Вторник, 02 марта 2010
22:43 

ferrodigital

все записи пользователя в сообществеPam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Это один из вариантов Моей свадьбы.Тоже прекрасный. Некоторые места из него мне нравятся безумно и я потела просить ферро, чтобы она кое-что отсюда внесла в окончательный.
Вскоре выложу и окончательный. Необходимо, чтобы он лежал в открытом доступе!

Название: «Моя свадьба»
Автор: ferrodigital

Фандом: НРК (Не родись красивой)
Герои:: Роман Малиновский/Андрей Жданов
Рейтинг: NC-17
Содержание: Любовь, похожая на... «Свадьбу лучшего друга» от Inka.
Совпадения с сюжетной линией и персонажами сериала НРК,
принадлежащего АМЕДИА - неслучайны!
Примечание: моя благодарность Pam Jones за поправки и замечания к одной
из глав, и за ее терпение, как моего первого в жизни, читателя.


«Жданов, ты президент или кто? Хочешь – сделай» (c.)

Какое-то время Андрей стоит возле окна, обхватив плечи, и отбивает по ним пальцами мелкую, зловещую дробь. Затем, круто обернувшись, прячет кулаки в карманы брюк и, полоснув по мне кипящими раздражением глазами, возвращается в кресло:
- Ну? И как я должен на это реагировать? – отброшенная на край столешницы, карточка с приглашением на моё… мм… бракосочетание, невинно лежит возле орла, грозно раскинувшего над ней медные крылья, - Сегодня - первое апреля?

- Шутки кончились, Палыч, - пятнадцатое. Через полтора месяца – уж будь так любезен…

читать дальше

@темы: БИБЛИОТЕКА, Моя свадьба 1 вариант

URL
Комментарии
2010-03-02 в 22:44 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
волынит со свадьбой и взвешивает?
Я не всемогущий. Еще немного и чужие и собственные трудности складывать будет некуда. Они – по всем углам. Они так и замыкаются на мне и прирастают на каждом обороте этого порочного круга. Не привык я желать лучшему другу неудачи!


- Давай! - распахнутая ладонь Андрея демонстративно ждёт, и я вспоминаю, что даже не полистал Шурочкины распечатки по объёмам продаж. Возможно, там - рекордные цифры, но Жданов выхватывает у меня отчёт, не дотерпев, пока эти бумаги в моих руках расправятся в классического журавлика, и швыряет их, вместе с брачной открыткой, в груду банковских счетов и производственных сводок. Следующим под раздачу попадает безупречно вывязанный, узел президентского галстука. Ума не приложу, на что Андрей злится. Хм... Уж, не на мою ли инфантильную маечку с белкой? Больше, вроде, придраться не к чему. Ох, не думал я, что когда-нибудь узнаю, что такое брошенный Жданов! Да уж... Порывист и романтичен. И брошен, как и полагается нам, романтикам, на самом острие ситуации и в зените чувств. Его настроение скачет так, что докопаться до источника очередного недовольства с ходу - дохлый номер. И сейчас, когда друг зашивается с двумя делами одновременно: таращится в монитор, и изображает окончание приёма по личным вопросам, единственное, чем могу помочь - развернуться и уйти с глаз.

Ступив на безопасное расстояние в сторону выхода, спрашиваю
с нарочитой лёгкостью в голосе:
- Жданов, не слышу, ты понял задачу? – «Тихо, тихо! Я – кретин, по жизни. Кто же спорит?»
- Иди ты… трудись, Малина!
Надеюсь, этой папкой мне в спину не запустят. Нет? Что ж...


В приёмной, попав под сосредоточенный, прицельный интерес Клочковой, я прикрываю физиономию будничным выражением жизнелюбия и несу улыбочку до родимого кабинета.
Наконец-то можно выглядеть человеком:
- Александрра!! Я - вышел!!! - на недоумённое «Роман Дмитрич, а вам звонили из Инфодресс… » огрызается жахнувшая за мной дверь. Свалившись в кресло, пытаюсь укачивать себя в нём - ну всё-всё... ВСЁ-О!!! Истерике - зелёный! Мышь, авторучки, мобильник дважды дружно подпрыгивают перед моим кулаком. Домой? В бар? Упиться, очароваться утончённым мазохизмом по самое «не хочу»?

Вот оно! «Не хочу»! «Не хочу» - именно то, что происходит. Начиная с января только и делаю, что твержу себе: «Так правильно. Так нужно». И ежедневно убеждаюсь в обратном.
Не нужно. Неправильно. Не работает. Не помогает переступить через единственный, непреклонный факт: «не-хо-чу». «Я затеял это для того, чтобы забыть», - да ну?! Неужели? Зря, зря. Только добавил проблем на свою голову. И каких проблем! А Андрею-то безразличен мой… самый, что ни на есть, натуральный (ха!) шантаж, даже если и в самом деле дать реализоваться всей этой... Со стола в ящик густо сыплются бланки-приглашения. Перед тем, как отправить туда же овальную рамку с фотографией Леры, горько хмыкаю: н-да, вот кого-кого, а себя не обманешь.

До боли впиваюсь ладонями в подлокотники и разворачиваюсь
к чистому весеннему небу, разлинованному алыми жалюзи.

Всё - не то, всё не годится! Только уйти, убраться подальше и не знать, не слышать о Жданове ни-че-го, пока он не станет совсем чужим. Совсем! По-другому – никак! Никак – по-другому! Валить, валить пора из этого моего «вице-потолка». Рвануть, карабкаться из сплошной зависимости. Прыжками! Не оглядываясь! Бояться нечего - я убегаю периодически. Совсем недавно убегал. На целых две недели… А теперь, допустим, я убегу с концами. Вот, и ребята с телевидения зовут. Допустим…

Крутанувшись обратно к столу: приехали!!!

Ни хрена не допустим! Не в этой жизни. И вообще - моя голова, мои проблемы. И опять-таки вопрос: для чего мне тогда сдалась…
С грохотом задвигаю ящик с приглашениями.

Из коробка справедливым упрёком выглядывает предпоследняя сигарета. Ну да, да… Да! - у меня не получается! А, что я могу, если это ещё не отчаяние?! Если в сердце, как неизвлекаемый осколок, застряли чёртовы надежды! И годы абсолютного знания - до полудвижения бровью, до персональных лекал, до закатившейся под диван, неделю назад, пивной банки - им не мешают!
Крышечка зажигалки, мелодично звякнув, откидывается
над ровным и лёгким бензиновым гулом... Я погряз окон-ча-тель-но. Конечно, если не считать, что по ночам совершенно свободен…
Пламя, фыркая, отклоняется от моего вздоха. Ставлю фотографию Изотовой на прежнее место. Нет, ну я просто гений надежд и терпения


1998 год, 13 февраля. Парковка казино «Кристалл».
Я редко играю и ничуть не огорчен, тем, что не сумел вовремя уйти, и рулетка едва не слопала сегодня всю, имевшуюся при мне, наличность. Я уже списал проигрыш на счет статистики необходимых жизненных трудностей. Поэтому рослый молодой человек, пошатывающийся перед, чуть припорошенным метелью, Audi, меня не раздражает и даже вызывает участие.

Прохожу к своему недорогому Daewoo, приткнутому капотом к ограждению, рядом с тюнинговым А6, и оказываюсь в узком коридорчике между машинами. Вместе с перебравшим брюнетом. Раскрыв дверь, и с осторожностью придерживая её впритирку к чужой, звездно-сверкающей, собственности, пробираюсь в салон и включаю зажигание.
Парень отыскал в кармане ключ и пытается нащупать нужную кнопку на брелоке. Но миниатюрное устройство прячется в его крупной кисти и ловко увёртывается от непослушных, покрасневших пальцев, пока не шлёпается на мёрзлые кочки позавчерашней оттепели.
«Блядь!» - человек наклоняется, устилая концами шарфа февральскую гололедицу и разметая позёмку полами чёрного расстёгнутого пальто. Наблюдая за малым, потерявшим равновесие и оседающим по крылу багажника, глушу мотор и тяну рычаг ручного тормоза. Меня подталкивает спинка кресла – понял я уже, понял, кому придётся возиться с ключом, отрикошетившим под мой автомобиль.

Подхватив пьяного под мышки, кряхтя, (тяжёлый какой!) помогаю ему подняться. От него веет крепким алкоголем и ароматом селективного парфюма, пропитавшим мягкий кашемир. Когда моему подопечному удается приноровиться к неоднозначному сцеплению тонких подмёток статусной обуви с заледенелым асфальтом, я доверяю супермена его авто. Того снова здорово ведёт, он, как за поручень, хватается за левое зеркало, и тёмно-синий седан тут же оглушает хозяина паническим рёвом.
- Опаньки... – смещённый центр тяжести принимает на себя мой кореец. Выудив ключ из-под порожка задней двери, протягиваю его владельцу, сажусь за руль, и, выпуская в пятнадцатиградусный минус речевое облачко, категорически советую:

URL
2010-03-02 в 22:44 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
- Слышь, паренёк, ты вот, что… ты езжай на такси.
Это никак не отражается на его самодовольстве и невозмутимости. Он глядит в сторону проспекта, станции метро, снова - на мою экономичную малолитражку, затем просовывается ко мне через приспущенное боковое стекло, заполняя простенький интерьер Daewoo избыточно-аристократическим шиком:
- Ну, п-подкинь... - поверх, сползшего с переносицы, нешуточного оптического бренда, бархатно, со смешинкой смотрят тёмные глаза, а часы, поблёскивая из-под белоснежной манжеты неподдельно-золотистым корпусом, показывают 23:45 и мне становится страшно за, еле стоящего на ногах, мажорного перца.

В пути он то и дело засыпает, а я, то тереблю его за руку, выспрашивая кратчайшую дорогу, то предохраняю от контактов с жёсткими деталями обшивки. Рулить одной левой неудобно, да и опасно, и, к счастью, он не в состоянии оспорить,
защёлкнувшийся через кресло, ремень.


Я подъехал к элитной кирпичной новостройке, втиснутой в заповедные дворики московского центра.
- Эу? - отстегнул я своего пассажира.
Он в очередной раз проморгался и, видимо, осмыслив, почему проснулся не за рулём, достал бумажник.
- Успокойся, - с пижонской щедростью пресёк я его намерение.
Меня наградили разреженным, хмельным взглядом:
- Т-ты - ччеловек! Надо же…
- Дойдёшь? – вовсе не собираясь вести его под локотки ещё и до подъезда.
- Вс-се пп-ад ка-нтролем. Я тут... на третьем эта… эта… же жи… ву...
- Ну, считай, уже дома. Родителям привет.
Утром, в машине, я поднял с пола ключ с переплетением колец на брелоке.
«Служба спасения! Ну, е-моё! Мать такую-то, а! Он не смог пройти мимо... И, что? Ага. Сейчас. Совсем дурак? Не смеши народ, тимуровец!»
Консьерж сопоставил приметы жильца третьего этажа с моделью иномарки и включил домофон:
- Э-э... квартира Ждановых? Пост охраны. Вам ключ привезли. А? От машины. Вы обронили... А? Хорошо.
Очень скоро показался мой вчерашний попутчик. Он сразу узнал меня, легко сбежал по ступеням и раскрыл передо мной гладкую, смуглую ладонь:
- Дружище! Салют!
Пальцы сюзерена варварского королевства тиснули мою руку жарко и от сердца.
- Андрей.
- Роман. Приветик.
- Вот спасибо, что приехал! Ты извини, получилось как-то...
- Не грузись...
Он пихнул ключ в карман джинсов. Я заспешил. Андрей остановил меня:
- Погоди... Рома? Ты сейчас не в район Волгоградки?
Дела на Ленинском терпели до часу дня и, к тому же, мне вдруг померещилось, что воротник его морозно-белого свитера вот-вот подтает вблизи карих глаз:
- Примерно...
- Слушай, Ром, я с тобой... Ничего?
Снял очки.

Минут через десять он уже стоял на невысокой площадке перед парадным и, оглядываясь по сторонам, силился опознать мою машину в плотно уставленном дворовом «карманчике». В светло-бежевой короткой пуховой куртке, простёганной поперечными, параллельными строчками, плечи Андрея размахнулись на зависть Мистеру Мира. Я потянулся через кресло и дёрнул ручку. Повеселев, он, в несколько шагов, подскочил к приоткрывшейся дверце. Располагаясь рядом, стянул с головы чёрную «спецназовку», вжикнул молнией пуховика вниз и привольно выдохнул.
Я всегда был свободен и смел в общении. Не заискивая, без особых усилий, вписывался в любую компанию, нравился, чуть ли не всем подряд, и знал этому цену. Но, мало ли, что человек о себе думает - пока мы ехали до «Кристалла», на меня нашло что-то невообразимое: ни разу, ни перед кем я так не раскатывался и не пластался в наивном, суетливо-неуклюжем стремлении ублажить. Все направляющие тёплого воздуха из «печки» я нацелил на Андрея, откинул спинку кресла под ним. Предугадывая каждый зевок, не по своему вкусу менял диски в проигрывателе, соврал, без зазрения совести, что тоже люблю «Роллинг стоунз»… Не пропустил ни одной его незажжённой сигареты. Весь излебезился! И рьяную дружелюбность никак не удавалось прекратить. Это было нечто. И это нечто было сильнее меня. Когда мы затормозили у паркинга, не очень-то хладнокровно у меня прозвучало:
- Нуу! Совсем твою тачку засыпало. Беги, откапывай, - а прощальный кивок я дополнил улыбкой, боковым зрением, в панорамном зеркале, оценив её лучезарность и шансы.

- Торопишься, Ром? Вон, через дорогу, кафе. Я позавтракать не успел, а ты?

Я успел.

- Может, зайдём, перекусим? Рома... - меня облучил его взгляд и, через минуту, сигнализация моего «Daewoo» подтвердительно пиликнула.
- Я угощаю, - предупредил Андрей.
Тишину по-утреннему безлюдного ресторанчика оживлял приглушённый музыкальный фон. Повсюду стояли маленькие «икебаны» со стеклянными шарами-бокалами, подвязанными к ним розовой лентой, «валентинками» и красными свечами-сердечками внутри
Я растерянно отступил и тут же почувствовал глупость и неуместность этого замешательства. Не обратив внимания ни на моё смущение, ни на оформление зала, выбрав столик на двоих, Андрей кивком указал на него и уселся напротив меня.

Он держался открыто. Прямо смотрел в глаза и охотно рассказывал о себе. Я тоже быстро раскрепостился после того, как он приказал унести «икебану» и подать пепельницу.
Ему было не более 23 лет. Года на полтора меньше, чем мне, хотя я, в сравнении с ним, все еще выглядел смазливым мальчишкой. Но он... Гуща черных волос с каштановым отливом, широкие брови, чистый, высокий лоб, гладкие скулы, легкая синева полуторачасовой щетины и заметный желобок на подбородке. Упрямые вертикальные складочки сдерживали уголки аккуратных губ, а породистый, крупный нос придавал лицу обаятельное своеобразие.

Стройный, скроенный в пропорциях мужской классики, Андрей был значителен. Понятие «каста» начиналось в нём где-то на микроуровне и проступало во всех манерах, несмотря на сегодняшнюю потёрто-синюю джинсу и толстую вязку свитера а-ла-Хэмингуэй (а свитерок-то был круто дорогим и откуда-то из частых европейских командировок). Очки, которые он время от времени снимал, добавляли его внешности необъяснимо эффектный штрих. Но, я заметил, перед имиджем мой собеседник не суетился. Лоск и тряпки были для него профессиональной заботой, уже даже несколько утомившей его. С четвёртого университетского курса он вёл кое-какие участки в отцовской компании по производству прет-а-порте - во вполне серьёзном бизнесе, с кучей филиалов по стране и хозяев - родственников предполагаемой невесты Андрея - Киры. Я добывал свой хлеб в качестве

URL
2010-03-02 в 22:44 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
менеджера отдела закупок большой торговой сети, но наши поставщики были помельче «Zimaletto». В общем, несмотря на то, что образование сулило нам равные возможности, и, в то время как я диплом защитил, Андрей ещё только целовал зачётку после экзамена, он, на заре своей карьеры, был продвинут, как пять моих непосредственных начальников сразу. И от этого – что уж скрывать – я ощущал, как меня снова зажимает, и старался задавать вопросы первым и не отклонять беседу от фактов его биографии:

- А вчера, что у тебя стряслось? - улыбнулся я озорно, но, мне показалось, по-доброму.

Глянув на счёт, он вложил в кожаную обложку несколько купюр.

- Вчера? А... Пятница, тринадцатое. С папой поговорил ...

- Понятно. Молодо – зелено. Нет доверия молодёжи, нет...

Моя усмешка напоролась на колючий, строгий взгляд поверх очков:
-Хм... Есть. Ромка... Всё есть! Всё! Но!! Только для умных и трудолюбивых. Вот так мерзко устроена жизнь... В курсе? А я, подумать только, жил до вчерашнего дня и не подозревал, в чём
главная фишка и, где моё счастье! Психологическая травма.

- ИЛИ трудолюбивых.. – против своей воли снова ляпнул я и тут же завязал с трёпом. Андрей отодвинул едва пригубленный орандж.

Чем старательнее я норовил сойти за мирового парня, тем, как водится, больше смахивал на законченного лоха. Я жалел, что не уехал сразу, отдав ключи вахтёру, и забористо костерил себя за то, что все-таки потащился с ними – а то у Жданова дубликата нет! Не сидел бы злой и пришибленный и не маялся идиотской грустью оттого, что придётся проститься с человеком, с которым я был знаком, в общей сложности, часа три, но, с которым так и тянуло остаться сразу и насовсем.

Около моей машины Андрей убавил шаг. Мы закурили.
- Малиновский, не исчезай, а... - в кулак ткнулся твёрдый уголок визитной карточки.
Дымок моей сигареты перехватил порыв ветра, от которого заслезились глаза и заскребло в горле. Я увидел скулящую, забирающую за душу, горечь ждановского взора. В первый раз...
Дня два меня лихорадило в размышлениях, как «не исчезать».. Пока не раздался звонок. Чувствовалось, что Андрей в прекрасном настроении. Он звал к себе в офис на какой-то «показ». Я сгонял в бутик, решив, ни с того ни с сего, что мне необходим новый пиджак «Франческо Смальто», и примчался.
Взлетев на отметку «23», и, сглатывая лёгкую заложенность в ушах, я вышел из лифта и застал Жданова тут же, у стойки ресепшна. Он, не дав мне разыграть тонкий психологический этюд, изображавший равнодушие случайного, ни к чему не обязывающего, знакомства, на ходу обнимая за плечи, повёл мимо стильных секретарш и секьюрити в «армани», втолкнул в просторный президентский кабинет и представил отцу. Павел Олегович, поднял от вороха документов красивое, усталое лицо. Наверно, сын и его не предупредил. Во всяком случае, руку мне протянули слегка озадаченно.
Едва рукопожатие разомкнулось, Павел снова зарылся в свои бумаги, а Андрей развернул меня к выходу и мы, хорошо знакомым ему маршрутом, через холл, через двери и коридоры, оказались в помещении, похожем только на студию модельера.
Запахи духов и помады, зеркала и ширмы, лики топ-моделей
на, развешанных по стенам, постерах... А, заваленные эскизными папками, портновскими «сантиметрами» и кусками тканей, столы и диванчики я разглядел не сразу. Длинные ноги и обнаженные руки яркой толпы полуодетых див под потолок затмевали все. Не успел я струсить перед богинями, как те накинулись на Андрея, рассыпали пышные волосы по его лицу и плечам, и, оплетая узкими невесомыми телами, уволокли в небольшой, примыкавший к дизайнерскому ателье, демонстрационный зал. Там они уселись на краешек подиума, и Жданов упал в них, как в высокую заросль экзотических цветов. Модели шушукались с ним, переглядывались между собой, кивали на меня, и, снимая заостренными пальцами с его груди и коленей, видимые только им пылинки, умоляли познакомить с «зеленоглазым блондинчиком». Андрей, проехавшись рукой по двум «кукольным» талиям, занес её мне на шею и, притягивая к себе, «презентовал» девочкам «симпампусю» «Ромика». Мне, как «самому-самому», как «близкому другу», сразу стало понятно: он этим ручным орхидеям ни в чем не отказывает. И я на его месте поступал бы так же. С удовольствием. Конечно, мое резкое выдвижение в друзья здорово отдавало ещё одной барской… прихотью, но я хотел поближе сойтись с этим «мальчиком нарасхват» и, на этот раз, улыбчиво помалкивал, прикидывая, что делать с его замашками и как выходить из шока.
В дверях остановилась строгая, с оттенком нежной укоризны в глазах, светловолосая краля «от кутюр». Андрей немедленно выцепил меня из своей оранжереи и с повинной вытянулся в шаге от вошедшей. Я, чуть поодаль, скопировал его покорность.
- Привет, мам! Давно здесь? Это Роман Малиновский…
Ну, в пятницу… Помнишь?
Я, за его плечом, как мог, крепился, удерживая на лице выражение
ангельски-робкого простодушия. На меня, наконец, начала находить моя обычная веселость - Андрею, словно детищу, терроризирующему родителей состраданием к приблудившимся котятам, не хватало только заныть: «Ну, можно он поживёт у нас?» Мадам прошлась по мне осваивающим взглядом с головы до ног – «Честное слово, я - пушистый, я не помешаю!» – и взяла за руку. Секунду я ориентировался, затем подъехал губами к очень даже свежему кулачку с кровожадным маникюром и диамантом карата… на два. Жданов выронил рекламную аннотацию к предстоящему показу и долго и не импозантно нагибался к нашим ногам, отскребая от пола фирменную листовку. Мать с улыбкой взъерошила его затылок:
- Ребятки… Сынуля, Воропаевы приехали, надо бы поздороваться.
Остаток времени перед демонстрацией весенне-летней коллекции одежды мы провели в маленьком баре на том же этаже. Там я успел повидать еще трёх наследников модного производства. Андрей говорил мне, но его Кира Юрьевна с братом Александром оказались даже ещё красивее. Балетно-хрупкие, резонирующие вежливым холодом с окружающими и занятно влюблённые друг в друга.
Александр сухо кивнул, взял кофе, и, не присоединяясь ни к какой из групп, отошёл в сторону и застыл там, одними зрачками следя за происходящим. Преимущественно за своим потенциальным родичем. Остальной народ залюбовался Кирой. Она, терпеливо улыбаясь, выслушивала от Андрея что-то про сверхурочные вечерние дела. Жданов уже начал запинаться, но тут девушка обернулась, как на залп из бутылки «вдовы Клико», и, вслед за братом, растаяла в шумных объятиях старшей «сестрёнки», коммуникабельной дамочки, с манерами модной шаманки-тусовщицы.
- Кирюша, и ты здесь?
- Сбежала с последней пары.
- Между прочим, - безобразие. Второй курс. Чего дальше-то
будет? – расточая «позитив», Кристина перецеловала родственников и рассовала нам в руки стеклянных золотых рыбок, объявив их телиями:
- Это - Сущности Желания. Для подпитки им потребуются ваши эманации. Чем чаще, кукусики, вы будете желать, тем вероятнее они исполнят желаемое. Надо хотеть очень-преочень и гладить их по плавничкам. Андрю-шень-ка! Дядька, ты снова не веришь? Хм...

URL
2010-03-02 в 22:45 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Смешно.

На дефиле две управляющие семьи и привилегированные клиенты «Zimaletto» - представители торговых фирм, кое-какие политики и бизнесмены, репортёры и критики моды, две-три звезды спорта и шоу-бизнеса, и, как сказал мой новый приятель, «просто очень обеспеченные люди» - восседали на почётных местах. Кира – позади матери Андрея, беспрестанно заговаривая с ней. Маргарита Жданова ласково оглядывалась и изредка осматривалась по залу. Не отыскивая среди публики VIP-сектора сына, она качала головой, складывая губы дудочкой. Мы с ним, наравне с второстепенным бомондом, устроились в последнем, почти не занятом, ряду.
Фрагменты новой коллекции сарафанчиков и костюмчиков мелькали под музыку и комментарии автора, лопотавшего с забавным южнославянским акцентом. Когда дизайнер объявил:
«Пляжные ансамбли и мои рыбки унесут вас в бескрайний океан вдохновения, творящего чудо из трех лоскутков...», Кира, взглянула на часики, плавным наклоном скульптурной головки попрощалась с окружающими и ушла, а к нам подплыли две манекенщицы. Та, что выбрала меня, выглядела юной тростинкой. Мои обычные инстинкты тут же включились в предполагаемую программу на вечер.
- Здесь свободно? – она убрала тёмный локон с ореховых глаз.
- Ещё как! - я развернулся к ней, и знакомство с Валерией Изотовой состоялось.
Лера завела недвусмысленную прелюдию, приглушаемую периодическими аплодисментами:
- Вы - товарищ Андрея? …а-а, понятно. Наконец-то у него появился хоть один хорошенький друг... Воропаев? Ой, нет, они
что-то между собой не очень, - наши взгляды скользнули через головы по надменному профилю римской камеи. Александр апатично улыбался, стрекотавшей ему на ухо, Кристине, - Он у нас настоящий бука... А вы – прелесть, знаете?
- Знаю...
Мне казалось, что Жданов весь ушёл в мурлыкание над своей «рыбкой», и я, выяснив, что у Леры сегодня найдётся немного
свободного времени, не понижая голоса, начал перебирать названия ресторанов. Но он пнул ногой моё колено и едко осадил:
- Полегче, Ромио! Не заводись. Здесь, либо Уголовный, либо Семейный кодекс. Нет, если тебе срочно нужна шестнадцатилетняя супруга...
После того, что я наблюдал в святая святых дома «Zimaletto» -
мастерской самого Милко - подобные опасения больше напоминали ревность, чем суровые заботы о нравственности его подружек. Я подумал, что девочка уже занята и Жданов почему-то очень дорожит ею.

URL
2010-03-02 в 22:46 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
И это, несмотря на бюст, прильнувшей к нему, шатенки! Блин, шатенка была раза в два круче моего тинэйджера! Андрей что-то сказал ей. Она поднялась и ушла в кулисы подиума. Вскоре запел Лерин сотовый телефон.
- Ольга Вячеславовна, я иду... Роман, не прощаюсь... - к щеке приблизилось её резковато очерченное личико, губы влажно выдохнули поцелуй.
- Ну-ка, ну-ка, - взяв меня за подбородок, Жданов достал аккуратный платок.
«Ишь, – ревнует. Странно как-то: разве не он шепнул этим зайкам, кто и с кем?» - я понял - не видать мне приглянувшейся крохи. Ну, что бы ни было, за эту награду я не хотел соперничать с Андреем, да ко всему, у него в гостях.
- Дарю, - взирая добрым медвежьим взглядом, он протянул белый, надушенный батист с малиновым пятном под монограммой «aZh».
- Ё...!!
- Что?!
В кармане отломился хвостик стеклянной «телии». Осколок кольнул неожиданно глубоко, и кровь двумя алыми густыми рукавчиками затекла в лунку ногтя. Я сунул порез в рот.
- Покажи! - Андрей мгновенно сжал мой палец, скомкав вокруг него свой подарок.
До окончания официального фуршета, устроив мне несколько солидных, скучных знакомств, кивая на приветственные оклики, широко улыбаясь перед объективами и, небрежно вставляя в интервью нереально грандиозные имена, он был начеку и кружил в пределах видимости, не подпуская меня к Изотовой, как лазутчика к засекреченному аэродрому.

А я и сам уже благоразумно успокоился: да, ну её, эту малолетнюю худышку! Зато Жданов, поощряя мою уступчивость, выложился от души. День закончился в какой-то приватной фитнес-бане, куда Андрей увёз меня.
Он, не скупясь, прихватил с полдюжины своих... эээ…мм... эмм... расторможенных наяд, оседлавших двух дельфинов в небольшой, на три шестиметровых дорожки, кубатуре бассейна, с тёплыми, мягко подсвеченными «гейзерами». Перед этим, он сунул мне
в руки каталог показа:
- Какие понравятся.
Я, сидя в креслах опустевшей VIP-зоны зималеттовского «фэшн-форума», бегло пролистывал дорогой глянец и с отчаянием осознавал, что ни капельки я не тяну на прожженного жлоба. Я попросту ещё не различал, какие там, из сплошь отборных, форматных экземпляров, гладких, как резиновые ляльки в магазинах «Интим», должны не понравиться.
Было столько вина… Всего было тривиально много. Много смеха, музыки, всплесков воды и... ооо, да! я еле-еле успевал соображать сколько, волнующих подробностей для глаз. Крупным планом. …Смуглая кожа Андрея так и сияла… ах, черт! я уличил себя, что поглядываю на вполне брутального парня охотнее, чем на девушек. Но я был насквозь, до последнего периферийного нерва, пьян, а Жданов, надравшись не меньше, был так великолепен в своём шалопайстве… И я не только глядел! Стоило ему обратиться в мою сторону в каком-нибудь беззастенчивом ракурсе, в каком-нибудь потрясающе гибком, играющем мускулами, телодвижении, как я и сам, тут же бодро подтягиваясь, выставлял на обозрение себя. Ощущения колоссальные. «Да, ладно! Просто – капитальная альфа-особь, а я не привык быть на вторых ролях. Чем я плох?» - я не был ни врачом, ни психологом и, не зацикливаясь на одиозных терминах и анализе этой визуальной игры, утопал в разгульном женском верещании, под шумок, контролируя впечатления Андрея.

