Настоящая жизнь только летом; но лето проходило так быстро, что ему приходилось вести счёт времени, как деньгам, записывая расходы по столбикам. И всё равно, когда с наступлением очень короткой осени он принимался за сведение баланса, всегда находились пара-тройка десятком минут, потраченных впустую. Каждый раз он злился на себя; иногда, если минут выходило уж слишком много, злость превращалась в какой-то туман, и внезапно он обнаруживал себя разрушающим дворовые постройки или методично швыряющим камни по давно разбитым стрелковым мишеням. Потери времени убивали его, ведь у него было столько делом коротким летом, и страх не успеть и потерять был его главным страхом, давно застлавшим страх смерти.
К концу осени, покончив с подсчётами и отпраздновав последний тёплый день, он загонял своих кошек домой и закрывал все окна и двери. Заводил вечный двигатель и опускал стальные ставни на окнах; обходил дом, проверяя, не образовались ли в броне слабые места. На этом заканчивались его осенние дела и заканчивалась сама осень.
Наступала слишком долгая зимняя ночь.
Дел почти не было, и время теперь было слишком много. Он старался спать как можно больше, беря пример с кошек, буквально на глазах, за два-три поколения приобрётших способность к подобию зимней спячки. Сам он ещё не обладал таким контролем над сном, но кое-что и у него получалось. Кроме того, ему давно уже удалось создавать себе сновидения самостоятельно; он предпочитал видеть сны о свете и воде, о тёплых лучах, растапливающих снег, и ветре, несущем запахи воды. О весне, которой больше не было нигде в мире, кроме его снов. Он был её последним вместилищем; маленький слабый человечек с мерцающей искрой разума заключил в себе всю весну, спася её от полного уничтожения, - вот как он думал о себе иногда.
Была ещё причина для долгих снов: спать, когда наставал зимний день, было невозможно. Снег начинал светиться так мертвенно и пугающее, что ни одно живое существо, даже самое примитивное, не могло не бояться этого снега. Все прятались по своим норам, и человек, прихвативший с собой несколько тёплых пушистых кошек, не был исключением. Он знал, что его убежище служит ещё и другим существам – насекомым и даже бактериям, и что в этом смысле он тоже участвует в спасении мира.
Этот страшный зимний день длился не очень долго, он никогда не мог сосчитать, сколько именно, забывая от нарастающего ужаса правила счёта и теряя способность ко сну. В конце концов, ужас достигал максимума, и там, за окном нечто тоже достигало максимума и взрывалось к чёртовой матери.
Тучи уходили с неба, потревоженные волной, и появлялось солнце, а потом мгновенно таял лёд, и спасшиеся существа вылезали из своих убежищ, чтобы в который раз увидеть мир после Суда.
Каждый год зима взрывалась и порождала лето, как это случилось однажды, когда его виде ещё правил этой планетой. Мир повторял эту историю снова и снова, будто мелодия его существования была записана на граммофонную пластину, которую заело из-за глубочайшей царапины. Из-за раны, зиявшей в реальности.
Он открывал дом, выпускал радостно задирающих трубой хвосты кошек и забывал о кошмарной бессоннице радиоактивного дня; его настоящая жизнь была только летом, и он тоже начинал её снова и снова.
Он нажимает кнопку за кнопкой, переходя от пульта к пульту, и в чреве огромной машины рождается ненавистный всему свободному миру звук. Для него этот звук не значит ничего, он действует как робот, хотя это вовсе не так, пусть многие давно подозревают обратное. Он выполняет свою работу, он проверяет показатели и отправляется спать в каюту, где нет ничего кроме жёсткой койки без одеяла и подушки и старой картины в пластмассовой рамке без стекла.
Вес свободный мир, напротив, просыпается. Давно растерявшие настоящие имена и лица люди поднимаются с постелей и отправляются – кто куда, согласно давно заведённым автоматическим привычками. Они двигаются как роботы, и частично это так, потому что в этом автоматизме им помогают датчики, много датчиков, и волшебные контролёры мышц и суставов. Для самостоятельных действий нужны особые резоны, и этим утром ни у кого их нет.
