В дупле на дереве жила-была белочка. Каждый день она щёлкала орешки и прыгала по веткам.
А в гнезде того же дерева жила-была птичка. Она летала, пела песенки и клевала зёрнышки.
Увидела белочка птичку и говорит:
— Давай дружить!
— Давай! — согласилась птичка.
— Тогда переселяйся жить ко мне в дупло! Оно очень уютное!
И стала птичка жить у белочки. Непривычно ей было в дупле, да и тесновато. Но она всё равно была радостная, ведь с белочкой ей было хорошо.
«Какая хорошая белочка! — думала птичка. — Я спою ей все свои песенки! Я буду ей рассказывать, что видела, пока летала! Жалко, что она не умеет летать, но я хорошо ей расскажу — так, что ей будет казаться, что она тоже полетала и всё увидела!»
Так они жили и радовались.
Но однажды белочка сказала птичке:
— Слушай, для чего ты клюёшь все эти зёрнышки? Это же совершенно непитательно! Лучше грызи орешки, как я! Очень вкусные орешки. Вкуснее зёрнышек.
— Хорошо, — согласилась птичка.
Птичке было неудобно грызть орешки. Они были твёрдые, расклёвывались с трудом, да и на вкус ей не очень понравились. Но птичка думала: «Ничего страшного, я и орешками наемся! Белочке нравятся орешки, и ей приятно смотреть, как я их ем. Она же хочет меня порадовать. А мне так нравится её улыбка! Я буду грызть орешки, чтобы радовать белочку!»
Так они и жили. По утрам они вместе грызли орешки, потом белочка шла прыгать по веткам, а птичка — летать, и вечером они рассказывали друг другу, что видели.
Но однажды белочка сказала птичке:
— Слушай, зачем ты всё время улетаешь от меня? Было бы здорово, если бы мы с тобой вместе прыгали по веткам. Это полезно — мускулатуру развивает. А твои полёты ничего не развивают. Полёты — это праздность! Прыгать — полезно! Не летай больше!
— Ладно... — вздохнула птичка.
Птичке было неудобно прыгать по веткам. Она постоянно срывалась вниз, а ветки её царапали. Кроме того, она скучала по верхушкам деревьев, полям и речкам, которые видела с высоты, когда летала. Но птичка думала: «Ничего... Зато мы с белочкой теперь всегда вместе! А ей так радостно, когда я разделяю её интересы! Мы каждый вечер можем обсуждать то, что увидели днём! Правда, мне бывает стыдно, когда белочка видит, что я не могу удержаться и падаю с веток... И ещё мне очень хотелось бы полетать и посмотреть хотя бы разик на верхушки деревьев, на поля и речки... Но белочка мне дороже! Я дружу с ней, и я счастлива!»
Так жили они себе и жили. Потом наступила осень. Белочка начала линять — шёрстку менять. А птичка не линяла. Она развлекала белочку песенками. Но белочка из-за линьки стала раздражительной и однажды сказала птичке:
— Помолчи хоть немного! Голова уже болит от твоего свиста! Я каждую эту песенку слышала уже много раз, надоело... Придумала бы что-нибудь новое, а то всё лентяйничаешь да лентяйничаешь! Даже линять не хочешь — вот до чего обленилась! Так и будешь в одном и том же круглый год ходить?
— Извини... — пробормотала птичка и начала придумывать новую песенку для белочки.
Но песенки у птички придумывались только тогда, когда она летала над деревьями. Сколько ни старалась она — так и не выдумала ни одного нового свиста. Расстроилась птичка и, чтобы хоть как-то порадовать белочку, выдергала у себя все перья, до каких смогла дотянуться.
— Смотри, я полиняла! — сказала птичка белочке.
— Молодец! — одобрила белочка. — Хоть какое-то разнообразие...
Так жили они дальше и жили. Птичка прыгала по веткам вместе с белочкой, клевала орешки и больше не пела. А белочка почему-то радовалась всё меньше и меньше. Да и птичка тоже была не такая счастливая, как раньше. Но птичка думала: «Всё хорошо... Я должна радовать белочку, пока могу... Если мне станет совсем невмоготу — я извинюсь и ещё полетаю да зёрнышек поклюю. Белочка умная, она поймёт. Сейчас мне не очень хорошо, но это временно.»
