18:54 

Спасибо вдохновителям. Еще один отрывок из романа.

*Saline*
18 марта 1920 года.
город N. Сибирь.

Наверное, это последнее, что я пишу в своем дневнике. Сегодня за окном особенно пасмурно и падает противный мокрый снег. Я, не без страха, осознаю, что через несколько дней мне не исполнится 32 года. Я знаю, что именно не исполнится. Это страшное предчувствие, как ни абсурдно, приносит мне некое облегчение. Я устала. Ужасно устала за последние три года. Словно меня закрутило жутким вихрем и никак не отпустит. Поезда, фальшивые документы, потертая, но теплая шинель с чужого мужского плеча. Смерть, огонь и хаос вокруг. Постоянные разлуки... И даже если я и выгляжу сильной, это неправда. Что-то во мне сломалось в тот самый момент, когда нас привели в этот дом. Наверное, я сразу поняла, что это последнее, что еще может случится с нами.
Мы с Костей живем в небольшой комнате, где вместо кровати несколько матрацев, с потолка падает штукатурка, а на обоях грязные разводы потому что крыша постоянно протекает. Окна у нас выходят во двор, грязный и страшный двор. Я не скучаю по былой роскоши, и даже привыкла, что эти люди обращаются к нам так, как им вздумается. Просто, видимо, не так я себе представляла свои последние дни.
Иногда мне кажется, что после нас мы не оставили вообще ничего. Единственный ребенок наш умер сразу после рождения, мои родители с младшей дочерью Ольгой наверняка уже уехали во Францию, брат мой погиб от рук матросов еще в 1918 году. У Кости тоже никого, кроме меня, не осталось. Но это так удачно сложилось, что эти последние дни нашей жизни мы проводим вместе. Костя пытается делать вид, что все в порядке. Читает книги, которые каким-то чудом оказались в этой Богом забытой дыре, вечером мы вместе пьем чай и разговариваем о всяких глупостях. Только по его вечно напряженному взгляду и так рано поседевшим волосам можно понять, что же на самом деле с нами происходит. Костя ни разу не упрекнул меня в том, что я начала курить и даже пью водку, хотя это практически немыслимо для женщины из княжеской семьи. Он слишком многое мне прощает. И даже то, что я не уехала вместе с семьей, что осталась здесь, отправилась в опаснейший путь... Но я вижу по нему, что он больше всего на свете хотел бы не видеть меня здесь и сейчас. Только нам уже ничего не изменить.
Я не жалею ни о чем в своей жизни. Хотя бы потому что сделала все, что было в моих силах. В жизни своей я дала две клятвы: что буду верна своему мужу и своему Отечеству. И Богу, пред ликом которого я клялась, не в чем меня упрекнуть. Я все еще, пусть наивно, но свято верю, что эти люди рано или поздно опомнятся, склонят головы пред Ним и пред памятью своих погибших соотечественников, что поймут наконц-таки что они натворили, и глубоко раскаятся. И никто не может запретить мне верить в это.
У меня заканчиваются чернила, и я слышу шаги по шаткой лестнице, а это значит, что Констанина ведут с очередного допроса. Сегодня они закончили рано, а это может означать лишь то, что у нас осталось совсем немного времени. И теперь я могу желать лишь того, чтобы наши потомки когда-нибудь нашли эти нескладные и обрывчатые записи, быть может они тоже внесут свою лепту в историю. Я хочу, пусть и на бумаге, пожелать счастья своим родителям, своей любимой младшей сестре Оленьке, всем людям в этой ошалевшей стране!
Нам всем суждено рано или поздно уйти, но не дано выбирать время. Мне кажется, что я уже ко всему готова. Но почему-то все равно страшно...


