Записи с темой: перевод (список заголовков)
16:06 

С пылу, с жару...

natali70
Перевела сегодня прямо с листа. Что-то вроде небольшой зарисовки.

Автор Acdhw

Веские основания


- Ах, Уотсон, вам не нравится, когда я критикую ваши сочинения, но, что я могу сделать, если в них есть такие явные, бросающиеся в глаза неточности, как эта?
Холмс испустил горестный вздох и указал на страницу «Рождественского Ежегодника Битона»
- Вот здесь вы утверждаете, что я открыл реактив, который осаждается гемоглобином и ничем иным. Вы все поняли совершенно неверно! Это антигены в человеческой крови реагируют с добавленными к ним антителами и осаждаются ими. Да я стану посмешищем всего научного сообщества!
- Вы еще не запатентовали свое открытие, - терпеливо ответил я. – Поэтому я, конечно же, не сообщил всей его специфики, а только намекнул. Иначе, не успели бы мы и глазом моргнуть, как все ваше научное сообщество быстренько бы все это переписало и присвоило себе все ваши достижения. Достаточно нам уже и «Лестрейда и Ко», что поступают именно так. А другие ученые узнают, что вы нашли надежный способ для определения наличия гемоглобина вот таким образом, и я только пожелаю им удачи, если он попробуют добиться того же самого.
Холмс изумленно смотрел на меня несколько минут, а потом его плечи затряслись от беззвучного смеха.
- Тот же принцип действует и в отношении других моих «неточностей», - продолжал я, весьма довольный собой, ибо мне не часто случалось удивлять его. – За исключением тех случаев, когда я действительно порой «сажусь в лужу».

@темы: Джон Уотсон, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

11:22 

Об этом дневнике - что здесь можно почитать - для новоприбывших и не только.

natali70
Обновляю запись.

27.09.2019.
Сейчас в конец поста добавлю несколько новых тэгов.

Нечто вроде оглавления


У меня сейчас впечатление, что пишу письмо пионерам будущего, как это было принято у нас когда-то. В будущем никаких пионеров не оказалось, и , возможно, что и этот информативный пост я тоже делаю зря, ну , это уже из серии "тому, кто меня найдет".

Этот дневник изначально я создавала, чтобы поделиться своими переводами англоязычных фанфиков по Холмсу, это всегда было его главной задачей. Появлялись другие темы, когда я понимала, что это может быть кому-то интересно, бывало, что я ошибалась, конечно... Честно говоря, и эти переведенные мной фанфики мало кого заинтересовали. Но, как бы там ни было, попробую все же создать здесь что-то вроде небольшого информационного поста-указателя.
Вообще, в идеале, надо бы читать этот дневник с самого начала, но на это, конечно, способны не все, поэтому предлагаю заглянуть в "Темы записей" и воспользоваться тэгами.
Под тэгом "детство" - несколько исследований и фиков по детству ШХ - morsten.diary.ru/?tag=10973

"Детство Шерлока Холмса" - мой перевод одноименной книги Моры Морстейн. Кажется, это единственная такая подробная книга и вообще хоть что-то на эту тему. Там, конечно, были спорные моменты, но в конечном итоге, мне все понравилось, и я нашла что-то очень близкое для себя. -morsten.diary.ru/?tag=5521476

Если идти по хронологии, то далее следует тэг "университет" morsten.diary.ru/?tag=3611 Ну, здесь, в первую очередь исследования, и среди них перевод брошюры Николаса Утехина "Холмс в Оксфорде", рассказ Хью Эштона "Два пузырька" о самой очаровательной женщине, какую встречал Холмс, упомянутой в "Знаке четырех" и длинный фанфик "Любовь к собакам обязательна" о Холмсе и Викторе Треворе.

Далее следует отметить "Дневник Майкрофта Холмса" morsten.diary.ru/?tag=5521450

И "Дневник Шерлока Холмса" morsten.diary.ru/?tag=5521462

Очень люблю эти вещи и с них собственно и начался мой дневник. Причем "Дневник Шерлока Холмса" прекрасен еще и тем, что это, пожалуй единственное и очень подробное изложение истории знакомства и начала дружбы Шерлока Холмса и доктора Уотсона
читать дальше
запись создана: 12.09.2019 в 06:59

