой и любимый округ ныне в окраинах.
Нет, весени - это вовсе не род ясеня. Они хвойные. И с ливанским кедром не имеют ничего общего - натуральные листопадники. С лиственницей - да, пожалуй. Одним тем, что теряют облачение в конце индейского лета, с первым порывом ледяного ветра и началом нудной мороси - не дождь, не снег, но всё вперемешку.
Версий происхождения слова две, и они прямо друг другу противоположны. С первого взгляда весень напоминает о весне, когда прорастает и пускается в буйный рост всё пережившее холода. Однако учёные, в том числе ваш покорный слуга, считают это народной этимологией, сиречь попыткой истолковать, сближая наудачу. Ибо, хотя начало жизни естественно совпадает с началом года, само поименование "весень" через посредство областного "есень"и "ясень" восходит к "ясной осени".
Подтверждается сие самой матерью-природой.
Мягкие, короткие весенние иглы, пахнущие лавром и лимоном, неостановимо растут в течение всего лета, в наших широтах весьма жаркого. Но как только год ломается пополам, иглы как-то вмиг становятся рыжевато-золотыми и чуть поникают. Это красиво: ветви и ствол весеня нимало не похожи на лиственничные (вся кора в бугорках) или какие иные. Они изысканно гибки и более всего подобны той разновидности плакучей ивы, что именуется ивой водомётной: живые плюмажи, раскидистые страусовые перья. Ствол у них прямой, но зыблющийся от малейшего ветерка, бледно-серебристая кора подобна тончайшей лайке.
К сожалению, прелесть весеня мимолётна. Стоит только начаться самомалейшей непогоде, как она облетает, устилая влажную землю как бы сусальной позолотой.
читать дальше

18:15 

ОБОРОТЕНЬ

Sin muedo


Приезжает к невестушке князь Любостай,
Весь такой из себя молодец.
Конь что туча и корзно - гори не сгорай:
И зовёт поскорей под венец.

"От тебя я кикимору-пряху зачну,
Да сплетёт нам обоим судьбу:
Воротишься ко мне или канешь ко дну
В закалённом свинцовом гробу".

"Не томись без меня, дочерей не роди:
Мне для битвы нужны сыновья.
И гадюк не лелей на лилейной груди,
Пусть уж воины будут, как я".

Прилетает к солдатке сам Огненный Змей,
Грозен царь - боровой Змиулан,
Отряхает золу да у вдовьих дверей,
Рассыпается искрами ран.

"Ой, зола будто кровь - горяча, горяча
И в крови зажигает огни,
Но не жарче крутого мужского плеча,
Что заковано в бремя брони".

"А броня-то сама словно смерть холодит,
И курится из щелей лишь смрад.
В ней прореху прожёг раскалённый термит:
Ты из мести наделай заплат".

Прибредает к старухе да Попельный Вран -
Статью - муж, кто погибнул у ней:
За плечом автомат, Гудермес и Афган,
Волос бел, очи угля мрачней.

"Открывай ворота, принимай в тишине,
Не чурайся кровавых седин.
Ведь в беде - как в воде, на войне - как в огне,
Я из праха поднялся один".

"Мне достаток пристал, не прошёл стороной,
Заходи, посидишь за столом:
Напою не водою - горючей слезой,
Не парным молоком, а вином.

Смертью всех сыновей накормлю тебя, Змей,
Обовьюсь у колен, словно хмель,
Чтоб тебе не восстать, трёх голов не сыскать,
К сироте не ложиться в постель".



18:14 

Песнь о Гродно

Sin muedo
Город мой, сад земной, не однажды восстал ты из пепла,
Из огня и нашествий, потопов и медных литавр.
Не однажды, казалось народам, судьба твоя слепла,
В знак победы вручая лишь мир: но не мирт и не лавр.

Побеждён - но не согнут. Горел - и не сгинул в пожаре.
Твоё пламя унёс в непоседливом сердце Шагал.
Твою доблесть Виртути в сраженье вознёс Милитари
Выше крон и корон, выше мнений и льстивых похвал.

В Старом Замке дубы. Глухо стукает жёлудь о землю.
В Замке Новом колонны - что рощи священной стволы:
Неприступны по виду, два воина пристально дремлют,
Шлем надвинув златой на гранитные кости скалы.

Лабиринт зазеркалья - костёлы на горках и склонах,
Серпантин между ними красуется райской змеёй,
И Коложа стоит: вертоград всех путей потаённых
Утверждён в сердце дряхлого камня цветущей стопой.

Храмы, башни, дома вырастают из праха, что клёны,
Чистотой ясных окон смешливо в ладоши плеща.
Точно лозы, в листве и цветах здесь решетки балконов,
Ну а Янка Купала - давно уже в Лиге Плюща -

Пред Элизой Ожешкой, как рыцарь, упал на колено,
Целый Парк Желибера букетом к ногам уронив:
"Ваша пани пером воевала и будучи пленной -
За шляхетскую честь и за кровлю над теми, кто жив".