Потом, он сидел напротив, в широком кресле, обвитый полотенцем, и молчал, скосив взгляд в хрустальную толщу тяжелого бокала.
- Ромочка, поцелуемся?
- Марусь, Рома совсем спит. Давай, ко мне, м-м? – мяукнул Андрей, оторвавшись от созерцания коньячных блёсток.


Распустив, уложенные на макушке тугим кольцом, влажные медные волосы, переступив через раскинутые ступни Жданова, одна из которых безмятежно полуобвинтила мою щиколотку, Марина послушно устроилась у него на коленях.

Я уютнее втопил себя в кожаные подушки кресла. И, как ни старался прикрывать ресницы, как ни кусал губы, все равно мне виделся сон. Одуряющий и доводящий до легкого удушья из-за прилива… жизненных сил.. Растекающийся флюидами в воздухе и солнечными зайчиками по воде. Опрокидывающий моральные барьеры, которые ещё утром заставляли считать себя непреодолимыми.
Этот «тест на единение» разделил мою жизнь на два промежутка. Тот, в котором ещё не было Андрея, спрессовался в серый, однородный объем, в нём всё и навсегда стало прошедшим. Зато, нечаянно доставшееся мне, настоящее, захлёстывая бурным вниманием друга, играло вспышками наших настроений, добивалось, подчиняло, не принимало отговорок, расставляло по столикам и полкам маленькие подарки и стремительно накапливало новое общее прошлое.

Он почти нигде один не показывался, и хмурился, если меня ухитрялись вытащить куда-то без него. Замечу, что подпускать к себе дружбу и любовь ближе, чем на выстрел – не в моих правилах.
Но, повторюсь, надо было видеть Андреевы глаза, когда они глядели в мои, медленно наливаясь сиротской грустью. Умеет он это делать... Я не выдерживал, прощал неусыпный надзор и постепенно растерял все компании, с которыми и раньше-то расставался с лёгкой душой, зная, что их место мгновенно займут другие.

А моих, как я считал, чрезвычайно милых девчонок, потеснили патентованные модели от «Zimaletto», расписанные в контрактах
начиная с длины и цвета волос, вплоть до меры превосходства над остальными смертными. В конце рабочего дня, они, подкатывая за мной в том самом Audi, поджидали у выхода. Тонированные стекла автомобиля плавно уходили вниз, открывая две пары холодных, чуть скучающих голубых очей на пол-лица и самодовольную ждановскую выправку. Андрей запускал двигатель. Коллеги, как по команде, сворачивали шеи, разгадывая мой дорогой и сердитый эскорт.

Прошло полгода, кареглазый тиран заявил, что ему надоело
и перетянул меня на работу в фирму Ждановых-Воропаевых.
Я как раз угодил к дефолту. Несколько сгинувших банков едва не угробили семейное дело Андрея. Родители вздохнули надо мной, как над ещё одним жизненным испытанием, и позволили купить акции разоряющегося предприятия. На это ушли валютные сбережения с продажи наследственной иногородней недвижимости. До контрольного пакета не хватило сущего мизера. Мизера, по меркам моего нового, биологически снобистского окружения. Но ажиотажного инвестиционного тендера не наблюдалось, и я-то видел, как Жданов обрадовался и такой поддержке, Пуская в ход, где - старые коммерческие связи, где – свою убойную контактность, я, свежеиспеченным акционером, бегал, нагруженный делами, с каталогами «Zimaletto» и предложениями о ломовых бонусах и рассрочках. Андрей бросался мне на шею, за любой мало-мальски успешный договор на реализацию продукции. И чихать я хотел на Воропаева-младшего! Ходи, резонёрствуй, сколько влезет, а мы со Ждановым нашли друг друга! Я, поначалу, нарадоваться не мог, какая из нас получилась команда - пробивная, довольно успешная, может, самая слаженная на свете.
Меня увлекал Андрюхин стиль работы. Там, где его отец гордился тем, что «урезает затраты и спит спокойно», подчиняясь цели выживания, сын упрямо вкладывал силы в развитие и, случалось, поднимал доходы. И да, да – не в последнюю очередь мои. Я восхищался его степенной логикой, феноменально замешанной на горячем, авантюрном характере. Но жизненный опыт я презирал уже меньше, чем Андрей. Поэтому иной раз напоминал о российских реалиях, когда он, принимая решения, усердствуя, пережимал педали. Он яростно посылал меня и моё мнение, а через каких-нибудь полчаса вышагивал по курилке, обрушивая на меня обоснования авангардных экспериментов. Бывали и накладки - само собой, Я не злорадствовал. Рядом с ним злорадство исчезало из обычного набора моих эмоций. Ни тени зависти, нет-нет, да набегавшей в каком угодно приятельстве, ни минуты соблазна припрятать, приберечь для себя хоть небольшой кусочек везения. Везение ощущалось, как везение, только если в него можно было вовлечь Андрея. Он и не сомневался в моём обожании и очевидной преданности, рассчитывая на меня, по полной. Мы с ним просто шагу ступить сами по себе уже не могли. Разучились жить один без второго – и всё. Переночевав по домам, летели на работу, как пацаны к,

URL
2010-03-02 в 22:46 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
прерванной на обед, войнушке. А то, и вправду устраивали дружеские потасовки с шутливыми тычками и, заходящейся хохотом, щекоткой.
У меня разрослось такое хозяйское чувство к Жданову, что
приходилось заставлять себя помнить: всё не так просто, у нашего безоговорочного единодушия есть денежный эквивалент, есть,
прежде всего, интересы бизнеса… Но о выгодах и пользе нашего «тандема» упорно не думалось. В голову лезло другое.

Лезло без спроса. Вламываясь, прямо в длиннющем – до пят - пальто от «Fendi», в самые потайные уголки нашей дружбы, вальяжно дымя сигаретой, сквозь долгопалую кисть, и беззлобно цыкая на мои писклявые протесты.
Однажды я сдался, сел поговорить твёрдо, по-мужски, под бутылочку «Мартини». И заглянул ужасной истине в глаза.
- На самом деле - любит он тебя. Не, ты не просёк. Тебя любит - он.
- Ну, уж так и любит? – я окинул легкомысленным взором
дрогнувшие стены и зазмеившийся трещинами потолок,- Доказательства?
- А? А-аа!! Парнишка из узкой прослойки московских миллионеров, забыв про рентабельность, берёт тебя, практически с тротуара, в подшефные, липнет, как к родному… о! о! видал? видал – как взглядом тебя вылизывает! А ты ждёшь доказательств? До-ка-за-тельств! Какие там, у любви доказательства?... Ждёшь их? Нет или да?
- Вот так, значит? Потрясно. Золотой молодёжи подавай причуды… Но мне, как говорится, соскочить – только подпоясаться, подобру-поздорову и от греха подальше…

Я, с билетом в кулаке, уже миновал паспортный контроль и рамку металлоискателя, когда репродуктор, вздохнув, гулко и чувственно проинформировал на двух языках:
- Attention, please. Вылет задерживается: ты сам давно запал на Андрея.
-Другими словами, ты - не едешь? Да, что за тормоза, в конце-то концов? Ром? Пьяный, что ли? Ты же не был во Франции? Не был?
А? – Жданов взял горстку миндальных орешков с квадратного блюдца и, по одному закидывая их в рот, непонимающе захрумкал.
Я безучастно кивнул, помешивая соломинкой, давно уже растаявшие в мартини, льдинки. Он жарко затараторил о том, что октябрьская Неделя моды – это святое, что я рискую проворонить Кензо, надумавшего в ближайший год удалиться на пенсию. Рассказывал, что видел Эйфелеву башню и зеленые парижские сады из окон карденовского офиса и, что мне тоже не обойтись без вояжа в дизайн-бюро легендарного Пьера – отца лицензионной индустрии. (Громоздкий пошивочный парк доставлял немалую головную боль фирме. Андрей носился с мечтами сократить его, где-нибудь в светлом будущем, а права на производство сбывать в регионы и за границу. Я слушал не переча. Но, подхихикивал, ядовито просчитывая, в какую копеечку встанет предпродажная раскрутка гордого италианизированного лейбла «Zimaletto», прежде, чем мы на нём озолотимся).

Андрей поглаживал моё оцепеневшее плечо. Артериальная веточка на тыльной стороне его ладони красиво вздулась под, съехавшим на неё, браслетом и латинским циферблатом механических «Картье». Жданов, как обычно, настаивал на своём. Он уговаривал, и в воображении оживал круговорот дежурных картинок незнаемого, заждавшегося меня, Парижа: крылья Мулен Руж унесли из феерии Nouvelle Revue прямиком на островок Сите. Крутанули над вереницами химер и крышей Собора. Где-то, ближе к Елисейским полям, у набережной, волной качнуло баржу, и на палубе показалась добродушная физиономия дедушки Ришара. Потом, снова взлетели пёстрые, сбегающие уступами и лесенками, склоны Монмартра, а с них меня утянуло к стеклу и геометрии небоскрёбов Дефанс - полыбиться в объектив, сидя на приступочке «Большого пальца»…

Но ни виртуальным полётом над «городом-мечтой», ни десятком выдохов-вдохов, ни кое-какими отрывочными сведениями о проявлениях паранойи, внутренний голос переубедить не удалось:
- Андрюш… - мягко начал я. Он потупился, – Я… еду, еду. Ну, конечно же, я с тобой…
- У нас в номере будет плазменная панель и камин!
«И больше там не будет ни-че-го! Никогда! Нигде! Не будет, не будет!– уступал я, отстукивая зароки ладонью по чёрной стеклянной стойке бара, - Запомнил, Малиновский!» Мальчик, ловко управлявшийся с кофемашиной, несколько раз глянул в мою сторону. Коротко и профессионально корректно. Я сдвинул с него, застеклённый от внешнего мира, взор, и, соскользнув с высокого стульчика, поплелся к ближайшему, резвящемуся на танцполе, кружку девчонок. Вытянул кого-то из дымной свистопляски оглушающих звуков и лазерных лучей и, ощущая себя чуть не по уши зажатым в джинсы, рассерженно уцепился за женственные изгибы. Скотская мысль о возможности тайных, порочных, прямо-таки пещерных отношений парочки матереющих натуралов всё-таки пронырнула и примитивно возбудила.
Париж был совсем некстати, я понятия не имел, как буду выкручиваться и, как остановлю убыстряющееся сближение. Даже примерно не знал.





Удивляться нечему. Я был таким, нетронутым жизнью, ослом! Почти таким, как и сейчас…

Наорал на Шурочку. У неё теперь «стрелять» неудобно. Пойти купить новую пачку? Неохота, блин. Надо было утром две брать. Две? А дым из ушей не повалит? Поэкономить лёгкие до вечера, что ли? Пожалуй. Хотя пара последних сигарет улетучилась как-то мимо ощущений. Хм. Но воспоминания успели подобраться к… Э-э? О! Доминик!



Доминик. Доминик… Она деликатно подбрасывала наживки про гибкую систему оплаты в её мультибрендовом шоу-руме, бесхитростно воспринимая меня и «Zimaletto» всерьёз. Ни разу не поглядела ни на часы, ни на дверь спальни и, поскольку не знала даже кириллицы, общалась со мной на английском... С таким же успехом она могла кокетничать и на суахили. Я бы всё равно остался в её one-bedroom suite. Ради Андрюшки, который даже не вздремнул прошедшей ночью. Извертевшись на своей кровати, он, оберегая мой сон, тихо поднимался, ослепительно полуголый выходил в крохотный зимний сад и маячок тлеющего табака мерцал между тёмными очертаниями фикусов и кипарисов в терракотовых кадках. Потом Андрей возвращался в комнату и его шаги замирали на белом, мохнатом ромбе ковра.
«О-ох! Давайте-ка, все, куда подальше! К чертям, на хуй эту блядскую дружбу! Ну? Ну! Да хочу я! Хочу! Ты подойдешь или нет!!! Хрен ли торчишь, мёрзнешь на сквозняке и уставился такими глазищами?!» - рычал я, утыкаясь лицом в пуховую гору подушек, кусая её и, изо всех сил, посапывая в тишине...

…Умилил я Доминик своим французским. Коротая вечера у неё, я дотянул-таки до закрытия той Недели с моим словарным запасом. За три выматывающие ночи, ещё и усовершенствовав его азы. Но она находила, что признания на моём родном языке звучали гораздо искреннее. Женское сердце не одурачишь – я действительно вкладывал в них всю, сладко засевшую во мне, нежность…


К утру я возвращался в наш номер и совершенно не расстраивался,
когда, следом за мной, туда заваливался Жданов. Зевающий и небритый. Ни слова объяснений. А к чему? Нас устраивала и даже будоражила такая недоговорённость. Было так понятно, от чего
мы убегаем и, что держим при себе. Тонюсенькие иголочки мимоходных касаний, прокалывали, прихватывали и стягивали какими-то очень заметными нитями. Улыбочки, шуточки подразумевали: «Оно и лучше, что всё, как всегда… Повременим? Угу? А там видно будет».
Мы заказывали завтрак, потом – тихий час до двух. Я просыпался, поглядывал на постель Андрея и, бесшумно потягиваясь, припоминал свои сны. Но скоро замечал: нет, он уже просто лежит с закрытыми глазами. Я все-таки будил его? Наверно, тем, что он больше не слышал моего мерного, сонного дыхания.

- Минуточку! – плещась под душем, откликался на скучающий ждановский голос за дверью. А, через пару часов, спрыснув кожу «Calvin Klein Be», я, расфуфыренный в новомодном, невыносимо подозрительном стиле «допустимая толика женственности» (под вполне традиционным «верхом» - белый шифон полурасстегнутой рубашки, сквозь который просвечивает грудь), со всеми зималеттовскими «олигархами» отправлялся посмотреть, чего там новенького на перфомансах гуру и королей кутюра…

Ко времени заключительного гала-шоу я как-то подустал от регулярной красивой жизни.
- …долго шёл?... телефон в шкафу, в кармане пальто остался… Что-что? С открытыми плечами? О-о? Ну сегодня тебя снова уведут?... Да, ревную... Мы? Уже готовы… Не опоздаем… Сейчас, сейчас выдвигаемся. Не волнуйся, Кирюш…
«Мужик и – точка. Только вот хорош, змей, и шарма до фига и больше, – я понаблюдал за тем, как Андрей, облачённый в благопристойную тройку, ожесточенно возится с двойным «виндзором». Меня он не замечал и, пока наряжался, казалось, сверялся с чьим-то особо придирчивым и значимым для него, мнением, - Да он же ни о чём ни сном ни духом! А я-то… Я-то, было, совсем очумел со страшной силой… Утри рот! Это ж надо! Влюбился Жданов в Малиновского… Звучит, как начало политического анекдота! Смотри, раньше за такое…»
День потускнел. Стало зверски паскудно, смешно и стыдно за всё, что так нежданно-негаданно заявило о себе и запросилось наружу. Я поторчал перед большим, в пол, зеркалом: «Завтра же укорочу волосы!» - и ринулся переодеваться из своих, чуть ли не в обтяг, брюк и узкого пиджака. Куда-то в угол кувыркнулись и новые клубные Барбато. Плюнув, и, подумав, какая, к лешему, разница, в чём я сегодня как следует напьюсь, схватил с вешалки дерзостно «гангстерский», но, посвободнее струящийся вдоль тела, костюмчик в полосочку.
-Заче-ем?! – огорчился Жданов, - Классно же было! Да и причесон твой к этому не клеится…
Он достал из кармана тоненькую расческу, припомадил на косой пробор, «а-ля латинский возлюбленный», мою, что ни делай, падающую на глаза, чёлку и пальцами заузил бачки:
- Нуу! Первый красавец! Теперь всё, как надо.
«А, кто его знает? – виновато расцвёл я в тепле его взгляда, оценивающего итоговую картинку, - Вдруг, все-таки, правда… погорячился с переодеванием?» Андрей всё не отходил и с глубокой серьёзностью решал, отвечаю ли я жёстким критериям очарования, и будет ли он безгранично горд за свою, - если бы! если бы совсем полную! - собственность. При этом его глаза продолжали светиться ни в чём не замешанной верностью. Моё истошное желание повернуться и с облегчением приблизиться к ним губами вовремя остановил колючий стук каблучков в прихожей.
Маргарита и Кира возникли перед нами как два возраста Коко Шанель. Впрочем, в платьице Киры ощущалась не эта бессмертная

URL
2010-03-02 в 22:47 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
великосветская архаика, а, скорее, необарокко убиенного Версаче.
Просто чудо! Деваться было некуда. Дело обстояло именно так - его «сочетание несочетаемого» без проблем соединяло в пару золотую шнуровку в экстремальном вырезе чёрного шёлка на спине
и Андрюхину буржуазную сдержанность. И соединяло так неоспоримо, что вслед за мыслями о немереном успехе, угодившем под дурную пулю не то мафиозного заказа, не то взбесившегося любовника, на меня снова навалились отрицательные переживания. Одно дело – догадываться, что Андрея кто-то там берет на себя по ночам. Мне это только на руку - чем бы дитя ни тешилось – лишь бы вот прямо сейчас не впадать в горячку, не произносить, несозревших, неготовых слов и не принимать решений, после которых, наверняка, всё пойдёт неправильно. Другое – сталкиваться нос к носу с безжалостно-красивым созданием возле него, созданием с тоненькими пальчиками и стройными ногами, и невольно встречать в штыки каждое движение этих пальчиков и ног в сторону Жданова. Нужно было немедленно договариваться со своими чувствами, которые чуть, что - наладились зашкаливать то в плюс, то в минус.
Дамы, между тем, ждали восхищения и одобрений. Я выдал им обязательную программу. Андрей не сказал ни слова, но из-за плеча Маргариты вперился в меня так, словно почувствовал обделённым себя или обиделся на то, что я не загрустил, глядя на умопомрачительную Киру рядом с ним. Но я, с досады, уже не мог отвечать на нюансы игры и отвернулся, предоставив девушке обследовать его карманы на наличие в них платочка, визитных карточек, освежителя дыхания и, для чего-то, калькулятора. Вспомнив о том, что у нас со Ждановым обычно сыплется из всех карманов вслед за ключами и зажигалками, я порадовался за его ненадёванный, целомудренный, во всех отношениях, наряд, и погрузился в блиц-психотерапию.
Я представил Киру. Вот, стоит она перед Андреем и протягивает
к нему руки для объятий. Его почти не видно за просторными рукавами кириного халатика. Жемчужно-платиновый шёлк собрался на её спине в частые шелестящие складочки. Девушка неподвижна. Она ждёт. А Андрюха, отступив на шаг, опускается на широкую постель и совсем исчезает из моего поля зрения... Так… Ну что… Что там… Пересилив смущение, к кровати приближаюсь я и тут замечаю, что Кира – никакая не Кира, а всего лишь лёгкое полотнище изящно задрапированного полога. За ним, резко в глаза - стихия распростёртого тела… Столбняк, не столбняк, но колени трясутся. Я подсаживаюсь на краешек и понимаю: тот, кто так близко, вовсе не против моего появления. Вот только кто? Я еще не собрался с духом рассмотреть. Ведь мне нужно, чтобы там был лишь один человек и, чтобы это был Андрей…
…Коротенькая зарисовка дрогнула и размылась.
Я на секунду зажмурился в испуге - сообразил, что даже мысленно не годится делать из живого существа неодушевлённую мануфактуру, и бегом возвратил Киру в плоть и кровь.
(Наверно, я сделал это слишком наспех и без, присущей Кире, тщательности, потому что ночью видение воспроизвели мои сны,
добавив эпизод кошмара – занавес упал мне на голову и
я долго задыхался в шелках, выпутываясь из волнистых рюшей и сборчатых ламбрекенов).


Меня не шокировало количество живых знаменитостей экрана и узнаваемых представителей деловой элиты. Хотя их было столько,
насколько хватало охоты крутить головой. Мне трудно было сосредотачиваться на них без риска упасть с седьмого неба - Андрей по-прежнему рядом и я выиграл уйму времени! Мы разгадали друг друга. Он и я. Мы точно, обязательно будем ждать. А пока так приятно забавляться необычными, сводящими с ума размышлениями на тему, что же меня волнует на самом деле: то, что потом сказали бы друг другу мы, или то, что подумал бы кто-то. Правда, смотря на то, как мы с ним выставляли на весь мир полное взаимопонимание, о нас уже можно было подумать, что угодно. …Глаза, отыскивающие в толпе, и словечки, не доходящие до толпы, вызывающе не рассчитанные на неё дразнящими нотками и косвенными знаками…

Высокая галерея замка… Открытая, наполненная запахом каменной сырости, после внезапного парижского ливня. Мягкие, стелющиеся побеги плюща и неяркие узоры осеннего цветника у подножия стены. Головокружительное земное притяжение и уверенность, что не прыгнешь никогда… Точно, никогда? Это, как и любое «никогда» - понятие с подвохом. Оно вызывало недоверие и желание поспорить.



Утром Париж закончился.
…Ближе к Москве мы постепенно вошли в беспросветные тучи домашнего неба. Посадочная полоса была расчищена, а на кровлях, на желтой листве деревьев и газонной траве лежал неуверенный,
октябрьский снежок.
Город встретил обычными утренними заторами в центр. Машина такси, увозящая Ждановых, некоторое время втискивалась то в крайний левый, то в средний ряд, прокладывая дорогу и моему водителю, но, пробившись к МКАДу, вырулила вправо и встроилась в очередь на развилку. «Сомневаюсь, что Волоколамское свободнее», - подумал я и ещё около получаса любовался многочисленными габаритными огнями на
«ладах» и «мерседесах» с, забрызганными дорожной слякотью, цифрами номерных знаков.

Сумки, таможни, Кира, подхватившая меня под локоть цепкими пальчиками, едва я собрался занять своё кресло в самолёте.
В игривом тоне её просьбы слышалась заведомая уверенность в невозможности отказа: «Ромочка, зайка, а ты не мог бы…» Дня три назад девочка сделалась какой-то другой. Такой обострённо эмоциональной и лицо её так истомно-женственно похудело. Ну, я и уступил ей место около Андрея. Он, остановившийся у меня за спиной, смолчал. Он тоже стал другим. Каким и должен был быть.

Впрочем, с Кирой всё было в порядке. Как-никак, Париж и почти девятнадцать.

Дальше случился перелёт в соседстве с Кристиной, развлекавшей меня выходом из «трёхмерности человеческой сферы сознания в открытое информационное поле на высотах тибетских монастырей» и четыре, «Волги»... Две – для пятерых
Воропаевых, одна – для Ждановых и одна – для меня, посторонней
личности, направляющейся по своему, постороннему адресу.
Немудрено, в сущности, что вместе со знакомой, как похмелье, промозглой Москвой, на меня нахлынули мысли.

Мысли о том, как всё, что только вчера было так соблазнительно просто, сейчас так и уплывает из рук и вряд ли доживёт до зимы, растаяв вместе с этим преждевременным снегом. Я как-то сник. Возможно, во мне говорило раздражение хмурой понедельничной автотолчеи, но оно говорило. И говорило всего лишь о пережитом «курортным» романе, который в будничную жизнь вписывался не более, чем те загорелые оптимисты, красовавшиеся на рекламных щитах, по обочинам, словно райские птицы в пасмурном, заснеженном березняке.
Я провернул ручку тугого стеклоподъёмника и закурил. С возвращением. Нормально. Надо будет всё разложить по местам. В этом времени и пространстве.

URL
2010-03-02 в 22:47 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Алло.
- Ром...
- А?
- Ром, скажи, что это - шутка...
- В смысле?
- Ты женишься?
- Конечно, Андрюш... Первого июня.
- И ты не хочешь поговорить со мной... объяснить, что случилось?
- Андрей... Жданов, я тебя... не понимаю.
- Хм? Ну, нет, так - нет.



Шура!!! Шура!!! ...Шурочка, сигаретку мне... Пожалуйста!
«Господи! Жданов – ты самый настоящий телефонный террорист!
Что, что происходит?!»

Круги по кабинету меняются на диагонали из угла в угол. Остерегаясь смотреть в сторону выхода, я заставляю себя остановиться у окна, и, до боли в фалангах, стискиваю край подоконника.

«Ну, беги, беги, выясняй. А вдруг, да на этот раз... Вдруг, это,
как раз, то, чего ты добиваешься... Беги. Утешь. Подари ему слиток серебра на стол. В виде коккер-спаниеля с селезнем в пасти. Нет, лучше, с тапками! В зубах принеси. Дай ему все, что попросит. Только бы он попросил! Только бы попросил, пока ты – это прежний Ромка! Иначе, тебе придется уйти. Отовсюду. Отовсюду, где другой ты, ему не будешь нужен. Вот какая штука. А это - чересчур».

- Пожалуйста, Роман Дмитрич... Но у меня «Вог» ментол… Я сбегаю за «Парламентом»?

- А? Да… прошу вас… Вы не сердИтесь на меня…

«Чересчур? Но и ход был неслабый. Но, если совсем не врать – это
был шаг отчаяния. Зла ты, конечно, никому не желал. Ты, вот так вот, просто был убежден, что ради него - все средства хороши. Да, да, да - ты на него чуточку давишь. Капельку выкручиваешь ему руки. Немножко подставляешь несчастную девчонку. И остановить это уже не можешь. Нельзя останавливать. Остановить, значит, бросить всё и уйти. А ты не уйдешь. Ты не знаешь, как, но не уйдёшь. Потому что, если честно - уйти тебе некуда. Ты даже думать не будешь, что для тебя лучше: Андрей или...»

- Ваши сигареты, Роман Дмитрич.

«…Ну, и где бы ты был без него? Соберись. Ты ещё все вытянешь, все поправишь. И, главное, запомнишь, ты хорошенько запомнишь, чего он тебе стоил, и стоит, и будет стоить. Кстати, чем платить думаешь? Ты уже почти все отдал, а он ещё не твой. Плата – время. А у тебя совершенно не остается времени».

Роман Дмитрич, вы слышите? У вас сотовый сигналит. Батарейка села. Поставить на зарядку?
- Благодарю.

Сотовый... Да уж... Последний Армагеддон приключился из-за, аккумулятора, сдохшего на подлёте к Домодедово. Я не смог отрапортовать из аэропорта, после благополучной посадки, в спешке, не вспомнив, что в цивилизации остались еще и таксофоны. Да, что там - рядовая командировка - слетал на открытие регионального бутика. За полтора дня раз пятнадцать доложился с места события и сразу - в Зималетто, пред темныя очи. Андрей вместо «здрассьте» рявкнул, как маньяк от информации. Будто, эти мои три часа в небе, он сидел на необитаемом острове и вглядывался в безответную мглу горизонта. И на обед утащил, даже не подумав, об извинениях!

А вот сейчас, он, по-моему, хотел мне сказать что-то… Ладно, часок пережду и, если сам не проявится, зайду, разузнаю, в чем дело.


Выдерживаю. два часа:
- Шурочка, мне нужен второй экземпляр сегодняшнего отчета. Мне показалось, у Андрей Палыча назрели вопросы...
- Я подготовлю. Секундочку, Роман Дмитрич. Но Андрей Палыча нет.
- Он, что – в цехах? Вышивальная машина? Опять? Недели не проработала?
Она не знает, а сотовый Андрея ни в какую не откликается. Домашний автоответчик с полминуты все не рискует послать меня и расшаркивается в эвфемизмах. Похоже, можно начинать волноваться. Не за вышивку, понятное дело. Захватив, из папок на столе, какую-то ерунду для вида, несусь в президентскую приемную. Клочкова корчит зеркальцу гримаски, водя помадой по губам.
- Викуня! Начальство у себя?
- Иди к Тропинкиной. Я у Киры кофе пила. Без понятия, куда он делся.
- Лапуль, я тебя не узнаю. И что же мы скажем Кире?

Как говорится: "Лучше бы на твоем месте была наша реклама"

Откинувшись в креслице, выстукивая кончиками ногтей о бруствер ресепшена, Тропинкина вещает шеренге моделей, и, зажатой между ухом и плечиком, трубке, нечто про опоздания и жесткий кастинг.
- Мария! Детка, где президент? Я знаю, что вы знаете! Пусть, самую страшную, но – правду.
- Так, это самое... А! Он заболел.
- Как это - заболел? Чем?!
- Ой! Такой зелёный был. И весь, прямо, задыхался.
- Зелёный? А это был Андрей Палыч? Вы... точно видели?
- Точно! Часа два назад. Может, он уже дома?
"Обожаю оптимисток"
- Он ничего не сказал?
- «Зималетто» без меня не пропадет». Кондиционер не предел выставил и - вот, мобилку позабыл. Я выключила и хотела Кире Юрьне отдать... Роман Дмитрич! Роман Дмитрич!...

Натягиваю на бегу куртку и отмахиваюсь от вопросов всполошившейся Кривенцовой, летящих в шахту, вслед, за уносящей меня, кабиной лифта. Какой-то умник, в пустом гараже, «задвинул» мою «Тойоту»! Потапкин с минуту изображает непричастность, пока я, чертыхаясь, с размаху, не ударяю каблуком о скат, ни в чем не повинной, «Шкоды». Чугунным пальцем охранник тычет в клавиатуру телефона. А на голос сигнализации уже спешит неостроумный чудила с автопейджером в кулаке:

- Э, э, козёл, чего борзеешь, а? – отогнав машину, он сознательно лезет на рожон, игнорируя бритоголового стража, напрямую отвечающего за «объект номер 2» в охранном реестре, и, уже остро набычившегося, в направлении вице-президентской персоны, - Чего? Так сильно спешишь? А? А?