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, ПЧ, dairy

11:26 

Особое дело Постернской тюрьмы. Глава 4

natali70
Глава 4

Но свою роль я играл только до этого момента, поэтому отклонил предложение тюремщика научить меня обращаться с водой и мылом, и безропотно принял ванну. Вода была холодной, потому продлять такое удовольствие особо не хотелось, и на то, чтоб отдраить с себя грязь и, наконец, выскочить из этой ледяной купели, мне понадобилось меньше времени, чем доктору на то, чтоб меня осмотреть.
Меня ждал более или менее новый комплект тюремной одежды, состоящий из куртки, жилета, рубашки и брюк; все эти вещи были сделаны из очень грубой на ощупь ткани, и по ощущениям она сильно напоминала дерюгу, и была такой же шершавой и колючей, что особенно было ощутимо там, где кожа не была защищена нижнем бельем из фланели. Пара носков и прочных башмаков не по размеру завершали это снаряжение; носки также были сделаны из самой грубой шерсти, какую только можно представить, и у меня так чесалась и зудела от них кожа на лодыжках, что в конечном итоге я расчесал ее до крови.
Последним предметом тюремного туалета была кепка, но тюремщик не отдавал мне ее до тех пор, пока цирюльник не закончил свою работу. Скоро я понял, что имел в виду доктор, говоря о «тщательном бритье». Выйдя от цирюльника, я был пострижен наголо, очень грубо и неумело, потому был весь в порезах, которые сильно кровоточили, а то, что осталось от моих волос, лежало небольшой черной горкой возле моих ног.
До сих пор внешность была для меня в некоторой степени предметом гордости, и внезапно оказаться с совершенно голым черепом было довольно неприятно. Теперь здесь казалось еще холоднее и меня повсюду преследовали сквозняки. Чтоб избавиться от них я нахлобучил кепку на самые уши и старался не обращать внимание на дискомфорт от ворсинок, прилипавших к моим порезам, отчего те вновь начинали кровоточить.
Теперь, когда я был должным образом оформлен, вымыт, обут , одет и побрит, интерес ко мне иссяк. Меня отвели в камеру и предоставили самому себе. Хотя вряд ли человек способен найти себе множество развлечений в таком ограниченном пространстве, разве что ходить взад и вперед по камере, передвигать с места на место и приводить в порядок те немногие предметы, что находятся в его распоряжении,( а именно, шаткий стол, ведро для нечистот с крышкой, которое также служило и стулом, полку с Библией, книгой общих молитв и псалмов)и оплакивать свою долю, что привела его сюда.
Мне же это дало возможность впервые оглядеться и начать разрабатывать план побега. Грегсон дал мне неделю. И я не собирался отбывать тут полный срок.
Эта камера была меньше, чем в Ньюгейтской тюрьме, и это была самая жалкая темница, какую только можно себе представить. К афоризму «Жесткая постель, скудное питание, каторжный труд» здесь отнеслись очень серьезно и восприняли его буквально, стараясь искоренить любые уступки комфорту.
Если прежде у меня было что-то типа гамака, то теперь моя голова покоилась на трех деревянных досках. Пол был мощен плитами, так плотно прилегающими друг к другу, что между ними нельзя было бы протиснуть и ноготь. Стены были изготовлены из твердых каменных глыб, они приглушали все звуки и сами также безмолвствовали, как бы сильно я ни молотил по ним кулаками. Нечего было и думать о том, чтоб наладить связь с соседними камерами. Единственной брешью в этой однообразно-белой стене было небольшое оконце с крепким стеклом и железной решеткой, выходящее на внешнюю стену, а напротив него располагалась дверь , крепко запертая снаружи.
Я отбросил мысль о побеге из камеры еще до того, как ступил за ее порог. Образ узника, роющего подземный ход наружу, хорош был только в качестве любимого приема авторов дешевых романов. Об окне не стоило даже помышлять, оно было слишком мало, чтоб я мог пролезть через него, даже если б смог каким-то образом удалить стекло, имея в качестве подсобных средств только одну деревянную ложку.
Если я и выйду из этой камеры, то лишь тем же путем, каким и вошел – через дверь. А это значит, что мне придется либо одолеть тюремщика и, надев его одежду, просто выйти отсюда, либо найти способ уйти из камеры задолго до того, как кто-то узнает, что я бежал. Ни одна из этих возможностей не была мне по душе. Первая всецело зависела от того, смогу ли я найти тюремщика, похожего на меня настолько, чтобы меня легко могли принять за него. Сейчас, когда у меня был совершенно голый череп, это было совсем нелегко. Второй способ предполагал, что я должен буду открыть камеру изнутри, или – еще лучше – смогу каким-то образом вообще находиться за ее пределами.
Это было не настолько невероятно, как может показаться на первый взгляд. Я не буду проводить все свое время в тюремной камере. Доктор упомянул о ступенчатом колесе, и, несомненно, будут и другие причины находиться вне этих четырех стен. Одной из них может быть посещение церкви, а другой – прогулка на внешнем дворе. Я был уверен, что так или иначе, где-то там мне представится возможность ускользнуть отсюда.
С моей стороны требуется лишь проявить ловкость и изощренную наблюдательность, но я никогда и не сомневался, что способен на это. Постерн был не первой тюрьмой, из которой сбегал заключенный, и, наверняка, не будет последней. Если же моя попытка кончится неудачей, то виной тому будет никак не отсутствие изобретательности с моей стороны. И тогда-то я и узнаю, что Вамбери удалось избежать заслуженного им наказания не потому, что он был умнее меня, а потому что ему помогли и вероятнее всего, помощь эта исходила от тех, кто находился в тюрьме, а не за ее пределами. Я еще не видел начальника, но он возглавлял мой список подозреваемых. Ибо плох тот комендант, что не ведает, что творится в вверенной ему тюрьме.