Однажды белочка посмотрела на птичку и увидела, как она изменилась. Птичка стала грязной (ведь она больше не летала, и ветерок не сдувал с неё пылинки), полуголой, исцарапанной и со стёртым уродливым клювом.
— Ты уже не такая, как раньше, — сказала белочка. — Посмотри на себя! Ты лысая, грязная и уродливая! Ты уже не та птичка, с которой я когда-то подружилась. Лучше уходи-ка ты назад, в своё гнёздышко. А то что-то раздражаешь ты меня и совсем не радуешь.
— Послушай! — воскликнула птичка в ответ. — А тебе не кажется, что я стала такой из-за тебя, ради тебя? Мой клюв сточился, когда я клевала орешки вместо зёрнышек, я исцарапалась, пока прыгала по веткам, облысела, пытаясь полинять, и испачкалась, потому что перестала летать, и ветер больше не сдувает с меня пылинки. Ты меня такой сделала — и ты меня хочешь прогнать?
— Ерунда! — возразила белочка. — Все нормальные белки щёлкают орешки, прыгают по веткам и линяют два раза в год! А ты возомнила себя какой-то особенной и не хочешь делать того, что делают все! Ты просто лентяйка, а ещё меня обвинять пытаешься! Иди отсюда! Иди-иди!
Опустила птичка голову и вылезла из дупла. Хотела она прилететь в своё заброшенное гнёздышко, взмахнула крылышками... и упала на землю. Она не могла больше летать на ослабевших и облысевших крылышках. Поклевала птичка зёрнышек, да и легла спать под кустик.
Белочка стала жить одна в дупле. Ей было скучно и непривычно без птички. Белочка вспоминала, как птичка радовалась ей и как пыталась угодить.
«Почему же всё стало так плохо? — не понимала белочка. — Почему она так изменилась, что стала мне неприятна? И почему она тоже перестала радоваться?»
А птичка тем временем думала внизу: «Чем же я не угодила белочке? Я ведь делала всё, что она говорила. Я пыталась её радовать. Что ей не понравилось? Что я сделала не так?»
Однажды белочка совсем загрустила, спустилась с дерева, нашла под кустиком птичку и сказала:
— Ладно уж, полезай обратно в дупло! Что ещё с тобой поделать, такой ленивой и непутёвой? Тебя уже не перевоспитаешь — ты не хочешь стараться, чтобы быть лучше. Живи уж как хочешь. Какая есть, с такой и буду дружить.
Птичка с радостью вернулась к белочке в дупло.
И стали они снова вместе жить. Каждое утро белочка грызла орешки и ходила прыгать по веткам до вечера. А птичка тем временем кое-как спускалась (а иногда даже падала) вниз, клевала зёрнышки, а потом, цепляясь тупым клювиком и лапками, забиралась на дерево и к вечеру тоже была дома.
Иногда белка пренебрежительно смотрела сверху вниз на клюющую птичку и говорила:
— Ну что с ней сделаешь? Лентяйка, как есть лентяйка! Не хочет даже потрудиться, чтобы расколоть вкусный орешек! Зёрнышки какие-то клюёт... Непутёвая...
И всё чаще белка, общаясь с птичкой по вечерам, говорила:
— А помнишь, как было вначале? Ты летала над деревьями, а потом рассказывала мне, что видела внизу. А какие ты пела песни! И где это теперь? Бросила! Потому что совсем обленилась тут со мной. Я для тебя всё делаю, изо всех сил пытаюсь тебя радовать, а ты только сидишь и зёрнышки клюёшь.
Птица не говорила белке, что всё на самом деле было не так. Птица уже знала, что белка не поверит и не поймёт. Белка так часто повторяла эти обвинения, что и воспоминания в её голове изменились, и она была полностью уверена, что всё так и есть.
А потом белка добавляла:
— Ты и меня тянешь в ту же яму, куда катишься сама! Посмотри: у меня зубы стачиваются как твой клюв, да и лапки уже не так резво прыгают по веткам! Всю жизнь ты мне испортила! — Хотя зубы и лапки у белки стали хуже от старости.
Вот так и жили птичка с белочкой. Долго и всё-таки счастливо...