URL
2010-03-02 в 22:48 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
- *** на! – вылетает из окна моего родного «Лэнд Крузера» и тонет в визгливом чаду резиновой гари из-под колёс и забойном техно «No Good» Prodigy. Я вырываюсь из тауэра «Zimaletto».
Ёксель, Жданов! Пока тебя разыщешь - потеряешь лицо!

Километр динамики - и меня затягивает в знакомую пробку. Месяцев восемь назад я привык терпеливо зависать в ней, отвечая на звонки Андрея, который, порой, оказывался неподалёку. Мы съезжались, где-нибудь, возле приметного просвета в потоке машин, и, раздражая нетерпеливых проныр, упорно держались друг друга, весь остаток пути.

И сейчас, моя, готовая к приему, трубка, как обычно, елозит по консоли, между сидениями. Ждановская сиротка жмётся рядом, в надежде, что хозяин вот-вот объявится, позвонит, не на её, так на мой номер. Позвонит и станет понятно, не напрасно ли мы с ней дёргаемся сквозь непролазный центр, и не уготовано ли нам нервное ожидание Андрея, в компании с его пустой квартирой.


Уж, если говорить о сиротках, родных у меня, в Москве - никого. Родители полтора года, как сменили городские блага на жизнь в небольшом коттеджном посёлке. Симпатичный двухэтажный домик под зеленой металлочерепицей, на, усыпанных шишками, исполосованных сосновыми корнями, холмистых неудобьях. В нем по мне скучает широкая тахта с зеркальной спинкой и порыжевшие хвойные иглы на стекле мансардного окна. Но ежедневно мотаться на работу из Подмосковья, пусть даже очень ближнего - не моё. Ещё и поэтому я долго не мог отважиться на ремонт, с перепланировкой квартиры, пока Жданов не предложил перебиться с этой морокой у него.
Да, именно восемь месяцев назад…
Я поселяюсь у Андрея, пожертвовавшего мне домашний кабинет. Комнату с письменным столом, белокожим диваном, стеллажом, уставленным аккуратной радужкой переплётов и широким окном, укрытым неожиданно лиловыми, вертикальными лентами жалюзи.
Мой переезд в рабочий угол не нарушает привычек его хозяина. Никаких дел на дом он не таскает, хотя, случается, конечно, лежа на просторной, пустынной кровати, раскрывает на ней ноутбук и просматривает почту или сетевые ресурсы «Зималетто», время от времени подзывая в спальню меня и, демонстрируя столбцы диаграмм, когда те выстраиваются в, круто возрастающей, гамме

Чаще, по вечерам, мы закатываемся в какой-нибудь нецентровой, неприхотливый клуб. В такой, где на фэйс-контроле не пасётся человек Шестиковой, а, значит, нет необходимости держать двери под постоянным вниманием, ожидая, что она свалится буквально с потолка. И свалится в тот миг, когда с высоких барных табуретов, в руки к жениху её близкой подруги срывается орава девчонок, жаждущих ласк и взаимопонимания на один вечер. (Вообще-то, Лена тоже… ничего себе. Мы, по очереди, пробовали прокатить с ней ту оголтелую порнуху, которую она инкриминирует Жданову у себя, в жёлтых статейках. Но с нами она предпочитает только бизнес и ничего личного. Слабую женщину легко понять: на ревнивой натуре Киры и невероятной востребованности Андрея (всюду, куда его ни приведи), зарабатывает она, дай бог. И попытки Жданова торговаться с Шестиковой из-за её гонораров, только расширяют географию увеселительных мест, все дальше, к Окружной дороге).

Зато, когда наше безотказное, бесхитростное веселье удается отжать до упора, к себе мы вползаем уже под утро. Стелить в кабинете - нет сил, и мы синхронно отключаемся на ждановском ложе, не раздеваясь, и, не успевая долететь затылками до шёлковых наволочек.

Днём, из мусорных корзин, в президентском крыле, торчат опустошенные голубые ёмкости «Акваминерале». Дома, на ужин, нас встречает какая-нибудь «фуа гра», в вакуумных корытцах, и досуг, проходящий в сидении с банкой пива перед телевизором и застревании наших пальцев в, одном на двоих, пакетике чипсов. Минут двадцать – и Андрей засыпает под стрельбу и погони.

Однажды, подушке он предпочитает мой бок. Обвивает, как змей, и спит, заняв почти весь небольшой диван в гостиной. Я выключаю фильм о беспросветных проблемах российских "авторитетов". Отгораживаюсь от дружеского сопения наушниками и выбираю драйв первого попавшегося музТВ. Осторожно снимаю с Андрея очки.

На, обращённом к экрану, лице вспышки оранжевых тропиков латино сменяются вампирской бледностью готики. Любая моя попытка отсесть подальше, в угол дивана, заканчивается тем, что спящие руки уютнее уминают под себя "подушку".

Минуту-другую, я, на минимально-допустимом расстоянии, изучаю невообразимый хаос в себе, позволяя импульсам трепета пронизывать меня по произвольным траекториям. Андрей зябко передергивается, ищет щекой на бедре место поудобнее...

Канонам совершенства его лицо не отвечает, но ни у одной спящей модели я не видел такого кроткого выражения, как у Жданова. Пленительного и, завораживающего душу, беззащитностью уснувшего зверя…
Надо только один момент учитывать – эта его «кротость» означает, что он уснул на самом деле. Не притворяясь, и без затей. И не понял, что уснул на коленях у меня... А, когда поймёт, запросто, дико сунет мне кулачищем под дых и добавит затылком - под зубы, если я сейчас, разгребая густые, тяжелые волосы, смешно растрепавшиеся острыми прядками-рожками, запрокину его голову, склонюсь, и только попробую... Нет, только попробую! ...потихоньку приласкать, забрать губами губы… Пройтись трассирующими поцелуями от ресниц до гладкой кожи, округло выстилающей развитые грудные мышцы... Проползти по кушетке вдоль... К нему. В его, обхватившие меня, руки. Дрожа, и, стараясь не царапнуть его перегретым металлом пряжки... Только попробую улечься в его объятия, хрипнув на ухо: «Не’хрен! Не отпущу», и ткнуться животом в живот... Раз, второй, третий... Ещё, ещё... Пока Андрей не скрутит, пока пополам не переломит и не разделается уже со мной…
«Приехали!!! Стой!» Ладонь, перед тем, как растолкать, пригревшегося Жданова, неохотно тормозит у полоски светлой плоти на его талии, и одергивает завернувшуюся сорочку. Я так и бужу его, обнимающего меня – пусть знает! – и думаю, тоже, при случае, "заснуть", безнаказанно перебирая губами у него под крылышком.

На следующий вечер, он звонит и кричит, сквозь грохот танцпола, что ночует у Киры.
"Уже было! – переправляю тарелку с его порцией в холодильник, - Год, и три, и пять, и, сколько угодно, лет назад – тема та же».

Я лениво и, лишь потому, что – пора, начинаю ужинать. Нет! Жданов, я – идиот? Я что, не понял, зачем я здесь? В этом городе немало женщин, которые только и ждут, когда я явлюсь к ним «с вещами»! Это было не так и сложно – врубиться, что этого ты-то, как раз, и не хотел. Поэтому, я здесь? А, Жданов? Да я мог бы пожить и у Леры… Но я выбрал тебя! Всерьёз и надолго. А ты уезжаешь к своей… Хочешь сказать, я мешаю? И я же теперь, как дурак, чувствую себя зажившимся гостем, от которого сбежали хозяева!

Светящееся, притемнённое множеством коробочек и баночек – мои

URL
2010-03-02 в 22:48 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
сегодняшние старания – нутро холодильника не скрывает одинокую,
прозрачную слезу поллитровки… Это я ещё подумаю… Нёбо обжигают ледяные пузырьки минеральной воды.


Да, именно восемь месяцев назад…
Я поселяюсь у Андрея, пожертвовавшего мне домашний кабинет. Комнату с письменным столом, белокожим диваном, стеллажом, уставленным аккуратной радужкой переплётов и широким окном, укрытым неожиданно лиловыми, вертикальными лентами жалюзи.
Мой переезд в рабочий угол не нарушает привычек его хозяина. Никаких дел на дом он не таскает, хотя, случается, конечно, лежа на просторной, пустынной кровати, раскрывает на ней ноутбук и просматривает почту или сетевые ресурсы «Зималетто», время от времени подзывая в спальню меня и, демонстрируя столбцы диаграмм, когда те выстраиваются в, круто возрастающей, гамме

Чаще, по вечерам, мы закатываемся в какой-нибудь нецентровой, неприхотливый клуб. В такой, где на фэйс-контроле не пасётся человек Шестиковой, а, значит, нет необходимости держать двери под постоянным вниманием, ожидая, что она свалится буквально с потолка. И свалится в тот миг, когда с высоких барных табуретов, в руки к жениху её близкой подруги срывается орава девчонок, жаждущих ласк и взаимопонимания на один вечер. (Вообще-то, Лена тоже… ничего себе. Мы, по очереди, пробовали прокатить с ней ту оголтелую порнуху, которую она инкриминирует Жданову у себя, в жёлтых статейках. Но с нами она предпочитает только бизнес и ничего личного. Слабую женщину легко понять: на ревнивой натуре Киры и невероятной востребованности Андрея (всюду, куда его ни приведи), зарабатывает она, дай бог. И попытки Жданова торговаться с Шестиковой из-за её гонораров, только расширяют географию увеселительных мест, все дальше, к Окружной дороге).

Зато, когда наше безотказное, бесхитростное веселье удается отжать до упора, к себе мы вползаем уже под утро. Стелить в кабинете - нет сил, и мы синхронно отключаемся на ждановском ложе, не раздеваясь, и, не успевая долететь затылками до шёлковых наволочек.

Днём, из мусорных корзин, в президентском крыле, торчат опустошенные голубые ёмкости «Акваминерале». Дома, на ужин, нас встречает какая-нибудь «фуа гра», в вакуумных корытцах, и досуг, проходящий в сидении с банкой пива перед телевизором и застревании наших пальцев в, одном на двоих, пакетике чипсов. Минут двадцать – и Андрей засыпает под стрельбу и погони.

Однажды, подушке он предпочитает мой бок. Обвивает, как змей, и спит, заняв почти весь небольшой диван в гостиной. Я выключаю фильм о беспросветных проблемах российских "авторитетов". Отгораживаюсь от дружеского сопения наушниками и выбираю драйв первого попавшегося музТВ. Осторожно снимаю с Андрея очки.

На, обращённом к экрану, лице вспышки оранжевых тропиков латино сменяются вампирской бледностью готики. Любая моя попытка отсесть подальше, в угол дивана, заканчивается тем, что спящие руки уютнее уминают под себя "подушку".

Минуту-другую, я, на минимально-допустимом расстоянии, изучаю невообразимый хаос в себе, позволяя импульсам трепета пронизывать меня по произвольным траекториям. Андрей зябко передергивается, ищет щекой на бедре место поудобнее...

Канонам совершенства его лицо не отвечает, но ни у одной спящей модели я не видел такого кроткого выражения, как у Жданова. Пленительного и, завораживающего душу, беззащитностью уснувшего зверя…
Надо только один момент учитывать – эта его «кротость» означает, что он уснул на самом деле. Не притворяясь, и без затей. И не понял, что уснул на коленях у меня... А, когда поймёт, запросто, дико сунет мне кулачищем под дых и добавит затылком - под зубы, если я сейчас, разгребая густые, тяжелые волосы, смешно растрепавшиеся острыми прядками-рожками, запрокину его голову, склонюсь, и только попробую... Нет, только попробую! ...потихоньку приласкать, забрать губами губы… Пройтись трассирующими поцелуями от ресниц до гладкой кожи, округло выстилающей развитые грудные мышцы... Проползти по кушетке вдоль... К нему. В его, обхватившие меня, руки. Дрожа, и, стараясь не царапнуть его перегретым металлом пряжки... Только попробую улечься в его объятия, хрипнув на ухо: «Не’хрен! Не отпущу», и ткнуться животом в живот... Раз, второй, третий... Ещё, ещё... Пока Андрей не скрутит, пока пополам не переломит и не разделается уже со мной…
«Приехали!!! Стой!» Ладонь, перед тем, как растолкать, пригревшегося Жданова, неохотно тормозит у полоски светлой плоти на его талии, и одергивает завернувшуюся сорочку. Я так и бужу его, обнимающего меня – пусть знает! – и думаю, тоже, при случае, "заснуть", безнаказанно перебирая губами у него под крылышком.

На следующий вечер, он звонит и кричит, сквозь грохот танцпола, что ночует у Киры.
"Уже было! – переправляю тарелку с его порцией в холодильник, - Год, и три, и пять, и, сколько угодно, лет назад – тема та же».

Я лениво и, лишь потому, что – пора, начинаю ужинать. Нет! Жданов, я – идиот? Я что, не понял, зачем я здесь? В этом городе немало женщин, которые только и ждут, когда я явлюсь к ним «с вещами»! Это было не так и сложно – врубиться, что этого ты-то, как раз, и не хотел. Поэтому, я здесь? А, Жданов? Да я мог бы пожить и у Леры… Но я выбрал тебя! Всерьёз и надолго. А ты уезжаешь к своей… Хочешь сказать, я мешаю? И я же теперь, как дурак, чувствую себя зажившимся гостем, от которого сбежали хозяева!

Светящееся, притемнённое множеством коробочек и баночек – мои
сегодняшние старания – нутро холодильника не скрывает одинокую,
прозрачную слезу поллитровки… Это я ещё подумаю… Нёбо обжигают ледяные пузырьки минеральной воды.


Семь лет. На глазах у всего честного народа. Семь лет, наполненных предельно не дружеской привязанностью и влюблённостью, тлеющей ревностью, огнем ссор и теплом примирений, безобидной вседозволенностью и раздолбайством. С одним негласным уговором – не начинать. Семь лет уверенности, что проживём так и дальше.

Но в этом году за нами, как будто захлопнулось прежнее состояние
вытолкнув из многолетнего уюта мнимой дружбы в открытую невозможность бесконечно противиться себе.

Срыв за срывом. Вымученные потуги держать дистанцию
хотя бы на людях и, при всём том, упёртая молчанка или, повисшие
в воздухе, недомолвки, слова откровенности, отважно прорвавшие оборону, и, дружно осмеянные нами на полпути…

Странные два месяца мы провели бок обок. Андрей позвал - я и не сомневался, что мое согласие станет знаковым. Всё само собой разумеется, и мы все решим, просто взглянув

URL
2010-03-02 в 22:49 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
друг на друга. Неужели, он устроил мне «испытательный срок», а я провалил его? Неужели управлять событиями должен был я?



Я ничего не предпринимаю, ни на что не решаюсь и не рискую, потому что, будь оно всё проклято, он первый ведет себя так же! Я, как умею, даю ему туманные шансы. Но, если он вчера просыпается у меня на руках и, уходя от момента, отправляется досыпать к себе? Нуу… Я тоже боюсь бросаться, очертя голову. Вот и сижу, кукую по ночам в его квартире, после звонков, таких, как сегодня, внушая его мебели, что существовать в растрёпанных чувствах дальше не могу.

Я сплю в его рубашке…
Ничего не вижу, кроме его глаз, накрытых моей тенью. Глядя так, словно потерял в них последнюю радость, кончаю в него, с глухим, коротким вскриком. И просыпаюсь, как от удара, в необитаемой, пустой темноте. Нехотя мирюсь с невозможностью возвращения в прервавшийся сон, одну за другой курю на балконе, и, чуть ли не с утра, в свою очередь, бегу к туевой хуче моделек продемонстрировать и доказать Жданову как мне всё зашибись.
Поигрываю ключами от его «Порше». Надавливаю кнопочку
на брелоке. «Кайенн» откликается в гараже и пейджер вибрирует
в моей ладони бодрым подтверждением.
Этим утром, Жданов зачем-то, прямо за завтраком хватив виски, за руль сесть не решается. На работу его доставляю я, на своей машине.
«Завтра он прибудет туда на Кириной. А домой… если домой, конечно... Домой поедет на такси... Глупо было надеяться, что он откажется поехать с ней? Глупо было ждать?»

Я разгуливаю с телефоном по его квартире, мерно вышагивая, под мысли о сотне гостеприимных местечек, где мне не откажут ни днём, ни ночью, стоит позвонить в первое, на выбор... Но, просто закон – я никуда не звоню. И не еду. Потому что Жданова нет, и он о моем отсутствии не узнает. Домой он вернётся только завтра... На такси!!! Вот завтра и позвоню.
Под одним потолком, мы с Андреем снова собираемся на третьи сутки, когда я прибываю от Валеры Изотовой. Изумрудно-полынное эзотерическое око взирает с этикетки "La Fee Hypno" , то ли разделяя, то ли объединяя безвольные тела на креслах, по обе стороны от него, в тянущей меланхолии какой-то смутной измены.

Утром Жданов стоит рядом и тащит из-под моей головы подушку:

- Ромка! Восемь часов дня! И чего ты всегда просыпаешься не вовремя?

В моей квартире, наконец, кроме коммуникаций, перегородок и паркета, появляется бытовая техника и межкомнатные двери.
Начинаю собираться восвояси.

- Потерпел бы, пока под ключ сдадут, Малина... - горячий запах кофе и корицы растекается в воздухе и трепещет в ноздрях, завернувшего в кухню, Андрея. Это невыносимо - опять, забыл халат в спальне и выскочил из душа чуть ли не нагишом! Сам бы ты потерпел! А? Дружок! Знаешь, что… Определишься - скажешь!

Кладёт мне на плечи руку – влажно тяжёлую, омытую вкусными мускусными ароматами - отбирает у меня ломтик пережаренного хлеба и, с хрустом, надкусывает возле самого уха. Он, конечно же, забавляясь, дразнит меня, ясно давая понять, что знает: будет, как он захочет. Ему надо лишь захотеть...

Озлобленно чиркнув ножом поперек раскаленного тефлонового диска, выныриваю из-под обжигающей руки и сбрасываю полукружья шипящей глазуньи в тарелки. Баста!
Хорош! Хватит с меня этой, ничего не стоящей ему, нежности!

- Малина, ключи пока оставь себе. Мало ли... Запылишься там... \
Андрей накликал - пылиться пришлось. Караваны узбекского шелка, обернувшиеся на таможне контрабандой и миллионными потерями, завели фирму в зыбучие пески кабальных кредитов и фиктивных закладных мифической Никамоде. Целая стая неудач окружила нас еще осенью.
Не помню, где я был в тот сентябрьский день, когда Жданов принял на секретарскую должность Катю Пушкарёву. Я влетел к нему, с поздравлениями - в его приёмной меня сразила грудь и талия нового делопроизводителя. Они были такими, как, если бы я сам выбирал.
- А, да... Там Вика Клочкова... - замялся Андрей и вытянул из-под меня прозрачную файловую папку, - Посмотри это.
Я пересел с его стола на диван и пробежался по строчкам блестящего, сногсшибательного, прямо-таки стенобитного резюме.
- Екатерина Валерьевна Пушкарёва... Место рождения ***ский военный округ? Так... так... Функционально... Но ты же взял Вику. Зачем тебе ещё одна? Где фото? Красивая?
- О, боже! Ромка! Ты там хоть половину прочёл?
- И всё-таки? С интимом, без интима?
Приложив палец к губам, Андрей кивнул в сторону двери, в глубине кабинета. Я рывком распахнул её...
Воплощение представлений об аскетичных "синих чулках", выцветших старых девах и радикальных дореволюционных феминистках заставило меня потерять дар речи на пороге душного,
маленького чуланчика. В нем прервалась тотальная зачистка площадки под кабинет.
Разглядывая двадцатитрёхлетнюю девицу, я с трудом подавлял невежливое удивление, спотыкавшееся о бесформенный, несовместимый с жизнью, утиль с круглыми воротничками,
служивший ей одеждой, и круглые же линзы допотопных айболитовских очков на, убивающе постном, лице. Хорошенькая,
нечего сказать.
В голове не укладывалось, что средой, сохранившей этот ледниковый реликт, был мой МГУ. Ещё одной загадкой был огрызок веника в руках девушки. Неужели она раздобыла такой в «Зималетто»? Или все-таки прибыла на нём верхом?
В ответ на мой однозначный скепсис, Жданов горячо оправдывался рекомендациями банка «Ллойд-Морис», до небес превознёсшего уровень знаний и деловые качества своего недавнего сотрудника.
- Малиновский, эта Клава...
- Катя.
- ...эта Катя одна стоит нашего финансового и планово-аналитического отдела, вместе взятых. А заодно, и совета директоров.

И в самом деле, Пушкарёва, пристроившись в бывшей подсобке
президентского кабинета, вскоре превратила её в плацдарм, откуда без устали влияла на события, час от часу накапливая силы, вторгаясь на новые территории и, под знаменем "служения", отучая Андрея соображать самостоятельно. Я спохватился поздно. Тревога глухо и настороженно скоблила душу, пока я не раскусил притязания "крепкого профессионала". Друг поинтересовался, спятил ли я, назвав его секретаршу рейдером. Я съязвил, напомнив, на чей баланс он уже успел "добровольно" перегрузить активы предприятия.
Андрей подпрыгнул с кресла:

- Надоело! Что ты мелешь! Ты что, вчера родился? Коллекция провалилась, банкиры грозят судом - а президент компании копается в абсурдных подозрениях! На кого я мог открыть Никамоду? На кого?! Я Пушкарёву еле уговорил.

URL
2010-03-02 в 22:49 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
- Ну ты даёшь! - всплеснул руками я, - Ничего себе, "уговорил"! Да ей такое счастье привалило! Пушкаревская «Никамода» заглотила нас вместе с пуговицами!

- А ты не знаешь, что это - только на бумаге! Катя - надежный человек! Кстати, о пуговицах! Забыл, какой откат она могла получить за договор с Краевичем? Я ей до-ве-ря-ю! Безоговорочно! А моё доверие дорогого стоит! Не...

- Не меньше ста тысяч баксов от Ай-Ти-Коллекшн! - прервал я его браваду, - Пушкарёва умеет ходы просчитывать! Учись! Купила она тебя, малыш, на деньги Кравича. Сыграла на чужие и получила Зималетто це-ли-ком. Следующего троянского коня она инвестирует в твой пакет акций! Помяни моё слово, этот оборотень дотянется, в итоге, до твоей власти и заявит права на тебя самого.

- Бред! - рубанул Жданов.

- Бред - твои бесконечные расписки под займы для Никамоды!

- Но Ллойд-Моррис деньги дает только под мою подпись! Да и
то – по прежним Катиным связям.

- Жданов! «По Катиным», «по связям», - передразнил я, - а попадаешь – ты! Весь в кредитах, покемон зималеттовский! Прокручивает их - ее Зорькин. Ллойд-Моррис, вместе с этой спевшейся парочкой, гребет под себя компанию твоими же расписками.

- Вообще трындец! Давай, еще про "мировую закулису" толкни и угрозу национализации "Zimaletto"...

Несколько минут Жданов смотрел сквозь меня. И, вдруг очнулся, как от мгновенного ощущения догадки, словно доискавшись до червоточины:
- Таак... - он опустился в кресло и рассеянно обмяк в нём, - И, что теперь?
Собирайся, Палыч. Едем. Пожуем, пообщаемся предметно

Лифт выпустил нас в цокольный этаж и, с мягким гулом, ушел по чьему-то вызову. А мы, с любопытством, остановились.

Нашим вниманием завладел новый, сверкающий глубоким черным лаком, «Infiniti» QX 56, въехавший под своды зималеттовского гаража. Автомобиль картинно завернул к машинке Киры, водительская дверь приоткрылась и из недр внушительного джипа, как таракан из хлебницы, показался Зорькин. Он обежал массивный капот, стряхнул соринку с лобового стекла, из-под которого уставились круглые ободки Катерининых очков, подпирающие края трикотажной клумбы на голове, и подал своей даме щупленькую лапку.

- О... эй!... а?... - с губ обомлевшего Жданова сорвалось что-то среднее между смехом и негодующим возгласом, - Рома, что это... это что?

- Ну... чтобы не соврать, все те же сто-сто десять штатовских тысяч, плюс копейки - Автокаско, проценты по кредиту, 98-й овёс на 300 лошадей... Монстр, а не тачка, скажи?

- Это не штатовские!!! Это зималеттовские тысячи!!! – воздух
загудел предстартовой дрожью NASAвского шаттла.

- У тю-тю-тю-тю... - я заломил ему локти за спину и оттащил звереющего Андрея за колонну, - Тем более, думай прежде, чем кулаки распускать - полировочку повредишь!
В ресторане "Апрельский каприз" на нас с порога повеяло приветливым интерьером: мебель и стены - размытые, весенние краски. Хрупкие, прозрачные льдинки бокалов вокруг горшочков с первоцветами на столах.
Но, рядом с беззаботно расслабляющимися людьми, так и бросалось в глаза, на кого стал похож Андрей, до предела измотанный участью наследника неустойчивого бизнеса – управляться со всем на свете. С прибылями и потерями. С корпоративными и семейными интересами и интригами.
С отсутствующим видом, он повторил мой заказ, угрюмо отбросив меню. Я, из-под ресниц, смотрел и смотрел на тёплый треугольничек кожи, в расстёгнутом вороте графитово-синей рубашки, вздыхал
и, пригубливая ароматное, рдеющее переливчатым светом, Шатонеф, никак не мог подступиться к мутным дрязгам, и озвучить готовый приговор.

Я знал, прекрасно знал, что делаю. Мне не было жаль Пушкарёву.
Но и её прилизанная головка, по-черепашьи выглядывающая из коры пронафталиненной затрапезы, вовремя прочувствовала, чего надо добиваться от жизни, улыбнувшейся ей Андреевыми бедами с
«Никамодой».
Внешне, следуя правилам работы в команде, "помощница" с ходу
подключалась к "быстрым" решениям начальника, при этом, о возможных проблемах, упоминая как-то отвлеченно и в сторону. А, наблюдая ждановские промахи, она, казалось, ставила для себя некие пометки.
Улавливая приближение этой прямоходящей змейки, движущейся на неприкрытые волны тепла, я понимал, что бить придётся на опережение и без осечки. Мне вспомнился наш Ярослав, едва не
поплатившийся реноме, в попытке избавиться от Катерины, как от внутреннего конкурента. Но Ветров просто наивно работал на Александра и за карьерой шёл слишком уж в лобовую. А я не сомневался, что в женщинах смыслю больше, чем бывший финансовый директор «Зималетто».
Ошеломлённо убедившись, что особа, вышагивающая по офису с чем-то, вроде обувных шнурков, в блёклых, мышиных косицах, пасует перед абсолютным обаянием шефа, я, второпях, решил поставить эту ловушку или, для начала, хоть как-то отвести чутьё смышлёного
хищника.
На предложение проконтролировать экспансию вредной сущности, приволокнувшись за Пушкаревой, Жданов хорошо посмотрел вслед
официанточке, просеменившей мимо нашего столика, и обречённо, на одном дыхании, втянул в себя тёмно-гранатовую жидкость. Несколько капель розоватым потёком сползли на дно с края его бокала...
Отдавать друга на форменное осквернение не хотелось. Да не то слово! С тяжёлым сердцем и легкомысленными шуточками уговаривал я Андрея.

- Малиновский, охуел?! На что толкаешь! У меня на железо во рту – стойкая импотенция! И, вообще, я устал! Э… как его? «…хочешь, я понесу чемоданы, а ты понесешь меня?» И… и… Понимаешь... Пушкарёва - это... это, что-то за рамками женщины, если не человека. Давай-ка, сам, а? Попытайся? Ты же лишён моральных, этических и политических принципов...

- Но эстетически, ух, как принципиален, - я с вызовом, быстро осмотрел окружающих, и с удовольствием вернул внимание
Андрею, - Не-е... отправлять меня к ней негуманно – у меня зрение стопроцентное.

- Во-от! Ромка, на неё глядеть больно.
- Снимешь очки.
- С неё?
- И с неё.
- А-ага. Так и сделаю. Дальше что?
- Дальше снимешь с неё...
- Малина! Не за столом! Как подумаю... - Андрей схватился за горло, как в преддверии подступающей дурноты.
- Ого! Воображение! Ты справишься. Найдешь, кого представить на месте Пушкарёвой, и что ей наплести.
- Да не смогу я! Ей не наплетёшь. У Катьки есть мозги, и она ими думает!
- Ой, я тебя умоляю! Здесь она - полный ноль. О! Вижу плюсик! Жданов, ты, когда последний раз был первым? И - обращал внимание? - у неё грудь… - я оттянул лацканы пиджака, - Сэкс эпил номер... э... номер четыре. Ну, что, не заинтересовал?
- Идти в потаскушки?
- Ну в о-очень дорогие потаскушки, Палыч! Премиум-класс! Эх,
мне б налички… - хлопнув себя по нагрудному карману, я зажмурился в шутливой мечтательности, - А то ведь ты у нас теперь по зубам только Пушкарёвой и крутому дяде Зорькину, на паркетном внедорожнике.

Андрей дернул скулой.

- Понимаю, Жданчик, понимаю! Кристальная совесть - это прекрасно. Поэтому, иди к Катрин! Принеси назад страшные деньги, которые, между прочим, тебе народ доверил.

Мы помолчали, пока нам подавали горячее и наполняли фужеры.

- Вот, значит, как… Каналья ты, Ромка! Про свои денежки напомнил… Прав. Дружба дружбой... Ладно. Принято! Я отработаю! Отдам. До ко-пей-ки!