Золотая звезда на груди - окаянной еврейской судьбою
Расцвела синагога, как ель на канун Рождества.
Дым последних времён, смрад Треблинки не даст мне покоя,
Но Шеол - лишь преддверие Вечных Садов торжества.

Словно крин, ты вознёсся над светлою Нёмана гладью,
Белизной непорочной лилеи увенчан твой трон.
Здесь сказаний туман завился будто вещею прядью,
Ты во мне, я в тебе - и тобой к небесам вознесён.

15:18 

Гондоминиум

Sin muedo
Однажды река позабыла, что ей полагается течь в море. Собственно, её голова всегда не знала, что делают в дельте две расставленных ижицей ноги, и оттого ей нередко приходилось разведывать русло вслепую; помимо прочего, исток иногда именуют корнем потока, эстуарий же похож на ветви. Люди делали вид, что помогают разобраться, и запирали реку в этакий гранитный пенал, откуда она выплёскивалась при всяком напряжении мыслительной активности. Когда седины ледника, например, подтают и прорастут зелёным травяным волосом или когда набухнут впадающие в её живот каналы, канальи и канальцы.
И вот река в беспамятстве и расстройстве чувств поднялась на транспортную эстакаду, которая резала правду о ней поперёк и немного вдоль, и вместе с автомобилями помчалась прямо к Городу, который до сих пор обходила стороной как нечто малозначащее.
Чтобы немного успокоиться и, может быть, в известной степени вернуться в русло, река напрудила средних размеров лужу у первого же высотного "карандаша", а потом вошла в дверь и поднялась на лифте до самого верха. Пассажиры входили, выходили и ворчали, что ноги у них промокают, но вода терпела, пока не добралась до самой верхней площадки. Уже оттуда она с облегчением растеклась по тридцатому этажу, бросилась по парадной лестнице с её многочисленными ступенями, порогами и пролётами и затекла в подвал. Никто из жильцов не возражал - в подвале жили мыши и кошки, как известно, не имеющие права голоса, зато неплохо умеющие плавать. Вот они и пошли путём зерна, как говаривал Владислав Ходасевич.
А зерна вода принесла с собой много.
читать дальше

10:35 

СУТКИ В ДЕКАБРЕ

Sin muedo
Декабрьская ночь близка к бесконечности. Сны до беспамятства ярки.

Утро прозрачным стилетом вонзается в ночную плоть.

Каждый день скроен из грубой дерюги туч, пронзён и сшит ледяной иглой.

Оттепель льёт в прорехи и дыры солнечный свет, словно ворвань на раздуваемые ветром океанские волны.

Снег возникает из слипшейся серости пятнами лепры, чтобы тихо разить, заразить землю.

На поникших мотоциклетных рогах - бледные, рыхловато-липкие хлопья, в точности как на ветвях деревьев -

Оседают, плавятся днём, льются сосульками, скрипят под ступнёй хрупким крошевом.

Одеревенелые, потяжелевшие липы с каштанами скрипят, раскачиваются по ветру всем телом, грозя рухнуть,
- где их порывистый медовый танец, где - весенняя гибкость!


читать дальше

22:07 

МОЯ ЛИЛИ МАРЛЕН

Sin muedo

В мареве туманов,
В зареве огней
Мы с тобой встречались -
Помнишь обо мне?
Складка на брюках режет без ножа,
Звёзды серёжек тренькают, дрожа, -
Привет, Мари Элен,
Привет, Мари Элен!

Между нами яма
В тридцать с лишком лет,
Но твержу упрямо:
Лишь в тебе мой свет.
Белые снежинки в твоих волосах,
Карие смешинки в твоих глазах -
В том ты вся, Мари Элен,
В том ты, Мари Элен.

Влюблена в другого,
Третий дал дитя,
О тебе я снова
Ворожу шутя:
Благословенье лукавой судьбе:
Мне дала радоваться о тебе.
Ну и что ж, Мари Элен.
Ну что ж, Мари Элен.

Есть и что похуже,
Чем мои слова:
Ввек не стать мне мужем,
Коли я вдова.
Но - нет такой записи на лбу и в крови,
Веских нет различий в корне любви
К тебе, Мари Элен,
К тебе, Мари Элен.

Трубы заиграют
Вечерний развод,
Я тогда узнаю,
Что за гранью ждёт.
Юная Смерть со мной ляжет в постель,
Смешливый рот, кудрей буйный хмель -
Близнец Мари Элен,
Виват, Мари Элен!

13:26 

Празднества в духе Гаспара из Тьмы

Sin muedo



Самхейном начинается ноябрь, завершается морозным крахмалом.

Крахмала на земле так много, что весь месяц - да что там, всю осень! - можно приподнять за твёрдый кончик, будто пластрон записного денди.