Он спит не больше трёх часов, ему хватает, потому что потом он открывает глаза и просто лежит, рассматривая картину: изображённого в искажённых пропорциях человека, одной ногой стоящего на небольшой приступке, второй – отталкивающегося от земли, а руками – тянущегося к огромному солнцу. Это картина достижений и благоденствия, обрушившихся на весь свободный мир; это картина о герое, осознавшем свои силу и предназначение, но так и не встретившего чудовища; картина свершившегося настоящего, где солнце всем светит одинаково ласково, греет, но не сжигает.
Проходит ещё три часа, и машина замолкает, а люди свободного мира возвращаются в свою виртуальность, так и не открыв глаз и не совершив ничего за отмеренный им машиной срок реальности. И тогда их враг выходит из каюты и начинает обход главного информационного центра, состоящего только из коридора, машины и маленькой каюты; висящего в воздухе на искусственном острове; оплетающего нитями весь мир, как забытое вместе с именами и лицами древнее божество. Он проверяет показатели, он чистит и смазывает, он ремонтирует и заменяет детали, он делает всё, что чудовище продолжало жить. Потом он опять приходит в каюту и ждёт времени, когда нужно будет жать кнопку за кнопкой; он снова смотрит на картину.
Нельзя сказать, что он понимает, что видит, что он вообще помнит, как называется, изображённое на ней: эти слова «солнце», «человек» - разве они говорят ему что-то. Он вообще давно ничего не видит и не слышит, и уж тем более не помнит, что он враг свободного мира, он герой, заключивший с чудовищем пакт. Он раз за разом возвращает их в мир, которого они не хотят видеть.
Он единственный, кто когда-то вспомнил своё имя и в самом деле дотянулся до солнца. И теперь это всё, что видят его глаза: огромная, сжигающая свободный мир огненная звезда.
-Раз-два,
Вот сейчас найду тебя...
Светлая тень скользит по краешку черноты, чётко очерченная граница между светом и полумраком повторяет очертания входа в грот. Песок скрипит под чьими-то шагами; визитёр и не думает скрываться. Он что-то держит в левой руке; скорей всего, это палка или посох, но он не использует это в качестве опоры. И не держит перед собой, как бы делают с оружием; просто несёт.
Обитатель грота прижимается к прохладной стене там, где полумрак превращается в сумрак. На расстоянии ладони от его правого бока - узкая щель, в которую он может скользнуть одним движением. Щель становится не менее узким проходом, ведущим сначала вниз, где очень холодно и воздух сырой, а потом, очень скоро, всё время вверх, и выводит на другую сторону скалы, прямо к спуску в красивую долину. где существо и живёт.
Сюда оно приходит посмотреть на море. Из грота открывается прекрасный вид на водное пространство до горизонта, огромные волны, которые ходят в любое время года и разбиваются с огромной силой и о камни внизу. При самом сильном ветре и во время прилива брызги долетают до грота. Стена под ним и над ним, и в обе стороны - отвесная, почти совсем гладкая, и существо недоумевает, каким же образом здесь появился визитёр. Здесь бывают только птицы и маленькие создания, знающие о проходе в скале.
-Ну иди же сюда!
Голос у визитёра нестрашный, наоборот, и интонация добрая, но существо никогда не поверит тому, от кого видно только тень, - и тень эта светлее полумрака. Инстинктивно оно смотрит не вниз, на песок, где тень скользит, дробясь на небольших камешках, а туда, где должен находиться владелец тени.
Когда остаётся всего несколько шагов, существо бросается в тень и бежит, что есть духу. Несколько мгновений оно ещё слышит растерянный голос визитёра, призывающий существо вернуться.
Душа остановилась, опустила Посох Странствий. Столько лет она разыскивала давно потерявшего её хозяина, и вот - неудача. Светильник его разума, кажется, погас совсем.
А у неё было столько всего, чтобы рассказать ему по возвращении.