- Отличный ресторан, - я размазал малиновый соус по перепелиной грудке и, разрушив красивый островок гарнира, пригвоздил к ней половинку клубники сверкающими зубцами вилки, - Согласись,
русская кухня - одна из лучших. Как ты считаешь, если я, прямо здесь и сейчас, тебе врежу - нас сюда больше не пустят? А впрочем, не врежу, я, ведь, сволочь, предпочитаю лишний раз пожрать. Ничего, пройдет время, и я на тебя посмотрю, когда тебе захочется всего-навсего придушить нашу красотку.

- О-о-ох... Дай, мне сообразить...

URL
2010-03-02 в 22:50 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Я, в твёрдом молчании, листнул квитанцию счета, глянул на итоговую
колонку цифр, и мне вдруг почудилась серая кожа секретарши Жданова, его губы, скользящие по этому, извлеченному из слоев мрачного тряпья, пергаменту, и сама Пушкарёва, вымогающая ласки… Меня передернуло от утробного отвращения, и я, опасаясь за выпитое и съеденное на ужин, задул воображаемую свечку.

Андрей смотрел, делая мне свои «глаза», а я, видя, как он соглашается, десятый раз за вечер пытался уговорить себя, что отпетая сука – это, кто угодно, только не Роман Малиновский.
Ромка?...
У меня слабость к этим звукам на устах Жданова.
Долгий, пристальный взгляд разбудил его и, щурясь спросонок, он принюхивается к горячим призывам, доносящимся из кухни.



Я склоняюсь над ним и моя лёгкая коньячная прелюдия к застолью частично отвлекает его обоняние.
- Каким ветром?
Коротко выдыхаю послевкусие «Remy Martin»:
- Улавливаешь? - прикладывая ладонь к его лбу, - Лекарство привёз.
- Лекарство... - улыбается и трётся закрытыми веками о мои пальцы, - А в квартиру как попал?
Я подаю ключи:
- Вот. Возвращаю.
Он встаёт с дивана и, мягко отодвинув меня, идёт к ванной, на ходу закатывая рукава. Подумав, я опускаю обратно в карман звякнувшую связку и следую за Андреем:

- Ты бы предупреждал, что ли... А то - захожу к президенту поговорить о насущном, то есть за сегодняшний отчёт и - здрассьте!- загадочное исчезновение главы Зималетто. Я - туда, я - сюда. Женсовет - в курилке, Милко - в цейтноте, Клочкова - не в курсе, то, сё и никто - ничего. Спасибо Тропинкиной, это из ее показаний я понял, что – все, кранты, допрыгались, у тебя – инфаркт! А ты у меня симулянт, значит? Андрей, ну, что опять?

Под шум воды он что-то бубнит в ответ, растягивая щёки зубной щёткой и жестикулируя баллончиком пасты моему отражению в зеркале. Боком, стараясь не коснуться, обходит меня в дверном проёме и направляется к столу.

Оставив допрос, ношусь от духовки к холодильнику, окружая Андрея тарелками, салатницами и бокалами. Стоило мне взглянуть на бледное, с, чуть приоткрывшимися во сне, губами, лицо, и я, как водится, тут же взял всю вину на себя и теперь спешу хоть как-то загладить ее неумолкающей болтовней о чепухе, приключившейся в офисе. Жданов ломтиком хлеба расчищает в гарнире кривые дорожки и, скорее всего, не слышит мой чрезмерно доброжелательный щебет. Тронув кончики пальцев его левой руки, негромко зову:
- Андрюш?

Поджимает пальцы в кулак, скребнув ногтями по столешнице.

Я достаю бутылку из шкафчика:
- По коньячку, Палыч? Способствует.

- ...

-А где у нас рюмки, ну те, беленькие?

- Беленькие...

- Ау, Ждано-ов! - не зная, как уже растормошить его, заглядывая в лицо, выпускаю к Андрею самую неотразимую улыбку, - Давай, спускайся ужина-ать! Дать вилочку?

Он втягивает шею и ёжится.
- А да-да, всё очень вкусно... - отвечает собеседнику-невидимке напротив.

- Где "вкусно", Андрей? - я беру его за плечи, разворачивая к себе на сорок пять градусов.

- Ромка, устрицы из ресторана с тремя мишленовскими звёздами в сравнение с твоей... - он указывает на мой кулинарный креатив, - Как ты сказал?

На память приходит какой-то настырный рекламный слоган:
- Форель норвежских фьордов. Радужная.

- Они - ничто.

- Налегай! Ну? Нормалёк?

Неохотно кивает:
- Путём. Все путём, Малина,.. Переживаю... презентация завтра… - он не успевает отвернуться, и я, усаживаясь за стол, пытаясь спрятать глаза на коньячном донышке, медленно и, почти до кромки, наполняю рюмки. Завинчиваю крышечку и "меняю" тему:
- Все думаю…

Андрей подносит к губам лососево-розовый ломтик.

- …где мальчишник устроить - у себя или кабак арендовать?

Он проглатывает непрожёванный кусок, хватает свой коньяк, расплескав на пальцы, и мгновенно стукает о стол пустым стопариком:
- Ром, если со стриптизом, - морщится и облизывается, раскусив дольку лимона, - то, советую, в неформальной обстановке. В клубах, сам понимаешь, навалом сплетников.

Оп-па! Вот так! Отговаривать меня никто не собирается. Задетый этим, пытаясь сохранить выдержку и осмыслить позиции, несу невесть, что:

- Со стриптизом? Ну, и в чем кайф? Чего ты не видал в этих стриптизёршах? Тёлки, как тёлки. Но на трахнуться не разведешь и за каждый шаг баблосы отстёгивай. А вот здесь у тебя, - выкладываю его мобильный на стол и выбиваю сигарету из непочатой пачки, - вполне профпригодные ляльки. Твой телефон ими за-бит. Избавляют рачительных бизнесменов от стресса самым приятным способом. Скинем показ - и куча моделей к твоим услугам. Ну? Как тебе?

- Мне? Мне еще коньяку, - успевший выпить грамм сто, Андрей "разморозился" и посмуглел. Он, откинувшись на стуле, и, сплетя в замке на затылке, голые до локтей, руки растекается в своей коронной улыбочке, - Ромка, да гениально, чё там. А я и так, без стриптиза, согласен.

- Согласен? - отдёргиваю еще одну кнопку на планке ворота, выдуваю в потолок колечко дыма, - Ну, так я тебе всё устрою. А пока - твоё здоровье, Андре, душа моя!

- А, вот это - неправильно. Пора, пора уже выпить за... - глоток искристо-медовой жидкости, - за... твою невесту.

В меня впивается такой пагубный взгляд, с такой интимной поволокой, откровения которой не понял бы только дебил. Приглашающие, горячие глаза... Кажется, в них зажигают те самые strip-girls. Вот, зачем он это делает? Или это коньяк? Не по-ни-ма-ю. Не-а. Нужно быть самым распоследним оптимистом, чтобы понять.

Допивать переходим в кабинет, на диван.

Раскрыв красочный альбом с нашей новой коллекцией, Жданов рассуждает о предполагаемых завтрашних продажах и покупателях. Я, рядом с ним, старательно пялюсь в глянцевый разворот - на летние композиции летящего шифона с цветочными принтами, на, подчеркнуто округлые, силиконовые формы, сверкающие автобронзантами в вырезах минималистской лайкры.
И понемногу начинаю сходить с ума от ощущения дома, близости Андрея и, ушедшей в свободное плавание, нежности. Но он уже спокоен и упорно не видит моё колено, почти прижатое к его ноге. Сидит, тесно окружённый пухлыми подушками. "Повалить, утопить его в них… А? - сладостно проносится в голове, - Ромка, Ромка, не время для гордости... И сразу будет так хорошо, так легко… Как раньше… Как никогда…»

-Хочешь, оставайся, - бегло взглядывает на меня и перелистывает страницу.
О, господи!!! Опять! - "хочешь"! Хочу ли я! А сам? Что ж я вот так вот взял да остался?
Тихонько включаю сотовый в кармане. Тут же следует звонок.
Incoming Valeria. Кто бы сомневался. Андрей индифферентно затягивается никотином и косится на бутылку с широкоплечим кентавром, вздыбленным над остатками спиртного. Со всей радостью, на которую способен сейчас, приветствую Леру. Но он, как ни в чем ни бывало, покуривает, уставившись на кончик сигареты. Так! Всё! Марш, отсюда! На хер, я вообще примчался, как сестра милосердия?!

-Ты, где? Отлично. Подбери меня. Я - у Жданова.

URL
2010-03-02 в 22:50 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Поднимаюсь с дивана и, пока расписываю, какими дворами и тротуарами объехать пробки, так и сыплю в трубку «солнышками», «лапоньками» и «мурзиньками».
Андрей молча идёт за мной до двери и подает руку на прощание.
- Ну, я погнал, Андрюха. Давай, не кисни. И, чтоб завтра был
лучше всех! - оживленно заторопившись и, чуть ли не под нос ему, тыча телефоном, с Изотовой в окошке.
"Переигрываешь, Ромио", - читается в кривой ухмылочке и небрежном кивке.

Давно - несколько секунд назад - надо было отпустить его ладонь. Нет, не рвануть на себя, хватая губами его рот, проклиная и умоляя… а разжать пальцы, подмигнуть приветливо и беззаботно удалиться.
Сумочек у Изотовой не меньше тысячи.
Кажется, с одной и той же, два раза подряд, я ее никогда и не видел. Так, что где-то за пятьдесят уверенно могу поручиться. Ещё утром, в каком-то свибловском бутике, ей приглянулась та, за которой мы сейчас едем в направлении лериного дома. Брать нужно было, не раздумывая и сразу.
- Это - стопроцентно мой вариант.
Угораздило её не переложить кредитку из вчерашнего ридикюля
в сегодняшний! И наличных с собой оказалось в обрез, и, такая досада, на работе ни копейки, ни у кого не удалось одолжить.
- Валер, сколько? - решительно пытаюсь выкупить себя. Я всего лишь рассчитывал прокатиться на изотовском «Subaru» до первого, к моему дому, поворота и пересесть на такси.
- Не скажу. Ты сам посмотришь и оценишь,
Это означает "дорого" и дорого настолько, что меня не отпустят, не отблагодарив за материальную помощь.
- Что ты делал у Жданова?
- Посидели... Выпили за здоровье невесты, - ее карие глаза беспокойно перебегают с меня на, затянувший паузу, светофор, - Приглашение вручил.
Когда жениха удается хоть так вовлечь в предсвадебные заботы,
ему прощается многое. Я могу уставиться в окно и пораскинуть,
как буду отучать от себя Леру, как уйду, и как сумею и сумею ли безобидно свести на нет эту наиполнейшую муть с семейной жизнью.

«Точка невозврата» - поворот налево от ВВЦ - остается позади,
Изотова выруливает в сторону Ботанического сада, и моя натужная улыбка пересекается с лериной хозяйской распорядительностью:
- Ром, пора решать с путешествием. Подумай о Кипре, а?


08 ЯНВАРЯ 2006 г.

- Шура! Вы не можете справиться самостоятельно? Не дергая меня?!
Эти спецификации ещё позавчера ждали в плановом! Где заявки из регионов?! Мне до завтра нужно кучу дел провернуть, а вы... Вы передали моё заявление президенту?!
- Роман... Дмитрич...
- Нет?! Немедленно подготовьте и - к нему! Всё. Работайте!

Облаяв Шурочку, бестолково хватаюсь за десяток проблем, которые нельзя отложить до лучших времен и, тем более, нельзя оставить на попечение Жданова. Я догадываюсь, что за день и с тремя из них не управиться. Не успеть и за месяц... От них не отойдёшь. Они требуют меня ежедневно. А контроль над стыковкой радужных показателей «Zimaletto» и реальных цифр нашей хозяйки – «Никамоды» - вообще вилы! Александр этот...
Сдается мне, Воропаев, что-то нарыл, если потребовал собрать внеочередной совет... Йессс!!! Совет! Ну как я мог забыть о нем?! Андрей не подпишет! Нет! Ни за что! Во время совета, судебных тяжб и адвокатов? Не отпустит - и переживать не о чем!
Можно успокоиться и начинать думать, где добывать пристойный шёлк и стрейч-атлас для новой коллекции. И, желательно, за бесплатно. Денег только-только. Андрею не обойтись без меня! Я нужен ему! Он остановит. Он уже, наверняка, извелся. Сейчас ворвётся и заставит съесть эту глупую бумажку и за папу и за такую-то маму!

Заплаканная Кривенцова топчется на пороге и выдавливает что-то про "зайти" и "к А... ...ндрей Па... ...а ...лычу".
Сам позвонить не мог, и разборка состоится на его территории?
Но я смущен не меньше, поэтому принимаю его установку "президент-подчиненный", и, под ее прикрытием, отправляюсь мириться с моим сокровищем.
Крепко дымящаяся чашка и, сверкнувшие из-под двояковогнутых стекол, глаза Пушкаревой. Екатерина переставляет с подноса на президентский стол прозрачный кубик-сахарницу и блюдечко с ломтиками лимона.
- Можно? - буркнув "день добрый", неспешно прохожу и опускаюсь на стул под бенджаменовским фикусом возле окна.
- Садись сюда, - ткнув перед собой пальцем, простуженным голосом приказывает Жданов и продолжает вдумчиво следить за, утопающим в кофе, душистым лимонным диском.
Я пересаживаюсь. Андрей придвигает горячий напиток мне:
- Хочешь?
Мы, наконец, поднимаем глаза друг на друга. Оценив наше взаимно вопросительное молчание, Пушкарёва разворачивается к двери своего кабинетика, а я, не отпуская взгляда Андрея, возвращаю предложенное, рискнув немного поломаться:
- Спасибо. Уже. Андрей, срочные дела...
-Торопишься... - коротко скривившись, надевает очки. Линзы чуть увеличивают сумрак бессонной ночи под глазами.
- Катя, где заявление Романа? - игра в гляделки продолжается, пока его ладонь не заполучает требуемый листок, - Вы можете идти, Катюша.
Он кладёт бумагу между нами:
-Что же так с бухты-барахты? Кхм... - покашливает раз-другой. Отстукивая по столешнице, авторучка в его пальцах веретеном накручивает что-то невидимое.
- Устал. Сорвалось где-то.
- И сил никаких потерпеть, пока веревка на шее ослабнет, пока вздохнём? - перо, секунду помедлив, решительно покидает колпачок.
- Андрей, за семь лет я ни разу...
- И я!! Момент ты выбрал подходящий... - металлическое острие нацеливается на слово "Прошу"
- Андрей...
- Что?
- Андрей? Ты подпишешь?...
- Как я могу отказать?
- ...
- Отчаливай в свой отпуск! - росчерк, наперерез моему прошению и - в несколько ударов, число и год, - Проветрись. Заслужил!
- Тогда всё?
- Угу.
- Я пойду?
- Иди.

Я понял, Жданов. Меня давно нет. Есть только ты и мы.
Мы отличная пара, Жданов! Нам все легко. Зимой и летом. Мы знаем, чего хотим. Мы дружим всерьёз, с головой. И даже с сердцем. Или только с сердцем? А с головой не дружим? Жданов, тогда это - любовь! Что скажешь? Иди на фиг? Опять? Ну и пойду!
Пойду! Потому что я есть. Есть. Есть я, а кроме тебя – ещё шесть миллиардов людей, которые чудесно без Андрея Палыча обходятся!
Ты для них – всего-навсего лишняя информация! Вот и отвалю туда,
где тебя, как и всякую информацию, можно просто стереть!
Как это я ещё сто лет назад не додумался!
и вправду сто лет не отдыхал, довольствуясь командировками на пару с Андреем. Несколько раз в год, по пять-шесть дней вперемешку с работой. Где-нибудь на родном или заграничном побережье или вблизи горнолыжных маршрутов.

От первого, что пришло в голову – каникулы в родительском доме - я отказался,

URL
2010-03-02 в 22:51 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
представив, как заглянут отец и мама в глаза сыну, убитому отказом мужчины, и неспособному доказательно соврать.
Я послушался туроператора и полмесяца провел на Кипре.
Прогуливался по столице. Забредал в мастерские и сувенирные лавки, дремавшие на улочках, стиснутых крепостными валами старого города. В маленьких тавернах потягивал местные вина, сердито пытаясь прервать воспоминания о взгляде, умолявшем опрокинуть кофе на "...две недели очередного отпуска, начиная с 09.01.06", о позолоченной стали пера и черном корпусе "паркера" в нетвёрдой руке и о, пославших, в итоге, на все четыре стороны, размашистых инициалах.

Дней через семь, перебравшись в Пафос, в смесь живой роскоши синих заливов и окаменелых останков древних мозаик, я почувствовал себя странником, в наивных поисках затерянного рая, нечаянно удалившимся в пустыню. Я понял, как прочно и привычно счастлив был там, откуда надумал изгнать себя и, как невозможно втолкнуться в безмятежность, прижиться в покое, в котором неприкаянно, иногда, по целым дням, молчал и только официанты, помогавшие разобраться в загадочных названиях, слышали мой английский.

На горячих полуночных дискотеках мне было весело, но по-прежнему скверно. Смешавшись с народом на танцполе, окруженный, захваченный чужой радостью, я знакомился с девушками, на каждом шагу подстерегавшими блеском белозубых улыбок из-под средиземноморского загара. И до утра, как будто всё тот же, волокита-Ромка не помнил, как твёрдо не хочет и не захочет втянуться в существование без Андрея.

Днём же, на не жарком, по-зимнему, пляже, подтащив шезлонг к самой кромке воды, я полулежал, прикрыв ладонью глаза от солнца, и видел летящий снег. Медленно сползали к губам посмуглевшие пальцы, вобравшие кожей соленые... морские брызги, и я снова ловил себя на сожалении, что, как школьник, наперекор и глупо сорвался, хлопнул дверью, совсем не умея держать зла на человека, из-за которого ничего не смогу поменять в своей жизни. Сейчас он был далеко и не мешал прощать его, неизвестно, за что, и думать о возвращении ко всему, измеренному годами, согретому перевиданным, перепробованным вместе.
Андрею под тридцать, мне - тридцать второй и уже точно никогда нам не выпадет такая дружба, которой я вдруг решил сказать: "больше не могу".

Горячий, чистый песок струился из кулака, словно из клепсидры, отсчитывающей часы отбывания на свободе и подчинения душевному равновесию, а море глянцево-ультрамариновое, зовущее, распаляющее жажду и убегающее сквозь пальцы, подкатывалось к ногам влажной негой прибоя.
Нет, мне точно не нужен был рай. Я ещё пожить мечтал.

07 января 2006 г.

- …marry Christma-аs, Андрей Па-алыч, дорого-ой наш, ляжете - не забудьте причесаться, а гребешок спрятать под подушку! – Амура на дорожку перечисляет, собравшейся в холле, галдящей стае моих гостей способы рождественских гаданий на любовь.
Ощупью выбираюсь из кровати, где провел часа полтора. Бесславно продрых, не расстегнув ремня, уткнувшись одной стороной в надушенную макушку брюнетки из нашей бухгалтерии, другой – в колени и сопящий носик брюнетки из андреева органайзера.
Оставляю девушек досматривать сладкие вещие сны. Ухо припадает
к лакированному клёну дверного полотна. Похоже, Андрей взял на себя мои заботы и весь корпоратив напутствуется искренними, сердечными «досвиданьями» до самого лифта. Пока Жданов - на лестничной площадке, успеваю протереть глаза и умыться. В полутемной гостиной негромко звучит оркестровка хита «Уматурман». Видео-фоном на, светящемся со стены, экране мелькают картинки, бежит строка караоке. Репертуар - по-видимому, выбор Тропинкиной. Вчитываюсь в текст. Мне становится весело. Микрофон в кольце моих пальцев усиливает хрипотцу спросонья в такт вихляниям плеч и бедер:

Ночь. Луны овал лица провалится с небес.
В окно уставится. Останется смотреть,
Что в твоём сердце всё же нет свободных мест.
И снова ты должна любовь свою стереть,
И снова ты должна любовь свою…

Девушка Прасковья из Подмосковья
С грустью и тоскою снова одна.
Девушка Прасковья из Подмосковья
За, за занавескою плачет у окна.

- Отличный мотивчик!

С пол-оборота вокруг своей оси оглядываюсь на, прислонившегося
к дверному косяку, Андрея:
- Любуешься?
- Есть на что, - подносит к губам кончики пальцев и посылает мне поцелуй.
- Можешь не подлизываться, не выгоню я тебя. Наливай смело!
Жданов достает из-за стоек с DVD заначенную от народа, ополовиненную бутылку и подкатывает столик с бокалами к дивану:
- Иди, Ромио, прикинем, как будем делить до утра эту хилую оттоманку. Полагаю, вернуться в свой вице-королевский альков
ты сегодня уже не в состоянии. Сколько их там?
- Не помню, Андрюш. Сходи, посчитай?
Отпивает немного и, расплываясь по спинке, подает руку:
- Пойдем вместе.
- Перекурить надо, - меня охватывает приступ суетливости и смущения на пустом месте. Я начинаю метаться по углам, в надеждах обнаружить пачку «Parliament'а». Хлопают дверцы, ящики.
Андрей следит, не отрываясь. Краем глаза замечаю: желваки
по лицу так и ходят. Бесполезные поиски перемещаются в кухню. Стакан ледяного апельсинового сока и, кстати подвернувшийся под
меня, табурет позволяют расслышать скрип диванных пружин и уличный шум, ворвавшийся в отворившуюся балконную дверь.


- Хм... Ну, что, касатик... - делаю стрёмную рожу и надвигаюсь вразвалочку, - Закурить есть?
Улыбаясь, дёргает меня за ухо и челка под его рукой откидывается с моих глаз к макушке. У него губы цвета красного вина. В темноте не разобрать, но и так ясно.
- Блин! Тоже три последние... - огорчённо предъявляет почти пустую коробочку "***Queen Cherry "
Вздохнув, берём по штучке. До утра в запасе одна сигарета и общество Андрея. Не знаю, как он, а я подумал о счастье. Закуриваем. Стоим, опершись на перегородку.
Ночь громоздится над Москвой одной беспросветной тучей, медленно крошащейся на город рыхлыми хлопьями.
За нами - тающий в сумраке лоджии, свет из гостиной, приоткрытая дверь в комнату и там - тёмно-синяя ангора, скомканного на кресле, пледа.
Жданов в тонкой рубашке, невольно жмётся ко мне. Да уж – не май месяц. Покосившись на спокойный профиль, боязливо обнимаю за плечи, и Андрей охотно прячется под моей рукой. Меня одновременно пробирает озноб и сердцебиение. Не предложил бы вернуться в квартиру! Там, в тепле, не будет мимолетного права, вот так, поеживаться и дрожать в обнимку. Умереть, замерзнуть – в жизни
не было так жарко!
Снег принимается шибче. Хлопья цепляют лица, мягко оседают на волосах, задевают кончики сигарет. Те коротко встрескивают и горло заполняется волглым дымом. Я чуть покашливаю
- Простынешь. Такой дубак, а ты раздетый. Накинь что-нибудь, - его голос в холодном, сыром воздухе, звучит приятными низкими вибрациями. Томное от алкоголя и усталости лицо - вполоборота ко мне. Красивый, котяра! Зябкий. Продрогшими пальцами сбивает розовые искорки пепла и те мгновенно тают, осыпаясь в монотонный поток снежинок.
Озноб треплет нешуточный, и я теснюсь к Андрею. Чувствую, вот-вот отпрянет.
- Ах, Ромка. Ромка! - решительно отстраняется, не желая любоваться снегопадом под стук зубов, и скрывается за шторами. Упрямо смотрю в горизонт. Покусывая фильтр, неглубоко затягиваюсь.
Слышится шорох занавесок и легкое полотнище облегает спину домашним теплом.
- Спасибо, Андрюш... – слезы выкатываются синхронно и крупно. Плед съезжает. Падает. Наклоняюсь поднять, и щеки украдкой тычутся в мягкий ворсистый комок. Впопыхах набрасываю кусок шерстяной материи на ухмыляющегося Андрея и ныряю к нему под бочок. Стоим минуты три, отогреваясь и докуривая.
Докуриваем. Лучше бы я коченел и дальше! Вылезать из-под пледа теперь не желаем оба, а, если сейчас же не вылезти, остается одно - немедленное продолжение банкета!
- Ну что? Покончим с ней? - шепчу в висок, напоминая о томящейся в коробкЕ, одинокой сигарете.

URL
2010-03-02 в 22:51 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Роется в карманах в поисках зажигалки, а я, наконец, соображаю, как утеплиться надёжнее. Одна моя рука обвивает талию Андрея так, что к груди плотно прижимается его спина. Другая - стискивает у него над ключицами уголки, окутывающей нас ткани. Подбородок сам ложится Жданову на плечо. Язычок пламени, танцуя на ветру, освещает ладонь, и скрывается. Андрей подносит сигарету к моим губам, затем забирает и, в свой черед, глотает порцию дыма. Короткие волоски на затылке горьковато пахнут вишней. Фыркаю, слегка раздувая их, и, греясь их теплом. Андрей вздрагивает. Снова подносит руку и я, стараясь поймать фильтр, не утерпев, целую подушечки его пальцев. Огромное пространство, открывающееся с высоты седьмого этажа, сворачивается до, искаженных в прямоугольной линзе, крыш и невидимых закоулков ближайших кварталов. Сходится до абриса скулы и лба рядом с моими глазами. Что же ты делаешь, Жданов! Родной. Глупый. Теплый... Ведь, это ты ничего не сказал и, хотя и слабо, придвинулся. Это уже ты - ну, ведь, ты же! - задерживаешь у моих губ мягкие пальцы, и мне достаются более долгие затяжки. Смотрю из-за плеча, как напоследок загорается табак, искуренный до фильтра, и Андрей, не спеша, загасив подпалённую целлюлозу, жестко душит в кулаке опустевшую картонку. "Ну и черт меня побери!" - все равно уже ни спины, отгородившей от холода, ни, вплавленной в ее напряженные изгибы, моей груди, все равно остались лишь пересыхающие губы. Всё равно они уже скользят по его волосам, по едва теплой щеке...
- Может, мне поехать, Малина... - не останавливая меня.
- Угу-у... Сейчас... поедешь... - снимая с него очки, - Уезжаешь? - рука вползает с ними в карман его джинсов, вторая забирается выше, под рубашку, - Вот только обнимешь на прощанье... Обнимешь?
Моя ладонь, прикрытая тонким хлопком, движется по высокому эллипсу втянутого живота Андрея, под пальцами затвердевает бугорок соска. Сдавливаю и вминаю его. Жданов вяло протестует, но мурашки, выбегающие навстречу моим касаниям, выдают его с головой.
- Ром... скажи... - роняет затылок на мое плечо.
- Что, что, хороший мой? - прочертив мизинцем от середины его лба до кончика носа.
- А почему мы говорим шёпотом? И что...
- Мм? - губы теребят и втягивают нежную мочку уха.

Что сказать, Андрюша? А шёпотом... ну, потому что мне, до дергающего пульса, хочется любви с тобой, но хрен ее знает, как она называется вслух в нашем случае.

И я, жестко толкнувшись в него животом и бедрами, говорю ясно и громко:
- Сделай что-нибудь с этим.



Мгновенно разворачивается.
Жду, как минимум, светопреставления. Но он улыбается, и, словно не узнавая, и, пытаясь близоруко разглядеть, клонится ко мне, пока мои губы не окунаются в горячую влагу его рта, в наш, ошеломленный, до остановки сердца и подламывающихся коленей, первый поцелуй. Ночь истерично швыряет в лица снежными брызгами. В глубине квартиры безнадежными, запоздалыми верещаниями дребезжит телефон. А я задыхаюсь в переполненном возбуждением шепоте Андрея, в незрячих поцелуях наугад. Хочу его рук, зубов, дыхания. Заласкаю, как никого в жизни!
Андрей, Андрей... твои ласки похожи на тебя. Такие же неосторожные. И губы тоже. Теперь вижу - они действительно густо-малиновые. Укусы, остывая на подбородке и шее, вонзаются в оголенное левое плечо, с голодной поспешностью бросаются к правому. На продрогшей спине то собираются, то распускаются жаркие ладони, ногти втыкаются в кожу десятком игл.
Но я хочу от него боли пострашнее. Боли, от которой можно умереть вот прямо сейчас... Ну, а если он будет не против - умереть чуть позже, но обязательно этой, зацелованной до синих мурашек, ночью...
- Ромка мой... только мой... наконец-то, мой... - его любовный лепет перемешан с пряным ароматом Хеннесси, бедра расставленных ног вжаты в мои... Перебираю пальцами по ремню, по размыкающейся пряжке, по металлическим пуговицам в джинсовых петлях и брюки немного сползают с талии Андрея. Мои ладони, съезжая с его спины, вклиниваются между плотным денимом и гладкой кожей.
- Ты совсем озяб... Нос... ледяной... Уши... холодные... Не тут, Андрюха... Пойдем... Пойдем спать...


Переступая через, упавшую к ногам, мягкую груду шерстяной материи, тяну его к, приоткрытой вовнутрь, двери. Нет, это не чудится: вот наши объятия - в мутном зеркале стеклопакета... Внезапно, там, лопнувшей струной, ударяет по мне что-то в миг
отдалившееся, потускневшее, сгинувшее в Андрее.