Денди-фат беден: поспешая на пир, заданный Балтазаром, начищает вместо серебра мельхиор запонок и галстучной булавки и напрасно уповает съездить на лето в Гаспру, как некогда русские цари.

Цари ноября, числом трое. Дмитрием выстрелили из пушки за слишком талантливое правление, Николая спустили по ступеням подвала за совершенно бездарное, а третьим был Витовт, названый брат Кёльнского собора. Создают веками, рушат в мгновение ока.

Оку зрителя ноябрь не даёт разгуляться. Лишь три цвета царят в природе и городе: золото, ладан, смирна. Охряный, коричневый, серый. Потускневшая, словно древний металл, листва - газон, перемешанный с глиной, торчащие из него мокрые стволы, - холщовый прямоугольник неба, растянутый на подрамнике невидимых снизу крыш.

Крыши спускают до самой земли завитые, кружевные холсты снегопада.
Снегопад завершает то, что начато самхейном.


читать дальше

13:14 

Утверждение в роли

Sin muedo

Златые зёрна часов скользят между пальцами зыбко.
Сребряные месяцев сикли стекают скоплением дней.
Гранитные глыбы лет ворочаю с грустной улыбкой -
И крипты аркаду прочно креплю краеугольем камней.

Я воплощение храма. Тело моё - корабль с нервюрами рёбер,
Руки легли вдоль него боковыми приделами,
Багряная кровь заката плещется в витражах,
Уста пресвитерия стискивают облатку молитвы,
Губы портала держат в зубах нетленную розу.
Две башни движутся прямой дорогой к небесам.

Шелест павшей листвы внизу - каштаны и ясени парка.
Светлый призрак осеннего дня крестом осенил юдоль.
Гул колокольный шоссе подступает подобьем подарка,
И в горностае влажных снегов вступает в наш город король.

Я воплощение Дерева-Сферы. Корни внедрились в дальневосточную почву
Дельтой Амура, ствол неоглядной Сибирью возрос,
Трещиноватой, в наростах корой Алтая, Урала, Кавказа одетый,
И жидкая нефть, раскалённая медь упрямо текут по сосудам.
Перезревший плод городов хрустальным яблоком виснет на ветках,
Крона купается в Балтике. Или просто в Маркизовой Луже.

Что выступать? Косы мне вместо снега осыпало солью,
Свяла и сморщилась кожа - увы, не листва иль кора,
Без царя в голове, а в башне - мышам и мыслям раздолье,
В клетке грудной вольная птаха воркует вплоть до утра.

Отвори клетку, брось певунью в воздух и пожелай счастливого полёта.

16:14 

GEORE

Sin muedo
Сначала Вероника Рудольфовна настаивала, чтобы коляску принайтовали к перилам кафе: в конце-то концов знаменитыми на всё Гродно жареными пельменями можно угоститься и без отрыва от сиденья. Но внук настоял на своём: вместе с двумя официантками и распорядителем подхватил инвалидное кресло и легко перенёс по ступенькам в уютный подвал. Объяснять Станику, что она боится показать вовсе не телесную немощь, а самый натуральный ужас, баба Вера не захотела. Ну разумеется, все тут знают, что в здании при оккупации была таможня, а в таможне - помещения для допросов. Но для молодых это всё поросло быльём, а если начнёшь описывать свои личные впечатления, очень нестандартные, то как бы тебя не обвинили в немощи умственной. Ты мол, баба, тогда совсем девчонкой была - мало ли что тебе привиделось на десятом десятке.
А вот не привиделось. Просто к концу жизни стираются иллюзии зрелых лет и встаёт перед твоими глазами то, что было на самом деле. Во всей необыкновенности. И нет страха.

Город - не Гродно, а Гартен, хотя так не говорил почти никто. Улица - не Советская, а Гинденбурга. Но дом тот же самый. Положим, в сорок третьем году её, прилично одетую барышню, повели вовсе не в подвал. Один из таможенников крепко ухватил под локоток, другой, ухмыляясь, тащил добычу в потёртом кожаном саквояже.
Офицер даже навстречу встал:
- Отто фон Лах. Старший таможенный инспектор. Что там у вас на эту фройляйн, Шульц?
Тот, сделав постную мину, раскрыл сумку, вытянул наружу тряпки:
- Обнаружены двадцать упаковок табака, два литра самогона. Самогон первоклассный, местные называют его "перватш" или "гарэлик".
- Какая ерунда. Конфисковать, выдать квитанцию, наложить штраф. Сами потреблять не смейте.
- Герр штурмбанфюрер...
- Да?
Отчего-то майор направил свои очки не на говорящего, а в сторону девушки, хотя та молчала.
- Вашим служащим не полюбилось, как я чисто говорю, - сказала Вера вместо таможенника. - Сначала отчего-то решили, что я еврейка из гетто.
читать дальше

Странник по Временам

главная