Константин, шатаясь, вошел в комнату и тут же осел на пол, прислонившись спиной к двери.
- Они просили передать, что у тебя все еще есть выбор.
Софья молча отвернулась к окну. Дрожащие пальцы нервно теребили край потертой шали.
- Ты же знаешь - нет выбора.
Константин тяжело вздохнул. В комнате повисла звенящая, невыносимая тишина. Непонятно откуда в это время года взявшаяся муха замерла на оконнном стекле маленьким черным пятном. Время словно замедлилось, стало вязким и тягучим, а воздух горячим и слишком влажным. Софья продолжала сидеть не шевелясь, разглядывая уставшее и посеревшие лицо мужа. Тот же наконец нашел в себе силы подняться. Он, шатаясь, прошел в угол, где стояли их чемоданы и принялся что-то искать. Наконец ему удалось вытащить свою парадную форму. Как же нелепо и странно она смотрелась теперь! Золотые погоны, ленты, весь этот блеск и величественность словно были гостями из какого-то чужого мира.
- Значит уже сегодня, - она даже не спрашивала, все было и так более чем понятно.
Костя обернулся к ней, подошел ближе, и вдруг упал на колени. Он схватил ее руку, да так сильно, что Софья чуть не заплакала.
- Откажись от меня, Сонечка! Я ничего уже не могу сделать, но прошу тебя, откажись! Может тебе даже удастся уехать к родным, ты будешь жить... Будешь жить, понимаешь?!
Софья невидящим взглядом смотрела на мужа.
- У тебя виски теперь совсем белые, - она ласково улыбнулась и присела на пол, напротив него. - Такие белые-белые, прямо как снег! Помнишь как мы ездили в Гельсингфорс и гуляли по зимнему лесу? А снег был такой белый... и солнце яркое, что глаза слепило. Помнишь, Костя? - она обняла его за шею, уткнувшись лицом в его плечо и все-таки заплакала. Это не слабость и не страх, просто сердце вдруг заболело и к горлу подступил неприятный ком. - Нас когда только познакомили, я тебя так сильно обижала! Ты прости меня, Костя, умоляю тебя! Я еще тогда совсем ничего не понимала, глупая была, прости меня, пожалуйста! А помнишь как мы венчались? У всех были такие серьезные лица, а мне все хотелось то ли плакать, то ли смеяться, уже и сама не понимаю. А потом я посмотрела на тебя и все поняла, я уже тогда поняла, что мы всегда с тобой будем рядом, чтобы не случилось. Вот так ведь и вышло, видишь? И закончится у нас с тобой все, как в сказке, умрем в один день...

Князь Уваров застегивал парадный китель, когда из старого потертого чемодана Софья достала единственное платье, которое ей удалось сберечь за все время постояных переходов и переездов. Роскошное серебрянное шитье на темно-синей ткани, корсет, расшитый жемчугом. Оно смотрелось здесь не более нелепо, чем парадная форма ее мужа. Софье вовсе не казалось все происходящие каким-либо позерством, но ей так не хотелось бы, чтобы она осталась лежать на грязном полу или мокрой улице в старой дырявой шали и заштопанной юбке.
Зашедший в их комнату солдат нескольку секунд не отрываясь смотрел на Константина и Софью так, словно они были каким-то экспонатами из Кунсткамеры.
- Вам, это... на улицу идите, - наконец изрек он и вышел.
Они медленно спустились по шаткой деревянной лестнице на первый этаж, а оттуда вышли на тихую улочку. Не было ни снега, ни ветра. Казалось, что погода застыла в ожидании бури.
- Идите туда, - тот же самый солдат махнул рукой направо.
Костя взял ее за руку и они медленно пошли по середине улицы, не оглядываясь. Каждый уже знал, что считать секунды бессмысленно. Там, за их спинами несколько человек передергивают затворы, вскидывают винтовки, целятся... И их совсем не волнует, что стрелять в спину подло, и что расстрел вообще производится по совсем другим правилам.
Они оба не знали, кого первого настиг горячий сгусток свинца. Но упали они оба, все так же держась за руки. Жемчуг на корсете окрасился в алый. Через секунду в городе N. началась гроза.

@темы: роман

URL
Комментарии
2010-11-03 в 22:18 

His cock no longer belongs to him. It's been stolen by Valjean.
а ведь это почти конец, да?
Уваровым вынесен расстрельный приговор, Уваровы мертвы.
А ведь Ольга Александровна из эпилога и есть та самая Оленька, младшая сестра Софьи?

2010-11-03 в 22:20 

Ester_
Я никогда не менялась, я просто все более становилась собой.
MadMoro
все верно.
это конец. после сразу идет эпилог.

2010-11-03 в 22:25 

His cock no longer belongs to him. It's been stolen by Valjean.
Антошка без гармошки и с придурью немножко
очень хотелось бы когда-нибудь увидеть этот роман в полной сборке и твердом переплете на собственной книжной полке)

2010-11-03 в 22:43 

Ester_
Я никогда не менялась, я просто все более становилась собой.
MadMoro
я надеюсь, что однажды это все-таки случится)
спасибо, очень приятно)

     

Мастерская

главная