- Пусти, Малина! Убери руки, ну!
Отшатнувшись, не смеет взглянуть ни в глаза, ни в оконную нишу,
будто опасаясь, что пикантная картинка еще живет там.
- Андрей, тихо, погоди... Что?
- Нет-нет-нет... Мы рехнулись... Ни хрена себе! - качает головой, пятится и копошится с одеждой, - Сейчас... Это не то, не думай... Со мной все в порядке... Я всего-навсего пьян, не бойся, Ромка...
Первые минуты не веря отчужденности Андрея, осторожно
подступаю, оттесняя его к злосчастному стеклу:
- Да я уже не боюсь, и ты не бойся, Жданов, - подлезая под руки, кусаю подбородок, нахожу губы...
Сдавив шею и, едва пощадив позвонки, отпихивает. Удар о кирпичный парапет коротким разрядом уходит от локтя к плечу.
- Блядь! Малиновский?! Что же мы делаем!
- ...а-а, черрт! - пока растираю ушиб, понимаю, объяснения прозвучат пьяно, глупо и ничего не спасут, - Андрюш, да, вроде, что хотим, то и делаем... Нет?
- Хотим?! Кто?! Кто хочет? Нельзя хотеть! Не нужно...
- Кому не нужно? Чего не нужно-то, Жданов?
- Этого... - проследив за совершенно трезвым взглядом, запахиваю ворот на своей исцелованной груди, - Голубятни этой...
- Хм? Не понял. Ну, положим, ты и сам... Вот здесь... только что ворковал. Мне приснилось, что ли?
- Быть может. Но... - его щеки и лоб бледнеют, - давай, давай, уже проснемся на реальной, грешной земле. Прошу по-хорошему.
На белой ткани моего рукава расплывается багровая ягодка, почти черная в невнятном свете, падающем из окон гостиной.
Подхожу очень близко. Мышцы его лица косо сдвигаются в угрожающую маску. Жесткие, острые лучики ходят под, натянувшейся на кулаках, кожей. Только что я мечтал умереть под его ласками. И вот уже мне хочется, хочется вырвать свое бессильное, мучительно выталкивающее кровь, сердце, шарахнуть об пол и размозжить каблуком.
- Ромка, родной... еще один шаг и пеняй на себя.
- Да, что с тобой, Андрей?
Еще раз вглядываюсь в пронизывающую, из-под нависших бровей, черноту и, с опустевшими руками, бреду к дивану, в гостиную. Жданов появляется из-за шторы, переключая кнопки мобильника:
- Дождусь такси и уеду.
- Да ладно, брось... Не трону я тебя, - голос не сорвался, - Чего ты потащишься?
Иду на лоджию за пледом. Вернувшись, заваливаюсь на диван и кутаюсь с головой:
- Можешь укладываться в спальне. Девочки потеснятся.
Молча, проходит мимо. Останавливается... Чуть слышный щелчок клавиши на управляющей панели. В гостиной плавно угасают лампы.
Из холла доносятся звуки сдвигаемых мебельных дверок, скрип кожаного пуфа, постукивание, позвякивание каких-то мелочей. Три, подкравшихся к моей комнате, шага... Отрываю лицо от сырого пятна на подушке. Взгляд Жданова неразличим, лишь силуэт подсвечен из коридора. Поспешно смыкаются створки. Шорох по паркету, в сторону выхода, сопровождает последние мгновения присутствия Андрея.


Все кончено. Все. Обратного пути нет. В будущем тоже - все кончено Сомнений - никаких! Все, все - трижды убито. Малиновский, ты - дрянь. Так тебя!» - безостановочно, закольцованной лентой
прокручивается в голове. И словно чужие, мелькают мысли об отсутствующих сигаретах и о том, что я задыхаюсь... Черт, черт, почему нельзя просто взять и сдохнуть? Почему трусливо,
лихорадочно хватаю воздух на балконе?! Дышать, дышать! Почему сразу прихожу в себя и чувствую, как тает под ладонями снег, усыпавший кромку балюстрады, как ледяной кафель вытягивает тепло босых ног, а сознание наполняется спокойным, горьким трансом?

В перспективу тянутся оранжевые гирлянды дорожных фонарей. Окна дальних домов перемигиваются поредевшими огнями. Метель утихла и в разрыве туч открылась круглая,

URL
2010-03-02 в 22:52 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
белая, обожравшаяся солнца, луна. Такой самое место, где-нибудь, над волчьим оврагом. Медленно обращаю глаза вниз. В дворик перед подъездом. Свет фонаря клином падает на маленькую карусель. Откинувшись на плоскость колеса, Жданов ворошит ногами свежий молочно-рыжий покров. Ось поскуливает на оборотах. Андрей лежит лицом к небу. Видит ли он меня?
Вот и такси сворачивает с проспекта.
Я точно проживу эту ночь, Андрей. А утром... Ну, на крайний случай, изобразим похмельный склероз, и спишем всё на пьянку. Да? Нормально. Ничего не происходит. Но происходит же, Жданов!
Какого фака ты тут устроил и сбежал, как перепуганная малолетняя коза с публичной хаты?! А у самого конкретный... Да грандиозный! Великолепный! Черт! Ладно, езжай, расслабься с Кирой - проверенное-перепроверенное средство...
Сжимаю зубами, давлю у горла, вновь набирающую силу, истерику, пока он усаживается в машину и ещё может выглянуть, поднять голову...
Зеленый глазок "Волги" гаснет, мне остается цепочка следов, обрывающаяся у дороги...
Помаши мне рукой, будь здоров, Андрюшка! Значит, ты зачем-то предлагаешь поверить, что я - слепой имбецил? Нет, сейчас не смогу, а завтра вообще уеду. Туда, где тепло...


24 января 2006 г

Заглянув в кабину лифта, Тропинкина встречает меня рукоплесканием:
- Роман Дмитрич!! Здравствуйте!!
Машенька со мною на "вы"? Ну, да, ну, да: секс - не причина для фамильярности.
- Как отдохнули? Вы так загорели и... поправились.
- Любовь моя, - чмокнув воздух возле её декольте, - это груз впечатлений. А здесь... все по-старому? - замечаю Пушкареву, проследовавшую в район финансового отдела. Мария, выправив линию бюста параллельно стойке ресепшна и, не успевая ответить, хватает телефонную трубку:
- Компания Зималетто... Ой, ну я уже все на свете передумала!... А чего же ты хотел после этого?...
Оставляю перед ней футлярчик с какой-то безделицей. Я хочу одного - увидеть Андрея. Но... чего я только не хочу! Заворачиваю в сторону своего кабинета - дожидаться, когда слух о моем появлении доберется до начальника. Выдерживать характер приходится мне, а звать
и просить - доля Жданова. Так сошлось. Появляется Александра и так охотно включается в разбор документов, радостно бросаясь отвечать на малейший вопрос, будто не надеялась меня дождаться. Вскоре и меня захватывает рвение к работе. Я даже с некоторым неудовольствием отвлекаюсь на вожделенный звонок. Кажется, моего президента с утра успели рассердить:
- Ждёшь особого приглашения?
Улыбаюсь в трубку:
- ...Шофёра-мулата и "роллс-ройс" к дверям. Жду, Андрюша, - самолюбие улетучивается. По праву честно отстоявшего на посту.
- Вертолёт устроит? Ну, иди. Покажись, пока загар не сошёл.

Шурочка - лапулька! (Несмотря на грубый оттенок моих ассоциаций с пачкой спагетти). Я ещё не закончил разговор, а она понятливо сгребает папки, раскрывает планнинг и остается лишь распорядиться. На ходу изобретаю поручения и делаю извиняющиеся глаза. У меня лучший на земле секретарь!

- Ромаааа!
- Вика!
- Милый мой, ты приехал! Как я рада тебя видеть! - в ответ на маленькое подношение, Виктория перекрывает доступ к ждановским дверям и повисает у меня на плечах, - У, какой ты красивый, Ромочка! Как там море? - чуть отстраняется, вырисовывая залитыми сиреневым лаком ноготками по снежно-белому альпака Yves Saint Laurent, - А тут даже на солярий не наскребешь...
Мягко переношу викины пальцы с моего пуловера на её грудь, пообещав выяснить у Андрея перспективы фонда секретарских зарплат.
Жданова нахожу в неизменном корпоративном интерьере – в кресле и с нашим каталогом в руках. С обложки струит туманный взор - присматриваюсь - ...незнакомая, светлокудрая модель.
В груди что-то стучит через раз, душа осыпается в пятки грудой свинцовых шариков, пальцы ищут дверную ручку за спиной, когда взгляд самых родных, самых карих глаз отвлекается от чтения и с ленцой скользит к порогу.
Не знаю, не знаю, что бы мне понравилось больше - нескрываемая радость друга или это напускное спокойствие?
Улыбается и моё отходчивое сердце тут же кидает меня восстанавливать дружбу, но по дороге порыв простой души
ухитряется натолкнуться на сомнения и робость. Смех и приветствия
звучат преувеличенно развязно, но тон беспроблемного плейбоя, который я взял, менять поздно. Выдерживая его, занимаю свое насиженное место на президентском столе, бухнув перед Ждановым пакет с подарками. И даже, со смешком, дергаю из андреевой шевелюры, неведомо откуда взявшийся, седой волос. Андрей отмахивается, зашипев, и требует фотографии. Минуту повозившись с флэш-картой, разворачиваю к нему его ноутбук:
- Любуйся.
На экране появляется моя двухнедельная одиссея, а на лице зрителя - неподвижная ухмылка:
- Малина, ты же отдыхать ездил.
Почему-то только сейчас бросилось в глаза: женщин, оказавшихся в кадре рядом со мной, действительно много... Снимки все больше в обнимочку, на берегу, в соответствующих костюмчиках, и не девочки - а прямо шоколадные конфеты без обертки!

Андрей, старательно улыбаясь моим комментариям, наскоро дощёлкивает картинки:
- Аполлон.
Начинается! Опять "перевел стрелки" на меня! Он так привык. Ну, так я же скучал по его привычкам, по адреналиновым выбросам и бешеным сердечным ритмам! Я там с тоски умирал по окрикам и железным ручищам, норовящим вытряхнуть из меня душу, стоит ей
заартачиться. Ничего не поделаешь - в этом он весь. Вылощенный,
светский, отточеный, но все еще непрогнозируемо опасный. Хотя, скорее всего, с некоторых пор опасным кажусь ему я. Вот, ведь, не сорвался навстречу без церемоний. Поздоровался через стол и сидит, откатившись в кресле. Подальше от моей напрягающей непринужденности и угарной дружбы.
О, боже! Обернувшись на входной шорох, осторожно, несколько мгновений адаптирую отвыкшее зрение, к подзабытому виду убогого маскарада. Слух коробится монотонным сипом:
- С... с приездом... Роман... Дмитрич, - это Пушкарёва в, обвисшей сумеречно-серым пузырём, блузе, помешкав у дверей, косо шуганула через кабинет в свою клетушку.
- Приветствую, Катерина... - договариваю в сторону захлопнувшейся норки, не успев отпустить её обитательнице "законную" порцию ехидства, - ...Валерьевна.
На лице Андрея проступает колючее, гордое выражение:
- Катенька! - зовёт, вытягиваясь и засматривая в непроницаемо-матовое дверное стекло.
Гм? Ну, да, все верно... Как иначе обращаться к секретарше? И всё же, что-то такое звучит в этом "Катенька"... А голос Жданова еще более победно теплеет:
- Катюша!
Высвободив из гнезда флэшку, соскакиваю со стола, приготовившись наблюдать отгадку.
- Катя... - нежность, подплывает кисейной дымкой к фигурке никамодовского гендиректора, окутывая ее всю - от широкой полоски пробора на темени до ног в школьных ботах, - Роман Дмитриевич
представил последние сведения по отделу маркетинга. Включите их в статистику за текущий месяц.
Андрей захлопывает несколько листков отчета в папку с президентским грифом и передает помощнице. Улыбка, дрогнув, на губах Пушкарёвой, ползёт к левому уху. По-моему, умиляет Катю не маркетинг. Читается в ней какой-то сбой. Сбой игрального автомата, вступившего в конфликт между установленными задачами и любовью к игроку-завсегдатаю. Катя не спешит, как прежде, с калькулятором наперевес, колдовать над поручением, а стоит, поглаживает золотой оттиск на кожаном переплете, обмениваясь с начальником взглядами-паролями к некоему секрету. Баа! - от неё ещё и шибает, как от парфюмерной лавочки! Ну, что же, знаю, что здесь произошло:
Андрей справился. Но не разберу пока: я-то чем недоволен?

Весь день стараюсь вырваться из неясных, тревожащих мыслей,
или доискаться до их причины. Несколько раз заходит Андрей. То и дело, свожу разговоры к Пушкарёвой, поздравляя с новым трофеем. Но, что-то, кроме обычных деловых соображений, поблескивает в глазах лучшего друга, подбрасывая моему подсознанию пищу для беспокойства. Ревную, что ли? Но, если так, значит, Жданов влюблён. В Катю? Мысль - дикая. Жданов влюблён в Катю. Конец света!
Вечером Андрей зовет поужинать. По дороге тянет подробности курортных развлечений, и, на этот раз, реагирует шквалом веселья и настойчивым интересом. То же продолжается за едой. Вдруг, будто из скрытых раздумий, роняет:
- Я люблю, Ромка! Вот так!
- Ко-ого? - так и знал! Сердце секунды полторы держит паузу. Андрей ощупывает меня недоверчивым взглядом. Тянусь за сигаретой.
- Заикнулся - рассказывай, а то я уже с утра почуял - быть проблеме. Всю голову сломал.
- Поймет этот циник со своими греческими афродитами, как же...

URL
2010-03-02 в 22:53 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Дались ему пляжные фотки!
Усмехаюсь. Напротив - трагически-чёрная бездна глаз, узкий бокал в неподвижных пальцах. В пальцах, худощавее и длиннее моих.
- Я люблю... Екатерину Пушкареву, - мрачно объявляет Жданов и замолкает. В первый момент удивляюсь только тому, что я почему-то сразу этому верю.
- Ну дура-ак... - качаю головой, не зная, в чей адрес. Теперь, когда он сказал, ревность как рукой сняло. Чтобы ревновать к Пушкаревой, нужно признавать в ней женщину, а у меня сумасшествие иного рода. Смело плеснув полстакана виски, пытаюсь залить отчаянную жалость. Ревность... Она предназначена живому и здоровому, а непоправимому - сожаление. Мужчина, способный реально увлечься Катюхой - конченый человек. Он должен пойти и тихо умереть от стыда, где-нибудь в сторонке.
Андрей ждёт, пока допью второй стакан:
- Наверно, дурак. Как быть, Малиновский?
«Первым делом - повеситься, потом - на болото - знакомиться с родственниками, и поселиться там с кикиморой. Иди туда и живи в любви и экстазе, другим кикиморам на зависть, а вздумаешь вернуться... Бросай всё. Тебя я прощу», - замечаю, как быстро пьянею. "Ах, Андрюшка... Правда, что ль?... Нет- нееет... распродажи коллекций за четверть цены, - смутно додумываю на четвертой дозе, - даром не проходят..." Успеваю почувствовать свою голову, упавшую на руки. Слова Жданова тонут в окружающей разноголосице. Ухожу в этот гул от исповедальных подробностей. Мне лучше не знать, как он... кого-то... кого? ...кого-то там любит. Мое сердце на жалость не рассчитано.

25 февраля 2006 г. 20 ч.05 м.

«Андрею позволительно всё. Я встану на его сторону, узнай даже, что он... - кто угодно», - так думает не только Кира. Так думаю я. Но ей легче. Он не вываливает на неё перипетии своей любви:

- Ромк, свадьба на носу... А я... я не понимаю, что случилось... С Кирой у нас... Неконнект. Полный! Полный. Ты понял?

Что я должен понять? Екатерина - беспощадная нимфоманка? Импотенция в острой стадии квазимодофилии? И до свадьбы не заживет? Впервые не знаю, как оправдать Жданова. Он не смел сойти ни на одну ступень, ниже той, на какой я хочу его видеть. Не смел быть смешным.
- Жданов - забей!
- На Киру?
- Гвоздь в стенку забей. А я на нем оставлю жилетку. Мне тут надо отлучиться по делам.

И я приманил на его голову этот кошмар! И выходить из него Жданов не желает! Я не уследил, я уехал! Оставаться в шизофренической атмосфере рядом с ним, пропавшим, так горько, что, порой, досада и разочарование перевешивают сознание вины. Но он, как ни странно, услышав мои телефонные переговоры с давним знакомым, на время возвращается из нелепых переживаний:
- Малина, ты меня пугаешь, да? Какие "Телесутки"?!! Куда тебя несет, что ты знаешь о телевидении, кроме того, что сегодня вечером хоккей по "РТР"? Сколько тебе там пообещали?

«Сколько...» Эх, Андрюша... Да я сейчас до верху наполнюсь химией светлой радости и необъятного счастья - до тебя, в твоем любовном коматозе, что-то доходит! Ты даже вспомнил о приближающемся Совете директоров и высказал Катерине пожелания по квартальному отчету? Ну, вот! В голову опять полезли идиллические мысли, что мы ещё ничего не проиграли. Ты - компанию. Я - тебя.

- Рома, мы поднимемся. Просто подожди. Да не пойдешь ты никуда!! - пихнув меня к стене, он одной рукой придавливает к ней мои плечи, кулаком другой - решительно упирает себе в бок, но, через минуту, спохватывается о чужом тепле под своей ладонью.

URL
2010-03-02 в 22:54 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
конец января 2006
на самом деле- осень 2005
- Ты обещал...

Короткими перепасовками уводим мяч от своих ворот к центру.

- ...засыпать меня элитным шёлком по цене производителя...

Удар, подача нападающему.

- ...и чуть ли не дешевле! Ром?

- Обещал...

Я улыбаюсь: все-таки Андрей решил не прыгать выше наличных финансовых возможностей и не баловать пушкаревский «Ллойд-Моррис» уж слишком жирными долговыми расписками.

Минутная атака наших форвардов гаснет в обороне противника. Мяч длинным броском возвращается в глубину поля.

Но... получается, Жданов списал ту «маленькую оплошность» Катерины с тканями «АйТиКоллекшн»? Снова загоняет нас в рамки ее провальной стратегии на снижение себестоимости?

- Палыч, у меня выходы есть, правда - старые. Придётся наводить серьезные справки.

В раздевалке Андрей, отфыркиваясь после душа, усиленно растирается полотенцем, ныряет в черные Nike, затягивает тесемки на животе и, голый по пояс, разморённый, падает рядом со мной, на красный пластик скамьи:

- Малиновский, я сам все протрясу. С тебя - информация. Время, время! Слыхал? Милко утром потребовал жатый шифон и японский шёлк!

- Японский? Не, Андрюш, комбинат - в Фергане. Ты лапишками-то не маши! Они века на Шелковом пути сидят. Свои тутовые плантации и сотни тонн коконов. А, чего ты? Маргилан - текстильная столица Узбекистана! И не какой-нибудь «exotique-sovietique». Прядильная,
ткацкая, красильная, печатная фабрики - мировые стандарты.

- Шутишь! – рванув меня на себя за рукава, повязанной вокруг
шеи, олимпийки.

- Жданов, сейчас как цапну! Это же имперское наследство! Не хуже "Зималетто", с одним отличием: года два назад их нехило проинвестировали. В России за наши деньги только техническая синтетика или нить. А там всякие диковины: шелковое полотно, крепдешин, крепсатин! Качество! И, пока о-очень недооценённое! В четыре руки тяни - не разъедется.

- Идёт! Давай твой маргинал...

- Маргилан.

- Разберёмся.


За дело хватаемся с азартом и, не медля, окрыленные широким выбором и демпинговым прейскурантом. Осложнения возникают неожиданно, в виде ответа на подробную заявку: партию ткани, в объемах нашего весенне-летнего проекта, резервируют на квартал вперед. У нас - три недели. Поколебавшись, вывожу Андрея на людей, готовых к содействию.
- Не страшно, - бодрится Жданов, - стоимость возрастет на копейки.
- Да, не на рубли... Знаешь, почему? У них... схема на таможне... Меня не подставляли, но... Аккуратнее... И не только с деньгами. Понимаешь?
- Рома, слетаем с тобой, проследим за отгрузкой на месте.

Хочу надеяться, получится, а внутри скребет. На несколько дней умыкну Андрея за три тысячи вёрст, в знойные страны, а не радуюсь. Моя локальная победа над пушкарёвской палочкой-выручалочкой очередных крупных займов, может запросто толкнуть фирму на минное поле новой авантюры. Жданову связываться с таможенным кодексом приятно не более моего. Но цена вопроса - экономия на непозволительных кредитах. Стараемся мыслить в режиме «плюсов» и «минусов». В итоге: сомнений - на один миллион против верных долгов - на два.

За время моего вице-президентства - а прошло уже десять месяцев, как я согласился стать заместителем нового главы компании - ни разу не задумывался, впрягаться ли в пару с Андреем или, предоставив действие ему, смотреть из партера. Но никогда риск не был целиком на моей совести.


10 февраля 2006 г.
осень 2005

Три, груженые рулонами и тюками роскошной материи, фуры,
после полной предоплаты, успешно преодолевают контрольные пункты на границах. Бедствие настигает на московском терминале.

...С высоты двадцать третьего этажа город вывернут серой изнанкой - латаным битумом на крышах типовых коробок и унылой кровельной жестью, отдающих коммуналками, «сталинок». Башня-«2000» - первая глыба в собрании мегалитов московского Стоунхенджа – вздымается подобно истукану, средства на который собирали всем селом
Или разве я, когда всерьез состязался с Андреем, бил по самолюбию, давая ему поводы усомниться в собственном превосходстве?
Поставить между отношением ко мне и Пушкарёвой унизительный знак равенства!
Такими трюками человека сводят с ума и ломают, отрицая явное и, заставляя соглашаться с абсурдом. Зачем, за что? За то, что я знаю ?
За наше с ним совпадение в неких настроениях и желаниях? За то, что у меня разок достало решимости шагнуть им навстречу? За вспышки надежд? За то, что из-за них-то мне не хватает решимости лишить Андрея садистской забавы годами дразнить сердечной близостью и удерживать при себе друга-не-друга?
Я ревную. Ревную, ревную, ревную. Показательно. Упёрто. Без тормозов. Нет, не к Пушкаревой. Ещё чего! Я ревную Жданова
к Жданову. К его, не пойми, откуда взявшемуся, злому, упрямому двойнику. К тому, что уводит прежнего, любящего, горячего, но достаточно осмотрительного Андрея и невменяемо вредит ему и его отлаженному, цивилизованному жизненному миру.
Сперва, дурацкая в своей ломовой прямоте, пушкаревская атака на себестоимость руками Андрея посадила в лужу процветающее предприятие. (Он верит, что эта дока денежных ресурсов и экономических отношений оплошала не нарочно, и приказал мне не возникать). Далее, в стремлении прикрыть плоды некомпетентности фальшивой отчетностью, мы закономерно столкнулись с подозрениями Ветрова и его попытками вывести на свет реальные, увы, отрицательные величины. Ярослав - несомненная креатура Воропаева, исправно поставлял ему сведения, но этим он только подстегивал деловой нюх Жданова. Увольнение респектабельного финансиста с ключевого бухгалтерского поста и возвышение девицы
с аутичными заморочками и, мягко говоря, патологическим внешним видом, потянуло ворох небывалых проблем. Кавалерийский наскок на цены – прежде на сырьевые, а в печальном итоге - на цены готовой продукции в магазинах - переместил Пушкареву непосредственно к денежным рычагам и конфиденциальной коммерческой, а, главное, юридической информации. Повесил на нас беспрецедентные долги и обеспечил несколько месяцев нервотрёпки
Что же все-таки делается – мой лучший друг сотворил это от излишка дурной воли и неконтролируемых просторов на президентском посту или он, не шутя ценит и любит наш светлый кладезь и источник новаторских преобразований?
Ближайший Совет директоров с квартальным отчетом держит за горло Андрея и меня. Впрочем, Совет ли? Как нас могут наказать акционеры, если узнают о подлинном состоянии дел в Зималетто? Ведь и владельцы контрольного пакета, и олигархическое потомство, ну и я, понятно, - все в руках Кати из «Никамоды

URL
2010-03-03 в 00:15 

Aufglanz
Aufglanz
Das Selbstbildnis scheint ihm missgluckt zu sein
Ура! Ура! Ура!
Хотя я в первый влюблена, но этот тоже очень хорош. Спасибо.

URL
2010-03-04 в 22:25 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

ОКОНЧАНИЕ.

30.05.06.

Быть дождём и стучаться в окно...
Шаловливым солнечным лучиком...
Хоть немного быть заодно -
Эпизодом, мгновеньем, случаем...

Быть с тобою - и там, и тут...
Я уже не могу без этого!
Ну, хотя б на один маршрут
Быть случайным счастливым билетиком...

Шелестящей осенней листвой
И дымком костерка походного...
Кем угодно - но быть с тобой!
Не стесняя тебя - свободного...


Обратный отчет я включил полтора месяца назад. Первые дни я пребывал в спокойствии: всё обратимо и я ещё успею сказать эксперименту: «Хватит». Вне зависимости от результата. Но я все тянул, никто не говорил мне: «Одумайся!» Инсценировка раскручивалась, перерастала в реальность, момент принятия решения близился, и вот все сроки вышли, гонг прозвучал и таймер остановился. И сегодня после собрания Жданов, как будто, так и надо, без эмоций проследил, как в обмен на деньги с моей «American Express», нас завалили пакетами и коробками «Бриони».

Костюм и все прибамбасы к нему должны были быть непременно белыми. С градацией от айвори до фисташки. Я разглядывал себя в магазинных зеркалах, вопросительно оборачиваясь к Андрею. Он сказал, что не возражает, хотя я и выглядел «один в один, как сахарный пупс со свадебного торта». Вот и все, что Жданов выдал по теме за эти контрольные сорок пять дней. Махнул рукой: «До вечера!», хлопнул дверцей и «Кайенн» газанул.

А я... Я расплатился с тремя шустрыми мальцами в фирменных
кепочках, сдавшими мне мой бар и холодильник битком и под завязку. Те же ребята закоммутировали в квартире светоизлучатели и музыкальные киловатты.

- Начальник, не сомневайся. От такого саунда, аэродром... стадион подпрыгнет.

Повздыхав, о том, что нормальным женихам мальчишник дарят их лучшие друзья во главе со свидетелем, и где-нибудь на своей территории, я приплюсовал числа в квитанциях к уже затраченным, но далеко не окончательным суммам, и выпроводил бюро добрых услуг за дверь



Кто-то из гостей приехал на такси, кто-то бросил тачку у подъезда, но ждановскую машину до утра приютят в гараже. Со сторожами я договорился. И вот уже час с лишним в деловитой запарке распорядителя бала не замечаю опоздания Андрея. Крепко-накрепко не распускаю себя, как не распускал все сорок пять суток. Сорок пять, помноженные на двадцать четыре. И ещё семьдесят пять минут с моего счета. Время и деньги, убегающие от меня. Удобные штуки. Стоит конвертировать сожаления в этот формат, как сожаления становятся правильными. Их любой поймёт и уважительно посочувствует. Выдавать бы наиболее искренне сочувствующим премии. В виде горы монет и дополнительных десяти лет свободного времени. На необитаемом острове.


Звонок первый. Из лифта, по телефону. Второй – в дверь. Зеркало в холле. В зеркале – я. Стоп-кадр на память: я смеюсь, загар (неплохой солярий в Га***ном переулке,), батистовая сорочка без воротника, три верхние пуговки расстегнуты. Чудовищно мятые брючки из белёного льна – прямо, какой-то медовый месяц на Маврикии! Я сногсшибательно хорош, чувствую себя превосходно и совсем никого не жду. А чего ждать, если дождался?



Он заходит и, небрежно кивая, с порога одурманивает меня «демократичным» люксом. Святые небеса! Всё меркнет вокруг знойно-песочной облегающей байкерской курточки «под лакированного крокодила» и шелковой рубашки цвета оливковой бронзы, сконструированных, возможно, самим Роберто Кавалли. А джинсы! Сердечный приступ. Короткое замыкание чувств. Сидят на бёдрах так, что в карман не влезть. Точно - John Galliano. Готическую литеру «g» – высококлассную пошлость, вышитую... вау! на клапане застёжки, – ни с чем не спутаешь.

Я созерцаю его прикид. От блестящих зубчиков молнии на куртке до лоуферов Берлути последнего модельного ряда. Балдею и поверить не могу. Жданов сроду так не выпендривался и умудрялся выдерживать свой излюбленный лощёный консерватизм, даже обряжаясь в адидасовские шаровары. И вдруг такое беллиссимо.

- Малина, извини, что пропустил начало. Пока родителей в Домодедово подбросил, пока туда-сюда, «Бритиш Эйрвейс» по метеоусловиям час промурыжили…

Угу, дико спешил. Оно и видно. Полдня за рулём, назло таксистам. Еле вырвался. А Ждановы-старшие, вслед за прочими нашими олигархами, так-таки скрылись в пасмурном Лондоне? Ну да, не то чтобы мероприятие опрокинуло меня в финансовый кризис, но... свадьба глубоко миноритарного акционера и никому не известной модели – это, конечно, не царская величина, а «Шератон» так себе местечко.

Спасибо, что пришёл, Андрюш! Эй, – кричу в народ, - глядите, кого я привел!

Бухнув на пол тяжеленно зазвеневшую сумку, он проходится по комнатам. Салютует завопившим со всех точек приветствиям, легко обнимает, пожимает руки знакомых и незнакомых.

URL
2010-03-04 в 22:25 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Из недр тусовки в его сторону тут же вытягиваются несколько голов, сияющих подиумным стайлингом причёсок и агрессивным мейкапом глаз. Две-три стервочки, породы «только для сопровождения», побросав своих плейбоев, наперегонки пристраиваются к Жданову, профессионально заегозив, и, не оставляя любительницам никаких шансов. Но вскоре с шипением и фырканьем они откатывают от него, как пена от набережного гранита – Андрей твёрдо кладёт глаз на некую, едва расцветшую, свеженькую незабудку.

- Меня Андреем зовут. Нет ли у вас зажигалки?

Она стоит у окна, и со спины я не могу разобрать, кто такая и из чьей картотеки.
Он активно вьётся над загадочной субстанцией, воркует, обходит с тыла, опирается на подоконник, показывая мне широкую мягкую спину и гибкую поясницу, затем усаживается на ближайшую кушетку, приобхватывая девичью талию. Его большие пальцы и мизинцы почти смыкаются на ней, заставляя пичужку примоститься на краешке валика.

Жданов сидит, закинув ногу на ногу, и я подмечаю тонкий, с чувством и пониманием, стёб этого первостатейного модника над стилем – неканоничные шёлковые носки под суровой коттоновой диагональю. Андрей вешает порции нежной лапши на ухо девушке, та сдержанно посмеивается и жмется щекой к его плечу. Он наклоняется к бокалу в ее руке, потягивает через соломинку мятно-зелёный «мохито» и озирается. Цепочка мыслей ясна: девушка играет в недотрогу, и Жданов, не очень полагаясь на её слабенький дринк, ищет, нет ли в зоне досягаемости напитка порезультативнее.

Пора бы мне начинать расслабляться в том же духе, и я двадцать пятый раз напоминаю себе, для чего бог выдумал мальчишник: чтобы к утру семейные ценности сделались непомерно дорогими. Бестолку. Во мне бушует желание заплакать и выгнать к чёртовой бабушке всех. Хотя всех – пожалуй, чересчур... Подойти, узнать, как зовут его сентиментальную блонди?

Я продолжаю натянуто лыбиться и приветливо гримасничать, не зная, куда приткнуться. Второй час порхаю в пространстве двух гостиных, столовой и кабинета, захваченных сидящими, лежащими и танцующими гостями. И только спальню хозяина я оградил от вторжений, навесив на ручку двери табличку собственного изготовления и сочинения:
«Милые дамы и господа! Убедительно прошу Вас не пользоваться этой комнатой в качестве помещения для секса. В доме есть куча прекрасных мест (мною проверенных), где вам понравится не меньше, чем здесь». Удивляюсь, но к пожеланию устроителя подвыпивший народ относится с почтением. Не то, что к душевой и туалету, из которых безвылазно доносятся звуки шевеленья тел и хихиканье. (Ванную, открывающуюся непосредственно в мои альковные владения, как одно из личных подпространств, я по-простому запер на ключ.)


CD-чейнджер затих на момент и сменил депрессивный закос под «Evanescence» - «Pozvoni mne» Алины Дунаевской - на «Fun Factory». Через секунду в одной из гостиных раздаются аплодисменты и поощрительные вопли. Я заглядываю и первое, что вижу: Жданов - всё в том же кресле, всё с той же куклой. Но уже на колени к себе пересадил. Уже одной рукой – у нее за пазухой. Другой рукой с ее лапкой где-то возле пряжки своего ремня заигрался. Смотрят на меня, похохатывают и обжимаются еще крепче! Если я скажу, что уже уговорил себя им не мешать – совру. Но вряд ли мой убитый, просительный вид в состоянии загубить им вечер. Скорее - повеселить.

Веселить? Горько, Жданов, но я обещал. Надеюсь, понравится, ничего интеллектуального, не переключайся! Я оборачиваюсь туда, откуда несётся восторженный дикарский галдёж и свист, пробиваюсь сквозь два кольца окружения и запрыгиваю на вытолканный в середину комнаты широкий журнальный стол.


«Ringi dingi ding, ringi dingi ding dong…»

Под взрывную смесь рэпа и техно «Take Your Chance» в толпу зрителей со стола летят женские кружевные артефакты, и вокруг меня, как вокруг стального шеста, обвиваются две «багиры» в ботфортах, раздетые до пирса на сосках и стрингов. Махнув чёрными гривами, они ударяют по мне, то грудью, то животами, синхронно прогибаются в поясе и, откидываясь на моих руках, поливают дождём длинных волос поверхность столешницы.

«Take your chance!» - подпевают возбужденные голоса вокруг, в такт сумасшедшему экспромту. Вспышки стробоскопа на куски рассекают водоглицериновый туман дымогенераторов.

Я подмигиваю Андрюхиной ляльке – ну, давай, давай! поцелуй его ещё разочек! За меня! - и, усиленно изображая разнузданный пыл, замыкаю руки в обруч и попеременно пропускаю сквозь него обнажённые повлажневшие торсы. Девчонки широко расставили шпильки каблуков и приседают в горячем трении о мое тело. Затем начинают подниматься. Их ладони елозят вверх по моим коленкам и задней стороне бёдер, переходя выше. Зубы, прихватывают тонкую ткань. Выпрямившись во весь рост, девушки повисают на моих плечах, расстегивают рубашку, целуются со мной, сливаются между собой, оглаживают по груди меня, друг дружку, и не забывают крутить задорными тату на попках в ритмах евроданса



Наше бисексуальное шоу стремительно удваивает количество алкогольных градусов в крови зрителей. Нам хлопают, отовсюду кричат: «Браво!», а я вспоминаю, как лет в девятнадцать, тощим хвощом прыгал под тот же сингл на студенческой дискотеке вокруг Нельки-одногруппницы, весь исходя на тестостерон и желания. Сказал бы мне кто-нибудь тогда, кому будет адресован мой сегодняшний экшн!

Да и сейчас, попадись мне этот «кто-нибудь»! Я и без чужих неблагородных намёков вижу, что Палыч никогда еще не был так хорош. Лучше него – не найти. Ещё один такой же только при следующем параде планет родится.

Когда к рукоплесканию присоединяются требования мужского стриптиза, Андрей встает, прощально чмокает свою блондинку и с каменной физиономией протискивается к выходу, не удостоив меня даже беглым взглядом. Но я, всё равно замечаю глаза, сверкнувшие из-за стёкол очков явной жаждой крови.

Вырываюсь из полоумной сотни раздевающих пальцев и следую за Ждановым. Разыскиваю там и сям, но Андрея нигде не видно. Столкнувшись у входа в спальню с Оксаной – как выяснилось, именно так называется его цветочек - делаю вид, что безмятежно шёл мимо. Она же, мазнув ротик помадой, и, не читая моего воззвания, прикреплённого к дверям, скрывается за ними.

Я застываю со всепрощающей улыбкой на лице. Истуканом, обманутым в лучших чувствах. Признаюсь, я решил, Андрюха натешился с ней, а он, оказывается, всего лишь

URL
2010-03-04 в 22:25 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
отбыл вперед, подыскать свободный сhillout. «Сам же подзавёл парня. Зачем? Думал, он тебе штукарь грина в плавки пихнет и закажет приватный танец?»


Скрежеща зубами, буквально оттаскиваю себя обратно в громыхающую музыкой гостиную. Снимаю в скоплении незанятых манекенщиц основную и наименее одетую и тяну танцевать. Жаль, но юбка на ней, все-таки, есть! Одёрнув её, моя гостья взвевает с дивана на десятиэтажные каблуки и оказывается выше меня настолько, что я, почти не пригибаясь, припадаю лицом к силиконовой красоте обширного бюста.

Десять минут – и она вносит в память телефона мой номер, а я, на всякий случай, запоминаю ее имя – Энджи. Отличное, невероятное тело годика под двадцать четыре - не тело, а целая планета Фитнес - и я давно не комплексую, что с учётом женской обуви, мой метр восемьдесят не котируется по стандартам модельных агентств.

Еще пять минут. Мы возвращаемся на диван. Она берет клубнику из вазочки, обмакивает ее в шоколадный фонтанчик и надкусывает. Я, привычной ощупью проверив наличие кондома в кармане брюк, кончиком пальца вырисовываю восьмерки на бронзовом оголённом бедре и начинаю объяснять, что в субботу женюсь и ее звонки актуальны лишь до послезавтра. Анджела смеется, ослепляя образцово-крепкой белой эмалью со стразиком на верхнем резце, и, переведя дыхание, интересуется бонусами для тех, кто позвонит прямо сейчас.

Мне нравится её покладистость. Я даже улыбаюсь сквозь душевную бурю:

– Ты просто чики! Но...

Но моя крошечная гардеробная – единственное оставшееся место в доме, где можно соединиться в интимной обстановке. Делюсь проблемами с девушкой. Она не против романтики и с готовностью тушит сигарету. И тут в дрыгающейся толпе, укрытой табачным туманом, раздаются голоса: «Кого мы видим! Оксан, Оксан, Ксю, иди к нам!»


Оксану, которую все так с руками и отрывают, я не вижу, но уверен – второй Оксаны у меня на вечеринке нет. Они с Андреем, кажется, не столковались и он сейчас без помех, в одиночку, напивается. Развлекаюсь полусветской беседой еще минут двадцать и совсем перестаю понимать, что, собственно, забыл в этой хохочущей, визжащей свалке без него.

– Роман, ну?– Анджелика подхватывает съехавшую бретельку маечки, – Мы идём?

– Сейчас уже не знаю, крошка... Позже? Ты потанцуй пока.

– Раз-р-шите пр-гл-сить.

Я, кивнув прозвучавшей возле меня скороговорке, сплавляю мою бимбо какому-то плясуну, разворачиваюсь и быстро иду в спальню.


На секунду запнувшись на пороге, толкаю дверь. Так и есть. Тут. Сидит, греет мою постель. Нераскрытую! Тугую! Нетронутую!

– О, ты здесь с бутылём? – выдаю реплику недоумка, хотя всего лишь пытаюсь быть лёгким, – Один? А я думал, – с девушкой.

Андрей несколько раз затягивается. Наконец, решает ответить мне:

URL
2010-03-04 в 22:26 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
– Уж, извини – один. А, если ты со свечой постоять, то Оксана вышла. Вот только что перед тобой.
– Ох, черт, опоздал! Как-то вы быстро. Или случилось чудо, и ты её так отпустил?

Он доканчивает виски, отправляет окурок на дно пустого штофа и, привалившись боком к изголовью, сердито косится оттуда. Молчит и застежкой двадцатитысячного «Брегета» щелкает. Ммм, эта его фишечка - сидеть, сомкнув колени...


Достаю из бара «Courvoisier». Его подарок. Конечно, не дело хозяину напиваться... И рюмок... что-то не видать. А вот босоногий следок из двери ванной на паркете еще не просох. Но следок – одинокий и не дамский. Что ж это было? А, сейчас расколем, и, махнув рукой, и, задрав подбородок, несколько раз отхлебываю. Грозовые тучи в ждановских глазах тут же сменяются тусклыми облачками неземной печали. Он вздыхает, отворачивается... И падает лицом в мои подушки. Вот это да!

– Э, эй! Какого хрена!? Не узнаю брата Колю! Да таких Мисс «Люмпен-окраина» я тебе хоть автобус подгоню! Работают без предоплаты и принимают карточки VISA.

Я в два шага пересекаю шкуру три на три, раскрашенную под леопарда, и сажусь рядом с Андреем, приткнувшись к вздрагивающей спине. От него пахнет моей пенкой для омовений и дышит он почти навзрыд, растирая веки от переносицы к внешним уголкам. Снимаю с него съехавшие набекрень очки, поглаживаю по плечам, затем, чуть отстранившись, чтобы сердце не стукалось ему под лопатку, продолжаю, растягивая слова:

– Ой, ладн, те, Жданчик! Ты что, серьёзно? Из-за этой? Звякнул бы при ней Милко, пообещал место, где-нибудь во «втором эшелоне» и всё, она – у твоих ног.

– Перестань, Малина! – он отнимает руки от лица, – Сейчас же перестань! Девочка тут не причём. И она, к слову, – практически ещё подросток, нельзя так, зелёная ещё.

Сотовый в кармане рубашки сигналит мне эсэмеской.

– Вот в чем дело! Андрюш, ну так чего-нибудь послаще – не вопрос! Распорядиться? – указываю трубкой на дверь.

Вскидывается ко мне королевской коброй из мешка:
– Ром, уйди сейчас, а! Лучше уйди! Ты зачем явился!? Тебя сюда
звали!? По тебе, вон, уже соскучились, и вообще, вольнице – капут, а ты пришёл... бандершу тут из себя ломаешь. Повеселись в свое удовольствие напоследок, – мой телефон пищит вторым посланием. – Слышишь? Давай! Время теряешь!

Смотрит, а во взгляде искрит полный отказ всех систем контроля. Ухитрился же Андрюшка не на тот вариант напороться. В моем-то доме! (Кто, вообще, пригласил сюда эту незамутнённую снегурочку?) Теперь, жди, разразится поворот темы на лучшую в мире женщину, до которой разным там Оксанам далеко. И, если друг Ромка не отъ*бётся со своими лярвами... Мне, видимо, и, правда, лучше не лезть на рожон.

– Всё-всё, о’кей. Уже встаю и ухожу! Просто, ей-богу, народ там вовсю оттягивается. А ты сидишь мрачнее тучи. Я кому обещал подарить весь этот праздник? Мне, прежде всего, тебе приятное сделать хочется, – отставляю коньячную бутылку на тумбу и миролюбиво треплю его по линялой джинсе, - Потанцевал бы…

– Я плохой танцор, Малиновский, – неожиданно прихлопнув мою ладонь, он впивается в нее жадной пятерней, не отпуская, и, удерживая на своем колене, – Очень хочется мне приятное сделать? – и, сграбастав меня за плечи, тряхнув, притягивает к себе, обдавая страшным шёпотом:

– Тогда, иди... иди...


Алес! Его сорвало! В глазах – угли, на щеках – гневная краска. Сейчас отволочет к дверям и вышвырнет из комнаты. Но Жданов обнимает ещё крепче и бросается беспорядочно целовать глаза, шею...

– Андрюх... Андрюх... эээ? ...все хорошо?

– Молчи... Всё хреново... – лепечет, обжигая хриплым дыханием кожу на виске, – Хреново всё, я тебе говорю... – щекой трется о подбородок, покусывает его и... наши губы сходятся.

С минуту, не отталкивая Андрея, и, разомкнув зубы, я разрешаю его языку хозяйничать во всех уголках и щекотать ребрышки нёба. Разрешаю рукам обвиваться вокруг моей шеи, и пытаюсь сообразить: вот оно, искомое счастье? У меня на груди? И настроено на взаимность? Но, вместе с поцелуем, крепнет и ощущение, что мужику, упустившему прямо из спальни хорошенькую девочку-модель, и, главное, до фундамента подогретому «Чивас Ригалом», все равно, у кого искать понимания. Почему бы и не у подвернувшегося дружка? Наверняка, после того нашего дебюта на балконе, Андрюша уверен, что я... давно и разносторонне развит.

Его губы шикают на мои всхлипы... Оставляют влажный холодок на раскрытой груди...

Нет, нет и нет, Жданов! Все замордованные долголетней хронической безнадёгой ангелы и бесы внутри меня понимают и соглашаются: ни к чему. Разбередить, растравить душу сегодня? Притом, что уже послезавтра душевные силы понадобятся в неимоверном количестве!


Вывернувшись из его рук, я прикуриваю и не сразу попадаю зажженной не с того конца сигаретой в бутылочное горло. Тряско вставляю в рот другую:

– Ты что ж это, малыш, себе позволяешь! Что, твою мать, делаешь!

Он потягивается на кровати. Выставляет на обозрение конфигурации грудных мышц, распирающих рубашку, и воспроизводит мои интонации времён рождественских народных гуляний:

– Ха… Что хочу, то и делаю. Неужели, я ошибаюсь? Ааа, Ро-омашка?

– Что-о!? Что ты там мявкнул?

– Да так... Просто мысли вслух...

Удар. Короткий. Без размаха. Точечный. Кровь стекает узкой ленточкой. Одновременно слизываем ее. Андрей – с подбородка, я – со своих пальцев.

URL
2010-03-04 в 22:26 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
– Э-э... Рома. Джентльмены лежачего не бьют, – ощупав челюсть, он выколупывает из распотрошенного блока «Парламента» новую пачку, – Покурим?

– Не хочу, – отправляю угасшую сигарету следом за первой – в пустую бутылку. Порывшись в ящике тумбы, достаю из пакетика салфетку и, плеснув на неё коньяком, склоняюсь к Андрею, даже не думая, что могу огрести сдачи: – На, приложи к губе, разболится ещё...

– До свадьбы заживет. Не переживай. Не хочешь курить, коньячку, вон, попей и иди к гостям. Хорошо?

– Хорошо. Так невозможно хорошо, что... я как-то не понял...

– Слушай, Ром... ф-ссс... – зашипев, скривившись, он прижимает к ранке проспиртованный бумажный лоскуток, – А, давай без дураков. Ты же знаешь, мы... Ладно, знаешь. Понял ты. Давно и сразу. Я тоже. Понял. Вот только билет выпал не тот, с которым бросают всё и бегут компостировать...

– Жданов, видишь ли...

– Вижу. Не нравлюсь больше. Явилась-таки Она. И закружила моему Ромио голову...

– Андрей, про голову не стоит. Не стоит с больной – на здоровую. Слыхал, есть такое труднопроизносимое слово – «на-до»? Нет, она не залетела. Свят, свят, свят! Я выбрал вменяемую девушку. То есть, почти во всём и на всё со мной согласную. А ты... Вот, где ты сегодня задержался? В «Мармеладове» ужинал? И снова облом? Прости.

– В «Мармеладове»? Ты про Екатерину, что ли? – белый с багровым пятнышком фильтр перекатился из одного уголка пьяной ухмылки в другой, – Гм... Страшная... роковая, все-таки, женщина... А ты насчет неё, правда, не въезжаешь? Правда?



Смотрит на меня. То ли взглядом взрослого, решающего, заслужил ли ребёнок шоколадного зайца, то ли – ребёнка, выклянчивающего его:

– Да ты присядь, Роман.

Где-то под рёбрами начинает сжиматься пружина, тянуть, изо всех сил не отпуская догадку в истерику. Беру бутылку и задерживаю глоток. Отвлекаю себя раскладыванием вкуса на компоненты. Усаживаюсь рядом, хотя объяснения мне уже не требуются. Я знаю Андрея до нюансов. Вдоль и поперек. Как свои пять пальцев. Он бровью повел – и фрагменты выстроились в целостную картинку. У нас ведь давно сложилась своя система взаимопонимания. Но он, кажется, использовал ее во вред... И мне надо выиграть время. Чтобы почувствовать, могу ли простить его за это, и точно ли пострадавший – я. Пусть рассказывает. Он придвигается и свободно считывает посыл:

– Малина, ты очень рассердишься, если я расскажу?

– О чем?

– Да, о любви, чтоб её! О том, Ромка, что мне нужно было кресло президента, а не экзотический скандал. О том, что пост «вице» был нужен мне не для кого-то. А для тебя!

Он быстро замечает, что я уже сообразил, и отчаянно ударяет кулаком по прикроватной тумбе:

- Да, да, да! Ведь для тебя же, Ромка!

Роняет голову себе на грудь. Я приставляю к его губам горлышко бутылки. Андрей хватает, отхлёбывает и грохает на тумбу еще достаточно тяжеленькую коньячную посудину:

- Для тебя, бл*ди такой, да ещё и в моем вкусе! Ты же у меня распрекрасный мальчик... Рома. А засветиться на шашнях с мальчиком...

Я снова вручаю коньяк.

- Папа у меня, Ром, знаешь, кто? Номенклатурный красный директор из прошлого века. Он, Ромка, Андрея породил, он бы его и... да, что там! А ещё это... ну... это, то, что с женщинами не попробуешь... Оно ведь нам с тобой могло и не понравится. А? Я об этом думал. Ду-мал!!! И боялся больше всего. Даже, когда напивался. И не было ни-ка-кой, - водя указательным пальцем перед моим носом, - Пушкаревой. Ясно тебе?

– Ясно. Ясно, какого *** ты больше всего боялся и о чем постоянно думал. Вот ведь оно что...

– Угу, оно. Ты, Ромочка. С самого начала – ты. Всегда – ты. Сейчас – ты. И ты... Ты... Ты ни в одну мою женщину не верил! В Киру! – не верил! А тут, ты гляди – прокатило!

– Прокатило, н-даа... Ну и огород вы, господин президент, нагородили... Я слова понимаю. Объяснить... попросить меня нельзя было?

– Попросить? Как это? «Устрой-ка ты, Малиновский, что-нибудь такое, мм... чтобы... чтобы глаза мои на тебя не смотрели! Мозги чтоб на место встали! Чтоб я мог спокойно трудиться»?

– И ты «устроил» сам... Использовал Катьку... Светлую девушку... Чистую, как святая вода...

– Ром, а ты-то о чём?

– О мозгах твоих. Как они? Раздвоение личности не мучает? Хоть как-то полегчало, партнёр?

– В целом? Хуже некуда. Пулю в висок. А по мелочам? Ромка, я фирму сохранил, - загибает палец, - должности, я вертелся... Обманывал Пушкареву... Ну так ей - видал? - только на пользу пошло! И тебя обманывал... Потому что еще год назад мы так нормально жили. Я и хотел, чтобы всё было, как раньше. Как всегда. Чтобы вернулось. Понимаешь?


Ну ты и артист, Андрюш... Что же ты мне впаривал... Андрюша-а... Что же ты надела-аал... И нафига теперь-то сказал? Как же я теперь буду? Я... я же из-за тебя... этой твоей Кати...

Не могу договорить. Слишком сразу на меня сваливается и доходит, что знать-то я его,

URL
2010-03-04 в 22:27 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
конечно, знаю... Встаю и подхожу к дверям.

– Все-таки, только из-за Кати, Ром? – он поднимается и делает шаг в мою сторону, – Но, если ее не было, значит...

Вот, взял и убрал бутафорию! Скинул маску, вышел из роли! И сердиться на это – сердиться на расплату за самонадеянность. Я просто взрываюсь и ору со слезами в голосе:

– Значит, шел бы ты, стратег, знаешь, куда!! Три раза!

– А сам-то? Сам-то лучше? Тактик! – запускает в смачно шарахнувшую за мной дверь.


Растерянно и тупо петляя по квартире, натыкаясь на столики с бутербродами, декольтированные груди, телефоны, светящиеся на ладонях и мелькающие на LCD кадры запущенного кем-то порнофильма; скомкав, и, шмякнув об пол один-два протянутых мне пластиковых стаканчика с водкой, лезу сквозь тела к шевелящему гардины лёгкому сквозняку.

– Кам’он, эврибади!!! – вмазав по сенсорам музыкального центра так, что гостиную накрывает звуковой волной на пределе его выходной мощности, я выкручиваюсь из потащившей меня в пляс компании и проскакиваю на балкон.

Теплынь предпоследней весенней ночи смешана с дымом сигарет. Несколько пар уединилось под звездным небом. Вон тот, во флуоресцентном стрейче, с длиннющими, через всю спину, русыми локонами, хрупкий ландыш подшофе и с кем-то в обнимку – неприступная Оксана. Нуу... да. На шесть с половиной по десятибалльной. Но не Elite Model Look. Разучился он женщин выбирать!


И, вообще, кто так делает? Кто так делает? Дотянуть до последнего и огорошить таким выкидоном! А я тоже! Надо же было эту туфту за чистую монету принять! Хотя, повестись на нее было проще, чем поверить, что Андрей способен на такие гигантские косяки со мной. Получается, пока я корпел над инструкциями по спасению рядового Жданова, он... И ведь, баклан, из головы у меня не идёт. Я могу до утра стоять тут в гордой позе. А на уме-то одно – он близко, он не ушёл и ждёт, потому что знает - я вернусь. Да я и сам знаю, что вернусь. Через тридцать пять часов будет нельзя, но пока-то можно. Целых тридцать пять часов! Возьму вот и проживу их... Зачем? А просто так, ничего никому не доказывая. Завтра? Да начхать на «завтра»! Справлюсь как-нибудь.

Я искуплю, отработаю. Я помирю Андрея и Киру. Я послезавтра кину ей Леркин букет. Каждое вторую субботу месяца буду проводить у родителей. И не просто, а с женой. Как миленький! Я, придурок, сам себя приговорил! Обратно не отмотаешь. И семейный Ромка Андрюшке, как летом зимняя резина. Точка? Подружили? Тем более, пусть! Пусть случится эпизодик. Сгладит муки расставания, так их растак! Чёрт подери, как? В упор не представляю этого. Во сне, да, видел. То, до чего у нас там доходило... нехитрые отношения и простые чувства – любовь. Грязный кайф, но - красиво. И я до предела устал хотеть этого. Я хочу это иметь. Всё и сегодня! Сегодня – и всё!

Бросаюсь обратно, к спальне.



Уткнув лоб в черное стекло, Жданов стоит у окна, закрывшись таким неприятием сочувствия, что у меня трясутся губы. Приближаюсь на цыпочках и кладу ладони на поникшие плечи.
– Уйди, – напряжённо выдавливает он, продолжая что-то высматривать на улице, – прошу тебя, Малиновский…
– Рома... Андрей, скажи: «Рома».
– Не скажу. Я тут подумал... Что сделано, то сделано... и, что есть, то – к лучшему, ты и я, мы правильно себя вели и...
– Ничья, Андрюш. Угу?
– Угу, а теперь иди. Не нужно уже, правда. Ну... иди, – упрямо стряхивая и отталкивая мои руки.

«Иди...» Глотаю комок ядовитой горечи и, механически вцепившись, как в антидот, в коньяк, забытый на тумбе, отступаю к выходу.
Да, да, да... правда... Надо уходить. Подышать свободно. Не здесь... Прогуляться к ближайшему ночнику, прихватив с собой парочку кисок и до рассвета там пропьянствовать.

Спина упирается в дверной наличник. Уходить... Нет, Андрюша, я чего-то не догнал. Эта спальня - моя? На аркане тебя в нее не тащили? Сам заявился. Так! Время - двадцать минут второго? То-то я устал, как собака! Сейчас же валюсь и отрубаюсь на своей кровати и... и, кто меня выгонит?

Жданов, что-то поискав глазами вблизи себя, – выпивку? – оглядывается.


Его кожа раза в три красивее моей. Мышцы прорисованы резче. Ноги длиннее. Волосы тяжелые, густые. Не то, что мои – малейший сквозняк баламутит их так, что я вечно по-пацански растрепан. Ростом я ниже. Сантиметров на пять, минимум. Нет, все при мне, скомпонован я очень даже гармонично. Но запястья у меня шире. Зато губы хорошенькие. А, главное, улыбка. Она, вообще, может зачаровать, кого угодно. Улыбаюсь Андрею. Прямо и ласково. Секунда – и он идет ко мне через комнату. В полушаге останавливается и ладонью упирается в стену за моей спиной. Щелкает кнопкой выключателя. Лампы гаснут. Лишь несколько крошечных утопленных в паркет галогенок по периметру кровати обвели ее слабым световым контуром. Сумрачно, и прощально меланхолично.
И только Жданов... Неадекватный какой-то. С нехорошим задором
глядит. От его пристальной усмешечки по спине бежит холодок, а по нервам - лёгкая рябь. Я отвожу глаза, но он, поймав меня за подбородок, заставляет смотреть на себя.
– Ну, Малиновский, что же ты?
– А ты что?
– То. Я просил тебя уйти, - отбирает бутылку и вливает в себя порядком, – Я предупреждал...

Успеваю оглянуться на приоткрытую дверь. Он тут же всем телом меня к ней придавливает, хватает за волосы на затылке и дышит в запрокинувшееся лицо.

– О-у? Жданчик. Ну, так-то не надо... – застонав, сморщившись, я пробую вывернуться.

– А как? – ухмыляется, – Как тебя надо? Давай покажи! Ты же за этим снова пришёл? А? Ро-ма.

Свободной рукой вытаскивает из-под ремня края моей рубашки. На их место по желобку позвоночника протискивается его ладонь. Оглаживает раз-другой, и ногти резко впиваются в кожу. Коротко вскрикиваю. Не то от боли, не то от вспышки кайфа.

– Тихо мне! Ро-ма... – накидываясь на мои губы. Пропускаю его язык в себя.

URL
2010-03-04 в 22:28 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Втягиваю влагу, пропитанную вкусом сигарет и свежих глотков коньяка, и понимаю, что мне нравится. Нравится этот его второй за вечер нескончаемый интенсивный «френч». Этого я и хотел. Именно в такого влюбился. В мужика с мощным торсом и сильными руками. В очках! С которым все сейчас так близко, тесно и буквально по швам лопается. Тяжелеющими взглядами смотрим друг на друга. И я, чувствуя, что сами-то мы почти уже ничего не решаем, пробую дотянуться до фиксатора замка на двери. Левой рукой другой замочек отыскиваю, пытаясь прийти на помощь Андрюшкиному члену, ощутимо сходящему с ума в неволе. Но Жданов отрывает меня от дверей и тянет в сторону постели:

– Ромк...

Ключ выпадает из скважины.

В коридоре, усиливается суета, голоса, шуточки - мои дорогие гости понемногу начинают разъезжаться и скопились возле самого порога незапертой спальни.

– Стоп, Андрюш!

Он бешено не пускает. Оценив обстановку, отдираю от себя пальцы Андрея – никак. Отталкиваю с силой и шарю в полумраке по полу, в поисках ключа. Жданов стоит, отшатнулся, взгляд – в дальний угол. Вдруг, страшно посмотрев, раскрывает дверь, и я едва успеваю встать у него на пути.


Отойди...

– Нет. Нет, Андрей.

– Уйди отсюда, Малиновский! Уйди или я не знаю... Зачем вернулся? Пожалеть меня? Да? А завтра?
– Завтра будет завтра, а сегодня... – остервенело вгоняя бородку ключа в неподдающуюся щель.
– Нет, Ромочка, дружочек! Ничего не будет! И не надо! Адьос, чёртова кукла! Всю жизнь мне исковеркал, да отпусти же ты меня!!

– Ну, куда же ты... идёшь, я же только захотел, – дёргаю его обратно и заталкиваю вглубь комнаты, - Я проходной двор запру? – личинка на два оборота, – И ты... – боднув его плечом, – На этот раз, останешься здесь, – он отодвигается, – Приляжем. Вот сюда, где я так часто вижу тебя во сне, – валю его на кровать, падаю следом, снова подбираюсь рукой к змейке на его джинсах, – Жданов! – ладонь заполучает... твердое обещание безумной любви, - Ну, говорю же, останешься! Ещё как. По глазам читаю.

Брыкнув, как от электрошокера, пробует вскочить, откатиться. Несколько секунд борьбы, завихрений тел, каскад изощренной матерщины, путаница рук и ног. Зубы впились в мякоть ладони, пощёчина, ещё...
Подламываю его под себя, как пьяную игрушку, коленом - поперёк бёдер и – ну-ну, давай, – не-ет, так сразу не вырвешься, даже при всём желании вырваться и убить.

- Ос-та-нешь-ся! Или кричи: «Помогите!»

- Останусь?! С кем?! С кем я останусь, Ром? Ты ведь у нас женишься? Ух, ты! Женится он! Как будто бы он свободен! И бог с ним, с Андреем Ждановым, с пьяницей и расп**дяем! Барахтался, барахтался, а главное про**ал. И он останется. Останется, мать-его-перемать, совсем один. Уже через несколько часов. А я ведь и так кругом как перст, ведь никого у меня, только проститутки! Спроси, почему. Ну, не уходи! Ром... Ещё... один шанс... пожалуйста... Пожалуйста... ещё... ну, ещё...


Мне лишние синяки не ко времени и я не отвечаю на его упреки. Предоставив им прорываться через мои поцелуи. Через много моих поцелуев. Расстегиваю, все что расстегивается, что не расстегивается - просто стаскиваю с него и с себя. От брюк своих избавился – как кандалы снял! Хм, а ещё свободного кроя. Губы сами везде тянутся, всего коснуться, ничего не пропустить.

– Палыч, как долго я хотел тебя... – я лежу сверху, и, заплетаясь щиколотками за щиколотки, обеими руками оглаживаю его грудь, сжимаю соски, кончиками ногтей пощипываю их, кусаю. Они до предела встали. Твердые, как крупинки шоколада. Андрей притих, потерял способность к сопротивлению, негромко стонет, охает, гладит меня по спине, по волосам, - Что мне сделать? Скажи мне!

- Честно? - и целенаправленно нажимает на макушку. Я приподнимаю голову. Но он не кивнул, лишь прикрыл ресницы, мою ладонь передвинул себе на живот, и вкладывает в нее квадратный конвертик. Я невольно хихикаю: голый, а из каких-то карманов припасти успел. Его тоже веселит, и, догадываюсь, немного щекочет моя возня с контрацептивом, но мне-то уже не до шуток. Лихорадит от волнения: никому никогда такого не делал! Блин! Да у меня даже мимолетного опыта нет! Губы вокруг головки в колечко сложились, и не знаю, мало ли, как человек привык: сразу? медленно? зубами нажать? «Дюрекс» попался со вкусом апельсина, мелькнула мысль про «эскимо»... С горящими щеками я посмотрел в одурманенные восторгом и ужасом глаза и начинаю плавно съезжать губами вниз, по гладкой, пульсирующей приливами крови, идеальной форме. Отправляя ее в рот на всю длину. И обратно. Разжимаю свои осторожнейшие зубы у самой вершинки, пускаю вокруг неё заостренный кончик языка, и под ободком презерватива мизинцем немножко царапаю. Андрей тяжело сглатывает, пальцами впивается в мои плечи, теряя терпение, целиком входит – рослый, твердый, стройный. И губами моими любуется, как завороженный. А своим чеканным, стальным, четким телом совсем с ума свел, что-то во мне прокатило, горячим ознобом рассыпалось по спине – так бы и слушал:

– Ромка-а, не надо... Тебе приятно? Какие мы пьяные... Осторожнее, Ромк, оно стреляет... Какая же ты сволочь... Хочу на тебя смотреть... Не торопись...


Тебе не хочется спешить – будь по-твоему. Да я и по себе знаю, не надо заканчивать это слишком быстро, а тут еще холл за дверями заполняется цоканьем каблучков, шарканьем мужских ботинок и гоготом последней партии отваливающих гостей. Ручка двери в спальню под чьим-то напором ходит, и нетрезвый голосок выговаривает:

– Рома-а? Сереж, я без него не поеду!

– Анджелочка, все-все-все, собирайся, – уговаривает Сергей, – А Рому уже невеста заждалась и брачная ночь. И это такая ночь... нууу... вторая девушка не участвует.

– Анджел, а я видела, на ком он жениться собрался, – голос ждановской Оксаны, – У Малиновского вкус – супер! Там фигура така-ая, рост, темные волосы, карие глаза-а...

– Подумаешь, «карие глаза»! А с грудью – траблс! – упрямится пьяненькая Анджелика, – Серж, откуда он выудил эту костлявую «рыбку»?

URL
2010-03-04 в 22:29 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
– Есть в графском парке чёрный пруд, Энджи...

– Ой, это куртка Андрея Жданова, – Оксана, как может, так и отвлекает подружку, – Ребята, он остается?

– Разумеется, Ксан! Ведь на свидетеле лежит... Э-ээ, в общем, круг его функций... Он не так узок, как кажется. Хотя, основное, конечно, зафиксировать факт брака... - доносится с лестничной площадки.
Всё! Можно падать лицом на живот Андрея, разрываемый коликами глухого смеха, и ржать. Несколько минут мы умоляем друг друга заткнуться. Но любая попытка успокоиться ломает нас новыми припадками хохота. Жданов подтаскивает меня к подушке, налегает и я под непривычной тяжестью, наконец, унимаюсь. Жду его губ. Жду всего. Но он, сползает с меня, на спине раскидывается и говорит в потолок:

– Ром. Ромка...

Я от неожиданности на колени подскочил. Выпрямился, глаза на лоб полезли:

– Жданов, елки... кто здесь начальник?

– Спорить собрался?

– Но я никогда и не мечтал...

– ...ни о чём таком, – дразнит Андрей, – Мне не рассказывай. Ну, что столбом встал? Знаешь, как и сколько раз был с тобой я? Для разнообразия хочу этого от тебя. Очень хочу, – он заваливает меня на себя, и мы жадно обнимаемся, меряясь силой эрекции, – Видишь?


не вижу, но страстно чувствую, а все, что вижу – глаза, залитые чёрным блеском. И вспоминаю зачем-то, как ночью, перегнувшись через перила, смотрел с балкона на асфальт, покрытый снежным налетом. Как другой ночью стоял на краю волнореза, не отражался в морской воде и думал, что за день она прогрелась до дна...


Андрей, ты... отдаешь себе отчет, с кем ты? - встаю на четвереньки и устраиваюсь между его коленей.
– Ты что, какие отчеты, Ром? Не отвлекайся... - опоясывает меня ногами, руки раскинул, лежит и смотрит, не отрываясь, принимающе...
– Тогда, я тебя прямо здесь и съем, - подсунув ладони, приподнимаю его бедра, и к своим подтягиваю.
– Давай. Удачи!


Чуть подаюсь вперед, уткнулся в него, там все тесное, не подступишься. А он, в ответ на скользнувшее касание латекса, ресницы опустил, веки подрагивают, губы приоткрыты, тело напряглось. Еще движение – и у меня нервы зазвенят:

– Скажешь – остановлюсь, – придав себе рукой правильное направление, я поднажал и... нет, стоп... я должен это видеть – головка вошла. Скрылась. Остальное уходит легче и все глубже. В Андрея. И хочется его взять сразу, такого... сжавшегося вокруг, приятно-жаркого, раздвинуть изнутри и одним махом ощутить, что он - мой. Но я притормаживаю, кое-как вконец обескровленными мозгами, сообразив, что так с разгона недолго и кончить, надо переключиться. Да и Жданов мне девственником достался – это без вопросов! – ему ещё нужно свыкнуться с первыми моментами моего присутствия. Я снимаю с Андрея развеселую оранжевую резинку. Ласкаю растущий, твердеющий в моем кулаке член любовника. И замираю... при мыслях о себе. Дааа... Но он у него красивый и нежный. И гордый. А голыми руками – почти обжигающий.

Кладу другую ладонь Андрею на живот, вожу вокруг пупочной лунки, легонько сверля указательным пальцем ее центр. Выше поднимаюсь - к теплой мягкости под ребрами, и дальше. Рука гуляет по всему полю, успокаивает, накрывает вишнёвый остренький сосок, второй... Андрей нетерпелив, ни слова не говорит, волосы блестят, глаза сверкают в полоске света из окна...

Я улыбаюсь – пора продолжить начатое? Касаюсь ямки на его подбородке. Ловит пальцы ртом. Привстает. Обнимает за шею. Губами до губ дотягивается, ищет мой язык... И внезапно прижимается ко мне так – вся осторожность в задницу!


Андрюх?... – рухнув спиной на подушку, он ведет ногтями жгучие бороздки по моей груди и дышит сквозь зубы, прихватив ими кожу на левом запястье. Отвожу его руку. Осмотрев ее, и, зализав прокушенные пятнышки, склоняюсь, приподнимаю его голову, целую губы и следы тёплых слёз на щеках, – Прости, прости, прости... – глажу и сжимаю пальцы, упирающиеся в мое сердце, – Ты слышишь? Ты знаешь, что я тебя люблю? Ох, как страшно я тебя люблю. Ты чего молчишь? Чего ты молчишь? Мы одни. Ругай меня. Больно?

– Ну, не только больно, Ром...

Отвечая его губам, еле заставляю себя удерживать бёдра на весу:

– Прости, а?

– Уже простил… – теснее скрещивает ноги у меня за спиной и снова резко дергает – во встречный рывок. Окончательно. До жгучего мороза на загривке, до ора во всё горло:

- Ты что-о?! Мало показалось? – тычась поцелуями, куда придётся, – За такие штуки - всё, теперь не обижайся - ты мне больше не друг! Андрюшенька... Андрюшенька...


Неужели добрались мы до самого-самого? Неужели голодные рты, жадные глаза, - наши? И это тело, эта сверх эрогенная, запретная зона - жаркая влага груди, волосы черным зверем по подушке, руки в перепадах агрессии и покорности, - это тело Андрея, любовника? А то, которое, задыхаясь от наслаждения, бешеными ударами впечатывает, вминает его в постель – мое? И это, перекрученное во вскриках и хрипах – мы? Не похож на его голос кусающий вой: «Угуу-у!». Неужели это я, понимая, что Андрей уже не хочет, что вот-вот сбросит меня, неужели это я в начинающемся, в хлестнувшем из меня оргазме, успеваю стиснуть, зажать зубами даже уже не стон, а обессиленный шепот: «Ром, я – уже все-е... Не могу! Ну вс...»


Минута тишины, потом несколько аккуратных манипуляций и я зарываюсь носом в его плечо.

- Спасибо, Ром...
- И мне было с тобой здорово.

URL
2010-03-04 в 22:29 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Наверно, Андрей еще сколько-то отходил, прижимался и был уморительно непристойно благодарен, но до сознания добираются уже только звуки моего смеха:
- Нее-ет... Андрей... у нас ... Все будет... Но не сразу... Сейчас только спать... - уплывая в зевки и вздохи усталого счастья…


31.05.06

Что-то тихонько сопело в висок. Пока я соображал, что, жмурился и просыпался, по сбившейся простыне и подушкам разгуливало солнце. Пискнул будильник. Пальцы нащупали шнур за изголовьем и забранные вверх пластины «римских» штор мягко упали, замуровав оконную нишу.

Сделав безотчетный чмок в ухо и, наполовину выпроставшись из-под одеяла, Андрей растянулся на спине. Я поднял голову и перехватил ладонью весёлый мат: ой-ёёё! – мои «поцелуйчики» темнели на груди, на плечах, на внутренней стороне рук и предательская парочка - на шее, слева.

Его брови дрогнули. Уверенный, что он вот-вот откроет глаза, я застыл. Прикусив кулак, и, подыскивая слова. Но Жданов, забеспокоившись под пристальным взглядом, перевернулся на живот и сонно выпятил губы в подушку.
Я укрыл Андрея и, как только его дыхание стало спокойным и глубоким, поднялся. Собрал с «леопарда» пылко расшвырянную одежду и с оглядкой скользнул из спальни. Сняв предупреждающую табличку, попытался стереть ею номер телефона Анджелы и все, что она обо мне думает. Но губная помада жирно размазалась по дверному полотну. Без генеральной уборки и описи пострадавшего имущества, все равно, уже было не разгрести. Я махнул рукой.


И через минуту, в ванной, из зеркала мне подмигнул также всюду целованный и расцарапанный, вихрастый спросонок, нагой амурчик: «А свадьба-то завтра в десять...»

«Как же теперь быть?» - спросил я себя о том, что уже произошло. Подставляя лицо и все прочее напору контрастных струй воды, я не мог избавиться от внезапного неприятного чувства. Не то, чтобы «Как мы могли!!» и все такое... Не то... Но чувство возникло. Хмурое, как отросшая к утру щетина. И острое воспоминание об Андрее, всю ночь прижимавшем меня ко вполне безмятежному сердцу, не утешало.


Андрей... Едва не сползая по стенке душевой кабины, теряясь губами где-то в упругих, бьющих из-под потолка брызгах, я вздыхал, заново прокручивая, в какую до дрожи нежную девочку он превратился со мной и, как там у нас всё было. А было всё - и неловкость, и боль, и слёзы в три ручья. Всё, кроме финального притворства.

«Йоху-у! Да ведь мы по жизни на эти фокусы неспособны, не то, что те самые девочки с милыми пухлыми губами. И, вообще, девочки ни в какое сравнение... Точно! Девочки коньяк с виски в таких дозах не мешают! Вот зачем ты полез на него сам? Он захотел именно так? А ты подчинился? Ему? В его состоянии. Знаешь, что будет, если он на похмельную голову сочтёт себя пьяной жертвой трезвого негодяя?»

Я попробовал рассуждать иначе: «Погоди паниковать. Встань на его место. Как ты себя ощущаешь?» И поплыл теплым облаком. Все мне виделось очень уж буквально.

Нет, на свое отношение полагаться было рискованно, потому что, как я ни крутил, не возникало у меня ни малейшей грязи в мозгах, ни отвращения.


Кутаясь в банный халат, я зашел в гостиную и, прихлебывая ананасовый сок с шипучим Панадолом, разлегся на диване.

«Короче, так: оттрахал ты его. Его, который твой лучший друг и настоящий мужчина. Вполне себе контактным способом. И, если у тебя от этого окончательно рухнула крыша, кто поручится за трезвого Жданова? Вот, что-что, а любовь половым путём не передается. Соображай уже как-то..."

Но я так томился, чувствуя, как недостаточно (с моим-то запасом фантазий), как мало – эх! – за один раз я попробовал, что ничего не соображалось. В то же время, мысли о разъярённом, и уж совсем не пацифично сложённом любовнике отбивали всякое желание нырнуть к нему под крыло немедленно. Идиллия с приготовлением завтрака, в расчёте на сытое добродушие, прокатила бы с каким-нибудь щуплым геем, но со Ждановым казалась не ахти, какой надёжной уловкой. Такой же, как идея отсидеться под замком. В одной из комнат. До выяснения основных эмоций пробудившегося Андрея. По сравнению с остальным, мелочёвка, конечно, но, в случае чего, светил ещё и ремонт двери. «Нет! Здесь мне будет трудно решить!»

Я лежал, думал…


Проиграв в голове всевозможные варианты, счёл за лучшее отправиться в «Зималетто».

Рабочая пятница едва забрезжила односторонней пробкой на проспекте. Если Жданова рассердит моё бегство, то я, на радостях, что его рассердило только это, стерплю всё, что причитается. Если же... Псих он, что ли, выяснять на работе такие дела?

Я влез в джинсы, обтянулся до подбородка водолазкой, подкрался к Андрею, оставил похожую у него в ногах и ещё раз матюгнулся на себя за отпечатки яростного секса на его шее. Ключи положил на кожаный пуфик у выхода из квартиры и, не отважившись шуметь приводами и моторами лифта, а, может, в расчете на то, что меня успеют завернуть - не по телефону, так из окна, - спустился в гараж пешком.

Андрюха оставил «Кайенн» возле моего «Лэнд Крузера». Я улыбнулся первому положительному знаку и вывел на чёрном, в тонком налёте дорожной пыли, крыле: «Не уезжай!». Испугался сглазить свою храбрость и стёр надпись. Во дворе, раза три просигналив, минуту-другую подождал и неспешно надавил на газ.


На работе все документы таращились на меня не ценами и количествами, а цифрами его телефона. Андрей всё не появлялся и не звонил. И я не звонил. Потому что к моей робости уже начала присоединяться задетая гордость.

Я изводился сладко-тоскливым ожиданием второй час. Болтался по «Зималетто», надеясь отвлечься на коллектив и девушек. Девушки общались со мной незаинтересованно и с отсекающей вежливостью передавали приветы Лере. Подумать только, выходило, что наши офисные обитательницы до этого всерьёз на меня рассчитывали!
Кожу губ пощипывало и смеяться я не мог.

Однако на месте мне никак не сиделось, и я заглянул в мастерскую к Милко. Сквозняк шелохнул раскиданные по столам, прикнопленные к стендам и стенам листки с эскизами

URL
2010-03-04 в 22:30 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Тронул края шёлковых отрезов, наброшенных на манекены с тщательно продуманной небрежностью. Маэстро отсутствовал и «рыбки» куда-то расплылись.

Я огляделся. На столике, рядом с каким-то дамским рукоделием, Рональд в стеклянной («настоящий «Stuben», - хвастался Милко ) гравированной рамке делал «глазки» большой чёрно-белой настенной фотографии нашего кутюрье, запечатленного в компании двух томных старцев. На другом снимке парочка Милко/Рональд, не таясь, обнималась напротив портрета «королевы русского меха» в розово-персиковых горностаях. Плакатный Готье, окружённый мальчиками в расстегнутых-расшнурованных джинсах его имени и в шлёпках на бритых босых ногах, сверкал как бильярдный шар, выкатившийся на подиум.
Показалось, вся эта тряпочная женственность подмигнула мне как родному и гнусно огладила: «Добро пожаловать в наш клуб».

Стало тошно . «И модели тоже не нужны – все длиннее меня и походка дурацкая!» Я моментально затосковал и захотел домой. Бегом вернулся в свой кабинет. Муки раскаяния и кретинские страхи планетарной катастрофы испарились. Пальцы лихорадочно зачастили по кнопкам.

Но, кроме киберголосов сотовых дикторш, и моего собственного - с автоответчика - услышать ничего не удалось. Я проверил запись. Два приветствия от Леры, родителей и ещё кто-то. С остальным было глухо. Телефонный робот в ждановской квартире предложил оставить сообщение.

«Андрей, скорее всего, еще десятый сон досматривает», - рассудил я. Когда же и спать, как не в одиннадцатом предобеденном часу, после... - я закрыл глаза и снова придержал болезненную плутовскую улыбку - после ночи всей жизни? Домой! Мне срочно нужно домой!


Объезжая нетерпеливо гудящие в спину, отсвечивающие веселыми, по-летнему яркими лучами дорожные пробки, и, протискиваясь между всякими блондинисто припаркованными во дворах красными аудюхами, я думал, что мой полугодовалый пурпурный "Мерседес", на котором Лера пока раскатывает по доверенности, сойдёт за приличные отступные. Красивое счастье требовало красивых жертв.


Едва за «Тойотой» опустилась металлическая завеса ворот, стало ясно - я опоздал. Машины Андрея в гараже не было. Дежурный, догнав меня у лифта, протянул связку ключей, и я с двумя комплектами-близнецами в кармане поднялся к себе.

Бедлам отгулявшего мальчишника, тряханувший все углы и закоулки квартиры, остановился перед дверью в спальню. Открыв ее, я увидел на кровати спокойную широкую гладь покрывала с необитаемым островком аккуратно сложенной, но отвергнутой маскировочной одёжки.

Свитерок «на выход», ключи у выхода... Я – мудила. Я не оставил ему никакой записки, но сделал все для того, чтобы он прочитал: «Уезжай!»
Давясь горечью обиды на собственную дурость, я распахнул оконную раму, в потоке воздуха сорвал с себя сжимающий горло «камуфляж» и повалился лицом в подушки.

Память будоражил уловимый запах духов, фантомное тепло постели дразнило кожу...

Я заколошматил кулаками по безответно мягкому одеялу, толкнул бёдрами застонавший матрас... Напрасно. Колючая совесть ворочалась во мне, пилила, и без Андрея успокаиваться не собиралась.


Я вспоминал ночь. Бессовестно сладкую. Гибкую, горячую талию в кольце моих рук... Мне невыносимо хотелось... хотелось его голоса, вкуса кожи, тяжести твёрдой, сильной груди на себе. Его касаний, проникновений... Хотелось целоваться с ним и целовать его в утренней солнечной спальне. Чтобы он смотрел на это... Смотрел, сгорая и заводясь от стыда. В жарком молчании перебирал, пропускал сквозь пальцы и откидывал со лба мои волосы. И, чтобы его кулак до боли стянул их корни так, чтобы моя голова запрокинулась и шея выгнула максимальную дугу. И губы разомкнулись... В предпоследнюю минуту...

А последняя, чтобы наступила не сразу. Не сразу, потому что ещё мне хотелось смешной суеты и неуклюжей скованной возни со всеми этими штучками-выручалочками, которые оберегают и облегчают беспредельную любовь. Хотелось нежного бреда шёпотом на ухо и торопливых, формальных уговоров «потерпеть».

Я бы потерпел... Ах, как бы я сейчас потерпел... Лежал бы внизу...

Нет, я бы потерпел его, припавшего спиной к простенку за изголовьем. Голого, раскинувшего по простыни длинные ноги острым углом. А себя... На... - смелее, смелее! - на вершине угла. Мы бы сцепились губами, рот в рот, и целовались-целовались...

- Ан-дрей, Ан-дрей... - вздыхал я в такт разгоревшемуся геометрическому порно и, взвыв от искушения, пихнул под живот скомканную водолазку...


Бросать надо, - удовлетворенно дымя, я думал, о том, что он курит вполовину реже, и я-то ему, наверняка, показался портсигаром, хотя недели не прошло, как наш общий дантист, убрал последствия кофейных и никотиновых пристрастий. Но, как прикинешь, какое количество ударов головой о стенку заменили мне в жизни сигареты... Минздрав благодарит.

Отрелаксировав, я ощутил, что теряю разум от похоти на голодный желудок. Тыркнулся к холодильнику. Не открывая стеклянной дверцы, прокатил взглядом по полкам и простил недоедающих моделей, опередивших меня.
«Вместе пообедаем», - я снова пробил все мыслимые номера - длинные гудки... телефон абонента выключен... - и засобирался к Жданову. Ко мне пришла простая уверенность, в том, что, пока я накручиваю себя рефлексией, Андрей залёг дома, отрезав сигналы и головную боль из внешнего мира.


Я полдня пытался найти его.

Звонил ему, звонил всем и на все ресепшны. Без шуток объявил в розыск. Через нашу службу охраны. Сам караулил в «Зималетто». Опрашивал вездесущих зорких бабушек, консьержа и соседей по этажу. Маялся перед окном в его квартире и бросался к дверям при малейшем звуке шагов по лестнице.


Нигде, ни у каких знакомых, ни у каких невест и любовниц его не было. А я и знал, что и быть не могло. Я знал это так же, как знал Андрея, всю его геройскую дурь и финты. Оставалось ждать. Постепенно наполняясь паникой. Дергаясь между яростью, нежностью и сознанием беспомощности. Запрещая себе думать, и чернея от предчувствий. Ждать, пока можно было ждать.

URL
2010-03-04 в 22:31 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Позвони! Я ждал и молился на телефон. Больше никому. Не умею. Не смел. Не шло это у меня. Что я мог пообещать взамен? Я казался себе насквозь козлом. Таким, от которого даже три его мутных жизни не примут, а уж соваться с единственной... Бесполезно. Кому она нужна? Ведь не тому, кто её проклял? Ведь, тому, кто ее проклял, не нужно рассказывать – ему все известно. И, если бы не проклял... Он бы позвонил. Он бы пришел. Но давно было ясно, что не придёт.

Жданов, куда ты запропастился? Ну, где ты? Где? Где-е... Найду- придушу, на хрен! Я тебе покажу, как издеваться.

Жданов! Ну, пусть все будет лучше, чем я думаю! Пусть, ты всего лишь не желаешь продолжений! Пусть ты просто ни знать, ни видеть, ни слышать не хочешь никаких пи***асов!


Мобильник в сотый раз высветил не его вызов, недобро стукнуло сердце, и она мне сказала.

Боль разорвала, сплющила металл.
Замела темные волосы стеклянной крошкой.
Горячо брызнула на пластик и густо, беззвучно расползлась.

Мир задрожал, раздвоился.
Но навернувшиеся слёзы застряли в ресницах и не вытекли.
Перед глазами до рези, намертво остановилось красно-зелёное пятно.

В лязгающей, звенящей глухоте, не уверенный, что дойду, я сделал шаг-другой-третий к дивану.
«Так. Умница. Теперь сядь».
Отнял трубку от уха.
Стиснул зубы до ломоты в висках.
Снова стала слышна прокуренная тишина квартиры.
Открыл глаза.
Пятно растаяло.
Я попробовал подумать.
Что же она сказала?
Сказала, он говорил с ней, сказала, рейс из Лондона в пять утра. Что ещё...
А, да, да! Сказала, Лера и я, конечно же, поймём её...

Недолго думая о том, что начнется после моего звонка, я нажал на клавишу:
«...Валера, гостям придётся остаться дома. Ясно, почему? Да?»
«…Это их работа - сами всех обзвонят и сами везде все отменят...»
«...Мне плевать на задатки и залоги! На неустойки – тоже!»
«...о чём ты догадываешься? ...Ну, и как... замуж за меня все ёщё хочешь?»
«...Не прощай, я не заслуживаю!»


Сразу же перезвонил отец. Кое-как отвертевшись от крупного разговора, я упросил не «давать мне маму», выключил свой номер «для всех» и оставил связь лишь на один случай.


Мы долго сидели в сумрачном коридоре, провалившись в отрешенность от телефонных трелей на сестринских постах и от белых фигур врачей, то устало разводящих перед кем-то руками, то, на ходу кивающих чьей-то родне: «Все хорошо». Мимо возили каталки, и посекундно щелкала стрелка настенных часов. Мы молчали, обнявшись. Это казалось способом ощутить близкого человека и хоть как-то дотянуться до него. По очереди спускались покурить у подъезда. Она возвращалась. Всхлипывая в кулак, тёрлась лбом о висок, совсем как он, и аккуратно гладила меня по плечам:

- Ничего? Ромка, родненький... Ведь ничего ещё?

- Пока ничего...

- Ром, тебе очень плохо, да? Но почему, почему Лера вдруг передумала? Ой, прости, прости...

Я чувствовал, как здесь, за больничными стеклами, отгораживающими от нормальной жизни, которая ещё днем была вся к моим услугам, любая подлость идет мне за две. И все равно понимал, что не врать невозможно. И уж совсем невозможна правда. Даже намек на нее.

Я узнал, что значит, тревога и во сколько раз ее усиливает суеверный запрет на надежды. Узнал, как бывает, когда «не получается заплакать».

Когда лампы в коридорах погасили через одну, я попытался всучить какие-то деньги медперсоналу, сменившему дневной, но мне не разрешили остаться. "Вы, что, мужчина! Это - реанимация! Режим! Инфекционный контроль! Тут всё и без ваших микробов еле дышит. Вы кто, вообще? А-аа... Ну, если что - пустим. Может, валерьянки?"

Она стояла передо мной в безветренной ночной темноте и сжимала мои запястья так, что я чувствовал удары своего сердца одновременно в двух её ладонях.

- Я побуду здесь в машине... - я прижался поцелуем к ее локону, закрывшему часть щеки. Мягкому, отсвечивающему белой платиной в синих бактерицидных лучах из окон процедурной. Там, на третьем этаже, эти волосы пахли ментоловым дымом. А сейчас, на воздухе, от них веяло чем-то из эфирно-тонкой, хирургически чистой фармации, - ...подожду до утра.

Она отодвинула прядь с лица, царапнув оправой обручального бриллиантика кожу моих губ.

- Рома, я не знаю... Мне не по себе, оттого, что там - никого... Туда звонят... Пожалуйста, поезжай... К нему.


И я вернулся в его квартиру. В квартиру с еще влажными полотенцами по диванам, одеждой и парфюмерными флаконами. И дисками, разбросанными вокруг проигрывателя, теми, которыми мы заслушивались в мои бездомные месяцы.

Андрей! Андрюша!! Андрюшка же!!!
Кто говорил, что я о любви только в книжках читал? Неправда, Господи! Непра-авда! О такой не читал. Не читаю я фантастику, Андрюшка. Там - всё неправда. И про любовь - тоже неправда. Она может быть взаимной! А кто не согласен - пусть хоть застрелится!
Но ты-то, ты-то, почему не позвонил, не наорал, не приказал вернуться? Ты ведь знаешь, я

URL
2010-03-04 в 22:31 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
горло за тебя перегрызу и поперек дороги трупом лягу! Я не верю в жизнь после тебя. Мне без тебя, что головой с моста, что жениться - без разницы. Я же думал, ты просто врежешь мне - хрен с ней, с битой мордой, мириться было б слаще! А ты...

Утро, скорее! Я его увижу. Мне обещали... Мне, гадёнышу, уроду, придурку! Не спорь, Андрюшка! Это я, я, я! Я бросил тебя там, в разоре и бардаке. С одноразовой посудой, пустыми бутылками и полными пепельницами!


Я смотрю на часы. Еще рано, очень, но ночь кончилась. В гараже зияет незанятое место. Глаза не плачут. Двигатель на бесшумных оборотах дожидается, пока мои руки окрепнут на руле.

Но вот уже я тронул с места, и машина везет меня через дремлющую субботнюю Москву. Садовое и Тверская свободны. Приближаясь к перекресткам, поглядывая по сторонам, замечаю отражение моей «Тойоты» в круглосуточном великолепии витрин. Ленинградка просматривается чуть ли не до башни «Гидропроекта». В зазор над боковым стеклом сквозит прохладцей вчерашнего мая. Я не звоню. Проеду канал и Химки. Тогда...

Кольцевая позади. Город редеет вдоль магистрали. Солнце в боковых зеркалах все выше и резче. Первое утро лета. Два месяца назад я сам выбрал этот день и сам назначил все на сегодня. Сам. Нужно ехать... И еще нужно купить хоть чашку кофе.

Поворот направо. Рокот моторов. Яркие логотипы авиакомпаний и номера бортов в безоблачном небе. Не хочу я никакого кофе. Уже совсем близко. Доеду.


...перед глазами, на асфальтовой ленте шоссе в невесомом мареве проявляется утренне-светлая картинка.

Свадебный красный «Phantom» движется в левом ряду. Свободном и скоростном. Летит по нереально пустой московской трассе. Водители неправдоподобно редких встречных автомобилей, взглянув на счастье, снова переключаются на дорогу. Но вот издали справа выскакивает машина. Большая. Черная. Срывается к разделительной линии. Диагональю дальнего света. Камнем наперерез кортежу. В лобовую. Свадьба сторонится. Но черная прибавляет газу. Сто двадцать. И её не остановит, ни вопль клаксона, ни разбегающиеся с тротуара прохожие. Только мелькающие кадры самой картинки, запоздало, но остановившиеся у серой мачты фонаря.

...Нежный газ фаты и воздушная органза платья. Алая на плечах и спине. Юбка розоватая на поясе и бёдрах и белоснежно-белая, ещё не пропитавшаяся красным у самых ступней. Маленьких. В узеньких туфлях. Уснувшее лицо, припавшее к искореженному капоту «роллс-ройса». Браслет на руке, не отпускающей ртутно-гладкую фигурку на решетке радиатора. Flying Lady of Ecstasy.

И триколор с «неприкосновенными» номерами над черным бампером. Исчезающий за поворотом...




Звонок!!! Я давлю на тормоз, шарахнув по кнопке «аварийки», так, чтобы на куски, на осколки расплескать наваждение. Отсоединиться от красно-черного зазеркалья.
Господи, я несколько минут мечтал остаться там, в перевернутом мире! Мне захотелось принять другую реальность.

Потому что в этой! безумный драйвер у самой белой черты, но успевает опомниться, и действие обрывается на его половине улицы.

Черный «Кайенн», нетрезво вильнув, в последний момент уходит от столкновения. Но на полном газу, в дуге резкого поворота тяжеленную тачку пьяными руками не удержать и не выровнять. И её швыряет на бетонный столб у правой обочины.

Красный лимузин, милосердно дождавшись приезда инспекторов и «скорой», уезжает, не потеряв, ни одного лепестка из гирлянд, и ни одной ленточки с антенны.


Мелодия на груди не смолкает. Отъехав к автобусной площадке, выключаю зажигание, тянусь к карману рубашки за трубкой, но ладонь ложится выше, туда, где поселилась незнакомое жжение.

Я прыгал с третьей вышки и летел до самой воды, не закрывая глаз. Но теперь...

- ...Алло?
- Ромка, Рома?
- Да, Кир... Говори.
- Это чудо, но все будет в порядке! Слышишь?
- Да.
- У него только переломы. Легкие целы, ушиб сердца не подтвердился. Конечно, шок, сотрясение. Весь на новокаине. Но к девяти его переведут из интенсивной. Рома, ты где?
- В Шереметьеве. Через час заберу Ждановых, если рейс не задержится.

Нет, так еще никто во всем мире не рыдал! С детскими причитаниями и невыплаканными, горючими слезами. Слепо цепляясь за ворот, за ручку климат-контроля и кнопку стеклоподъемника. Обнимая спинку кресла. Прижимаясь щекой к соленой коже подголовника. Захлебываясь звуками родного имени.
Напрасно понервничав в очереди перед шлагбаумом парковки, еще час ожидаю аэробус из Лондона.

Родители Жданова выходят из толпы пассажиров в зале прилета. Почему я никогда не замечал, как одинок Андрей? В сущности, во всей Москве у него только и есть, что мы с Кирой.

Павел кивает. Я, не отваживаясь ступить от подпирающей меня стойки информации, готовлюсь снова пережить минувший день. С той минуты, как Андрей сел в машину и не смог проехать мимо первого попавшегося кабака. Не смог напиться там вмертвую. До полной отключки!

Я примчался на страшное место сразу.
С распахнутыми дверцами, как с вывернутыми карманами, изувеченный «Кайенн» умирал, истекая у обочины лужами масла. Передо мной с повинной, предстали бездыханные эйрбеги и вдавленное лобовое стекло. Или это я предстал перед ними?

Мигалки вращались, инспектор осматривал обломки и диктовал, напарник строчил протокол, мне вручали подробные акты, эвакуатор загружался... Потом все уехали, а я сидел на бордюрном камне и не мог оторваться от грифельно-черных кривых, отчерченных протекторами по асфальту.

URL
2010-03-04 в 22:32 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Вот – всё. А на «почему» и «зачем» я, конечно же, никому не отвечу.

- Ну, здравствуй, - Павел подает руку, переглянувшись с женой. Оба пристально всматриваются.
- Роман, ты на машине? Ты как доехал? Давай, Павел Олегович поведёт, да? - и я понимаю, что пытать расспросами меня никто не будет, - Рома? Рома? Что? Кира пятнадцать минут назад сказала... - Маргарита уже тревожится. Но лицо Павла твердо и сухо. Совсем не такое, что три года назад. Остались ли в нем силы на волнения после того, как он взял в руки банковские документы из того, искромсанного автогеном, «шестисотого», на которых подписи, в том числе и его, едва читались?


Мы идем к выходу. Я везу Ждановых домой, а после - к Андрею.

Фигурка в белом бежит через холл - Кира. В лифте – торопливые пересказы врачебных прогнозов. Набрасывая на себя обязательные халаты, следуем за ней в конец коридора.

Одноместный бокс. Андрей. Полулёжа на приподнятой в головах кровати, цепляется правой рукой за край тканьёвого одеяла. Левую облепил и согнул белоснежный гипсовый рукав. Туго перебинтованную грудь заметно напрягает дыхание. По щекам, сквозь отеки проступает меловая бледность, из-под век неохотно пробивается далёкий взгляд. Пытаюсь поймать его – не получается. С потолка свисают петли-держатели. Андрей укрыт по пояс. Мои глаза боязливо мечутся по лицу, плечам, линиям тела под легкой тканью. Но, кроме ушибов и огромных синяков, я не вижу, ни серьезных ссадин, ни порезов. «Кожаная курточка – вещь! А ты, Малиновский - эстет хренов!» - у горла клокочут слезы, проглотив их, приказываю себе улыбнуться моему горюшку. Андрей, возможно, приняв нас за толпу белых привидений, закрывает глаза.

- Паша... - Маргарита, споткнувшись в полиэтиленовых бахилах, кидается к сыну и, захлопотав вокруг него, тормошит вопросами:
- Господи, ну, как же ты, Андрей, что же теперь? Мальчик, скажи, почему...
- Не надо, Рита, - Павел придвигает стул и садится возле кровати, - я все сделаю и все улажу, вот увидишь!

Я в стороне, подавленный своей ролью в невозможном происходящем, а как хочется отнять Андрея у всех! На руках унести из-под проштампованных одеял. Наконец, подхожу. Прищуривается, смотрит, снова прищуривается, как в полусне. Беру его правую ладонь. Приходится произносить «ничего страшного»...

Посмотри! Так, чтобы все увидели – ты признаешь мое право на тебя! Смотрит. И я боюсь радоваться, глядя, как заполняются мною его глаза. Становятся прежними, говорящими. Отрицательно качаю головой на их вопрос. Андрей опускает ресницы и отворачивается. Он бы вздохнул свободнее, если бы не ребра. И я, уютнее укладывая в своей руке дрогнувшие пальцы, вздыхаю за него. Уфф, кажется, теперь и, вправду, все будет хорошо.

Заглядывает медсестра:

- Извините, сейчас обход...

Оглушенный бессонными сутками и страхами ночи, шепнув: «У тебя будет самый красивый Порш», принародно целую черные волосы на горячечном виске. Павел уводит жену. Кира выходит, я - следом.
В коридоре, посмотрев на запястье, вспоминаю, что в этот час я должен был расцеловывать жену под мендельсоновские аккорды и блеск объективов.


И у пьяных, и у влюблённых свои хранители. Мы все легко отделались. Андрей особых стараний на поправку не тратит.
Уже через две недели я застаю его дома. Дверь открывает Жданов-старший. Хотя ключи у меня есть. В квартире толпится бригада травматологов и ортопедов - два кандидата и один со степенью доктора, но лица у всех, как у профессорских чинов. Мы с Павлом обыскали не один медицинский центр, пока нашли самый правдоподобный из чудодейственных курсов ускоренного восстановления. Это - то немногое, что я успеваю сделать для Андрея. На мне «Зималетто». Без Жданова я разрываюсь там на тысячи проблем и с ног сбиваюсь. То есть, сразу зову Александра. Воропаев появляется. С чувством собственной значимости и превосходства. Согласен. Ему так и должно – у Сашки сёстры и больше у них никого. И я киваю, киваю, киваю. Даю понять, что, вижу - если серьезный мужик и взялся добыть эффективного финдиректора , то исключительно для пользы фирмы, а не из симпатии ко мне.

Нас разделяет президентский стол. Воропаев - с гостевой стороны. А вот и кофе.

- Виктория! Роман Дмитрич, не предлагал вам перебраться в пушкаревский будуар? Нет? А, впрочем, у всеми нами любимого президента Жданова насчет этой, весьма перспективной площадки, - он отпускает Клочкову, и, улыбаясь, одну за одной расстегивает взглядом и снова застегивает пуговицы на моей одежде, - могут быть свои и, как всегда, нестандартные решения.

Я пока нахожу нужным не смущаться. И, как бы давая простор новому выпаду, откидываюсь в кресле. Кладу руки на подлокотники и демонстрирую готовность нарваться на любой подтекст. Александр еще секунд пять неотрывно лыбится, покусывая мундштук. Улыбаюсь в ответ - ну, о чем со мной говорить? Где велели, там и сижу.

Пристраивает трубку на край пепельницы, цокает языком, достает из бумажника ветровскую визитку и, шлепнув по столу своим «валетом», подталкивает карточку ко мне.
Она, скользнув по стеклу, планирует на мой живот. Вопросительно верчу ее.

- Сегодня. Сегодня вечером я свяжусь с ним. И завтра он будет ждать ваших предложений. Роман, а вы... Вот только одно: мне хозяйское кресло принадлежит по праву. И я тут... перед... хм... - он поправляет воротник шелковой розовой рубашечки, - в толк не возьму, почему я должен предпочитать вас Пушкаревой?

Н-да... Все-таки, Пушкарева – еще слишком свежо. Не выдерживаю:

- Во-первых, я не собираюсь расписываться со Ждановым. И...

- И во-вторых, в «Зималетто» до сих пор не пристроен ни один ваш родственник! Как же так? Вы - сирота?

- О! Спасибо. Совсем вылетело. Мне, как раз, время позвонить домой.


... ну, что же, господин Малиновский, если у вас нет никаких замечаний по договору... цвет белый жемчуг... срок поставки... 29 июня... В таком случае...

Скрепив подписью последний экземпляр контракта, чувствую, что еще три,

URL
2010-03-04 в 22:32 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
запланированные на сегодня, сделки придется ужать до двух. Маргарита просила не опаздывать.

Мой автомобиль мятно пропах массажными маслами: я почти ежедневно вожу Андрея на процедуры в клинику. И это, пожалуй, все, в чем он еще зависит от меня. Но Марго сопровождает сына. В его доме – лазарет и сиделки. После работы является Кира. Не хочу видеть там никого! Я и сам бы мог пригласить всех своих знакомых медсестёр. Медсанбат целый. И все было бы, как доктор прописал! А Жданов спокойно одалживается помощью у других!

Идет шестая неделя. Он здоров, я же представляю собой классический тип неврастеника. В моем присутствии Андрей позволяет Кире обнимать себя. А я терплю его невнимание. Меня он чмокает мимоходом. В безлюдных тупичках квартиры. Раздражает невменяемыми телефонными звонками в два ночи: "Малиновский, ты - непрошибаемый пофигист, отымевший все модельные агенства, и сердце у тебя железное".

- Железное... А ты тоже - сплошной магнит, Андрюшка... - буркаю, отключив мобильник, и, снова устраивая ухо на подушке, - И ты говоришь шепотом. Значит, она рядом с тобой?


Внушаю себе: главное сейчас - его цветущий вид и ничем не выдаю отчаяния, на что уходит куча усилий. Знать бы, за что я теперь расплачиваюсь - за прошлые или будущие удовольствия. Наконец, смирившись с текущим моментом, даю себе волю: в «резиденцию» Жданова, персонал заглядывает неохотно и не с ходу, а потоптавшись в дверях, в попытке предугадать вероятность и масштаб наезда. Благоговение к кабинету уже не гасит грохота сдвигаемых мною стульев и шмяканья телефонных трубок о столешницу. Особенно, когда ещё и Лера наведывается в «Зималетто» под локоток с милым парнем. Однажды, она, оставив его на ресепшне, ни слова не произнося, достает из новой сумочки перстень с изумрудом в обрамлении бриллиантовой крупки, нанизывает его на авторучку в карандашнице и выходит из кабинета. Бросаю свой подарок на дно кейса, подхожу к окну. Из тауэра «Зималетто» с ветерком выкатывает мой бывший рубиновый «мерс»-кабриолет. Я объявляю Клочковой, что на сегодня у начальства рабочий день завершен и по дороге к лифту натыкаюсь на целый консилиум во главе с Тропинкиной, который при виде меня, как при виде калеки, принимает подчеркнуто корректный вид.

Жданову назначен новый витаминный комплекс. Маргарита долго читает аннотацию и приходит к выводу, что жизненно-важный препарат, с которым меня ждали из аптеки, кого угодно на ноги поставит. Стало быть, Андрюшечке пора вспомнить о женитьбе.

- ...и запить стаканом воды, - она отправляется с банкой целительных поливитаминов на кухню. За минералкой. А я, вконец испсиховавшись, не давшись притиснуть себя в прихожей, ухожу.


Два дня не появляюсь у Андрея, упрямо переживая его молчание. На третий, вечером, только и делаю, что оглядываюсь на мобильник. На грани слуховых галлюцинаций, и, чуть ли не ночью - он! - со всех ног, рывками, прыжками бегу и хватаю телефон:
- Да-а, ал-лоо... – укладываясь на софу, чтобы зевок прозвучал естественно и томно.
- Ты, где?
- У себя, Андрюш. Спать лег.
- Я не об этом. Ты, почему исчез?
- Андрей, я элементарно отдыхаю.
- Выходной у тебя завтра.
- Какое там! Завтра надо дать ответ по аренде нерентабельного питерского магазина. Весь день с ним носился, но никто мне так и не ответил, что делать.
- Погоди, а звонок другу?
- А Кира другу не рассказала?
- Ром, Киры нет. Я ото всех отделался. Ром, не засыпай без меня, и мы разберемся с магазином. Я сейчас поймаю мотор!
- Что!!? Жданов! Не вздумай! - как с цепи бросаюсь к зеркалу. Очумевшие руки, вызывают «эффект домино» на густо уставленном флаконами подзеркальнике, - Попилишь, черт знает, на какой «копейке» ручной сборки! Ночью! Неизвестно, с каким джигитом!

- Ты ревнуй-ревнуй, но знай меру. Пойми, я-то теперь не на колёсах, и права пока отобрали.

Вместо геля для бритья пшикаю дезодорантом:

- Во-во! А ещё и мобилу отберут! Из дома - ни шагу!

- Засекаю время, считаю минуты, Ромка!

В гардеробной на меня что-то осыпается с вешалок второго яруса, а новая бирюзовая рубашка скрывается под пиджаком на первом. Швыряя под ноги один галстук за другим, никак не могу угодить своей щепетильности и подобрать композицию, походящую моему настроению и костюму от «Прада». Решив обойтись неофициально расстегнутым воротничком, запутавшись, споткнувшись, я чертыхаюсь, разорвав что-то в куче шелковых лент.


Бешенство усиливают замки и ключи. Количество их как будто удваивается! Врагами разлученных влюбленных становятся посты ДПС и светофоры на пустых перекрёстках! Вырвавшись из гаража, прожигая город лучами ксенонов, светленький, с нераскрученным спидометром, необъезженный симпатяга, которому только предстоит прийтись Жданову по вкусу, нервничает вместе со мной, приемисто, молниеносно набирая сотню и, пугая излишками своей мощности. Я открываю все окна, и прохладный ветер бьется и носится по салону, в поисках выхода на свободу.

У метро на магазинных площадках еще мигают вывески цветочников. Ласково оглядываясь на машину, поправляю полу пиджака, перекошенную тяжестью газового «вальтера» в кармане. Интересно, букет мужику - это как? Или в нашем случае со всякими условностями проблем уже нет?

- А давайте... всю вазу. Нет-нет, девушка, не перевязывайте бантиками...

Минутная стрелка накрыла часовую на вершине циферблата, светящегося со столба у последнего поворота.
Господи, пока я открою ждановскую дверь, ее вполне может вышибить мое сердце.

В комнатах - никого.
- Андрей, Андрей, - зову во все стороны. Заглядываю в кухню. Что делает на разделочном столе, в компании кофемолки и двух чайных чашек, небрежно запрокинутый ювелирный футлярчик? Здесь Кира? Да, точно, это - то кольцо. Но оно уже давно было подарено? А, может быть... Во мне разрастается нехорошая радость, и я вспоминаю о своей сумке.

URL
2010-03-04 в 22:33 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Порывшись на ее дне, кладу на розовое бархатное донце футляра второе колечко. Рядом кладу документы на «Кайенн», ключи на белом, под цвет кузова, брелоке, и не помню, как, оказываюсь перед дверью в ванну.


В овальной купели, дыша бальзамическим ароматом лаванды и мяты, колышется густая пена. Язычки свечей извиваются в граненых синих кубах. Бросая на гладь акрила и никеля пригоршни блесток, наполняют теплый воздух дымами ладана...

- Ку-ку, душа моя! Посмотри, кто к тебе пришел. Вот ты здесь в пене улыбаешься, а я так могу заикой стать. Чего в темнотище-то? Ну? Отвечай, мой Ихтиандр!

- Дверь закрой, я же мерзну! – из влажного полумрака доносится
оценочный присвист:
- Это все мне?

- А это? Мне? - усаживаюсь на край, дотрагиваюсь до мокрого глянца смуглой груди, до колена, вокруг которого шипит и подтаивает бурлящая пенка. Андрей достает мартини из прозрачного ведерка со льдом. Наливает, мы звонко чокаемся.

Пузырьки, срываясь со стенок бокала, спирально высверкиваясь, лопаются и выдыхаются на поверхности...

Нет, так красиво ждать я не умею. Всё! Я больше не могу жить без него! Охапка цветов, моя одежда, вода из джакузи - на пол.
Мы захлёбываемся в объятии, с размаху утаскивая друг друга на самое дно поцелуев. То ли вода, то ли слезы на лицах смешиваются... Сорок дней нашему расставанию.

- Прямо целая вечность прошла...
- Вечность может пройти?

Перебиваем один другого в расспросах:

- Как думаешь, это страшно, что мне на все наплевать? И почему я такой?

- Потому что любишь только меня. Ромк, оставайся таким, как есть... подольше...

- Андрей, я останусь. А, если сейчас Кира приедет?

Потянувшись через бортик ванны, выбирает один из рассыпавшихся по полу ирисов. Разглядывая цветок, сомкнувший над золотистым зевом лазурные языки лепестков, вздыхает:

- Кира? Не. Не приедет.

- Эээ... Ты... что-то сказал ей?
- Она сказала.
- ??
- Ром, я разговаривал с тобой, - смеется, - Под капельницей. А ты опять ревновал?

На моей ладони дрожит, потрескивая, комок белой пены.

- Утопить гада, что ли... А? Один раз отплакать...

- Стой! У меня пред-предпоследнее желание!

- Осторожнее! Береги руку, Сеня.
Его грудь тоже едва окрепла. Я, взвешивая движения, проскальзываю под Андрея.

Руки обвиваются вокруг моих бедер. Его подбородок, кончик носа, тяжеленький медальон на цепочке, сменяясь, прослеживают изгиб спины. Губы маленькими точками отсчитывают путь вдоль позвонков шеи, заводят пряди мокрых волос за ухо, вдыхая в него беспрерывные, бессвязные слова. Под животом его пальцы. Смыкаются. Их разжимает приливающий напор моей откликнувшейся крови, пульсирующей непонятным чувством: я немедленно хочу вонзиться в изогнувшееся на мне тело и сам улетаю от его крепкого, многообещающего давления.

- Больно! - отдергиваю плечо от его зубов.
- Уже?

Мне нравится его снисходительность. Я подсел, точно подсел. И давно перебираю с дозами. Я буду делать, всё, как он захочет.
Душа так и ноет от покорности. Он может ударить, прогнать и позвать. Отлично! Со мной так и надо. Мой Андрюха, моя ценность номер один, любимая комбинация мозгов и мускулов! Мой друг, моя сексуальная дезориентация!

- Всё, всё... Я знаю, я жду, я ничего не делаю, - он зашептывает дикую боль и сладкий озноб, носящийся от ног к макушке. Сердце от беспощадных ощущений разбивается на десять остановившихся сердец, - Ах, какие мы нехорошие, какие испорченные, Рома...

- Поцелуй меня, - не открываю глаза. Боюсь шевельнуться, - Не так!
Он поворачивает мое лицо вполоборота к своему, цапнув губы,
всасывает их в себя, как мякоть из ягоды...

И снимает боль.
И все уходит.
И только его настойчивое вмешательство, и острый вкус любви. Только наши тела. Без границ и плотности. Зыбкие, перетекающие друг в друга, уверенные, что до сожалений не доживут.

Плеск воды мешается со стонами:
- Малина, подожди... - зажимая ртом короткие волоски на затылке, не замедляя главного, но убирая руку. Поздно. Приятная ломота разливается, теснит поясницу. Воздух вокруг заканчивается. Все оступается и соскальзывает в никуда. В пространство. Пространство подхватывает меня у самой земли, поднимает виток за витком, и стремительно проносит через неминуемый предел...

На несколько секунд я оказываюсь в одиночестве, пока Андрей не обмякает ко мне, дрогнув, и, устало выдохнув.

Я выныриваю из-под него и устраиваю затылок в подголовной выемке. И, ни стыда, ни совести на зеркальном потолке!

- Андрюш, у меня с родителями уговор: каждое вторую субботу месяца я - у них.
- Так это ж завтра? Меня захватишь!
- Нет, это ты меня захватишь. Я ведь на твоей тачке сюда приехал.

URL
2010-03-04 в 22:36 

Pam Jones
Pam Jones
Курсы кройки и житья.
Ромио...
- Но за рулём - я.
- За тело свое драгоценное опасаешься?
- За тело выздоравливающего стритрейсера - не меньше. А ты думал, я тебе душ из шампанского устрою? Будешь завтра сидеть рядышком. Паинькой. И ночевать через дверь ляжешь.
- Тогда иди сюда, Малина. Впрок.
- Не-не-не! Я коленки отбил! Нормальные люди этим в постели занимаются.
- Тоже мне «нормальные люди»... Нормальные люди...
- Что... «нормальные люди»?
Он выбирается из чаши джакузи и тянет меня за собой:
- ...девушек возят в отчий дом на смотрины.



31.05.2006.


- Привет.
- Добрый день, – посреди комнаты стоит Жданов. Разодет, как гладиатор – ночной избранник Клеопатры. Но голова на месте и, в целом, практически не пострадал. И, если что-то и вызывает незначительные сомнения, то утром, в ванной, я, кажется, видел чью-то забытую косметичку с тональным тюбиком и пудреницей. Но Андрей и без макияжа классно выглядит. Явно успел побриться. Значит, в зеркало смотрелся. А за бутылку «данона» соседку по лоджии обаял, не иначе, (я-то вчера на мальчишник кефиром не закупался). Да и, кто же откажет такому – в простыне вокруг бедер, шлейфом по полу? – Разбудил, Малина?
- Да… - потягиваюсь и встряхиваю головой, отгоняя от себя
остатки красивой кошмарной белиберды, - Вот, ни фига себе, сон снился...
- Интересный?
- Очень. Слава богу, перезабыл уже половину. Точно помню, сон недобрый, я аж завтрашнюю свадьбу отменил! И задремал-то случайно. Лежал, думал и...
- Мешаю думать?
- Еще как. Но в голову, все равно, кроме откровенной лажи ничего не приходит.
- Это потому, что существует только одно решение, Ром.
- Угу. Но...
- Но девушка, брошенная под венцом, гости, ресторан, билеты на Кипр? Не хиханьки-хаханьки, с рук не сойдет? Слишком поздно? Свадьба за один день просто так не отменяется.
- А если не просто так? Если жених – конченое чмо, аморальный извращенец и генетический отброс?
- Ну, если конченое чмо, тогда, разумеется, он должен рассказать обо всем невесте.
Андрей усаживается рядом и с сочувственным кивком протягивает
мне пивозаменитель недужного пятничного утра:
- Ром, но, то, что он - извращенец, его, все равно, не оправдывает. Не-а. Пересуды и сплетни по углам обеспечены. А генетический отброс тоже живьем съедят. За милую душу.
Он обнимает меня, приговаривает:
- Раздерут до костей в два счета. Потом обсосут косточки, а скальп ещё долго будут пинать ногами.
Целует.
А я съеживаюсь, прячусь в его руках, понимая, что вот сейчас нас схватят, оторвут друг от друга и потащат в разные стороны. Меня, не дав допить кефир, - на виселицу, его – в толпу. Под свист и улюлюканье. И не сбежишь, не скроешься.
Мне не вынести! Даже по частям. Андрей был прав, когда не подпускал нас к этому. Я теперь не смогу никуда уйти, я же не думал, что будет так хорошо. Лерка, прости, но он мне нужен по-настоящему. Он встроен в мой мозг и сердце. Я бы женился. Но я не смогу от тебя скрывать, соблюдая малейшие предосторожности. Я готов рассказать о нас миру. В мегафон. С башни «Зималетто». Эй, вы! Кто еще не знает? Я люблю его! Смертельно люблю Андрея Жданова! И я ревнивее Киры. Тысячекратно! Как я ревную! Даже сильней, чем люблю.
- Ладно, Ром, пока ты дрых, я тут кое-что провернул. Нехорошо, если ты извинишься перед ней - и все, и никакого утешительного приза. Ты говорил, Лера мечтает об Италии? Звони и передай, что на ее типаж долгосрочный контракт с Be Famous уже составлен. Давай. Она ведь у тебя... ээ... вменяемая девушка? Не помешается от радости, когда прикинет, какой профессиональный драйв и финансовая свобода её там ожидают?
Чего смотришь? Хочешь сказать, Нью-Йорк надежнее? Да я и сам думаю. Все-таки океан между нами. Но она не суперспец? Стэнфорд, Иелль, Беркли, Гарвардская школа бизнеса? Нет? Поверь, без мозгов везде плохо. А в штатах и подавно. К тому же, там, слышал, кризис на носу, работодателей не больше, чем людей, ради длинного доллара ехать не стоит. А в Милане тепло, пальмы и виллы на улицах, и по-английски народ разговаривает примерно, как она.
- Андрюх, где ты берешь такие вещи?
-Там же где и ты. Друзья со студенческой скамьи по миру разлетелись, но – не забывают. Э! Э! Не подумай плохого. И, кстати, тоже освежи свой инглиш. У меня ж отпуск через четыре дня и полета в Лондон мне не избежать, а ты знаешь, как я боюсь турбулентности и ракет моджахедов. Так, что я тебя здесь одного волноваться за меня не оставлю.

URL
 [?]:
:    

Сообщество фандома "Не родись красивой"

главная