Однако, надо признать, что уединение и нехватка табака для того, кто привык, чтоб он всегда был под рукой, действуют на ваш ум самым странным образом.
В ваши мысли, незаметно, точно влага, прокрадывается сомнение, подтачивая уверенность и разрушая незыблемость вашей убежденности. Я подумал об Эндимионе и его странностях, и мне трудно было представить его в таком месте, куда он, якобы, пришел, чтоб дать последнее утешение приговоренному к смертной казни. Можно ли было положиться на показания такого пылкого эксцентричного неврастеника, каким был мой кузен? Я бы не стал полагаться на такого свидетеля в суде, однако теперь сидел за решеткой, положившись на его слово, и пытался доказать то, что было невозможно по словам официальных представителей закона.
Я сказал себе, что положился на свидетельство не одного только Эндимиона, но и продавца с Жермен-стрит. Чем больше я думал об этом, тем мне казалось все более невероятным, что человек, избежавший виселицы, будет болтаться по стране, где был арестован, вместо того, чтобы поспешить за границу, где его почти никто не знает. Если б нечто такое появилось в каком-нибудь романе, ему бы не поверили даже самые доверчивые читатели, не говоря уже о том, чтобы принять на веру тот факт, что он задержался в Лондоне, чтоб обновить свой гардероб.
Возможно, Вамберри, в самом деле, был повешен, как и говорится в газетных отчетах. Возможно, этот продавец ошибся, так как фотография, которую я ему показал, была , мягко говоря, неважного качества. Может быть ,Эндимион был буйно помешанным, как любил говорить его старший брат, и в тщетной надежде занять подобающее мне в этом мире место я позволил себе обмануться.
Если это в самом деле так, то теперь надо мной будет смеяться весь Скотланд Ярд. Но что еще хуже, это значит, что я пошел по ложному следу. И я не знал, что мне будет труднее проглотить – насмешки полицейских или осознание собственной глупости.
Однако, в настоящий момент это было наименьшим из всех зол, ибо моя изоляция и уединение продолжались не долго. Вскоре после двенадцати – так я, по крайней мере, решил, судя по громкому звону тюремного колокола, раздававшемуся где-то во дворе – меня посетило несколько человек, и все они были не прошенными и уж точно не желанными гостями. Единственным положительным моментом здесь было то, что это отвлекло меня от тягостных раздумий.
Первый гость представился мне, как мистер Барнетт, учитель; это был циник с помутневшим взором, бледный, как мертвец, и мрачный, как могильщик. Он задал всего несколько вопросов о моем образовании, все они сводились к тому, грамотен я или нет.
В целом, я решил, что невежество было бы предпочтительнее, нежели образованность. Если верить истории, то когда-то это сослужило добрую службу римскому императору Клавдию, и я подумал, что пусть уж лучше думают, что я совсем немного знаю из латыни и еще меньше по-гречески, чем узнают, что я обучался в лучших учебных заведениях Британской империи.
Таким образом, Генри Холмс ответил отрицательно на все вопросы мистера Барнетта, а Шерлоку было велено держать язык за зубами, когда учитель поднял вверх табличку, на которой было написано «Я грешник» и спросил, знаю ли я, о чем здесь говорится. К моему (прекрасно разыгранному) смущению он раздраженно фыркнул и сделал пометку в моих документах. Если бы он знал, что я прекрасно мог прочитать вверх ногами написанное слово «тупой», то, возможно, вел бы себя более осмотрительно.
Он также хотел знать, есть ли у меня профессия. Так как Гильдии Частных Детективов-Консультантов еще не нашлось места среди гильдий Лондонского Сити, то я подумал, что лучше будет сказать, что я не знал другого ремесла, кроме воровства.
- Что, совсем никакого? – спросил он с явным отвращением.
- Нет, сэр.
- Гордиться нечем, - был его ответ. - Ну, ничего , и для вас найдется какая-нибудь работа, можете не сомневаться. Вам ведь известно, наверное, что такое нитка с иголкой? Отлично. Тогда вы можете начать шить брюки. Если вы сможете пришивать друг к другу два куска ткани, то сможете потом перейти и к другим занятиям. У нас есть сапожники, колесные мастера, штукатуры и многие другие – можно будет уговорить кого-нибудь из них взять вас в ученики.
Под конец он зачитал мне перечень правил тюрьмы и установленного здесь распорядка; главным среди них было строгое соблюдение тишины в любое время суток, которое можно было нарушить, лишь имея особое разрешение от кого-нибудь из персонала. В течение трех первых месяцев было запрещено любое сношение с внешним миром, а по истечении этого срока у меня было право принять одного посетителя или послать одно письмо, если я найду здесь кого-нибудь, кто захочет написать его для меня, но это могло быть только одно письмо в течение полугода. Далее, я должен был ежедневно мыться – он особо это подчеркнул; доктор явно нелицеприятно отозвался о моей нечистоплотности – и меня будут еженедельно снабжать сменой белья.
А в конце прозвучало предостережение. Каждый нарушивший данные правила будет подвергнут наказанию по усмотрению начальника тюрьмы и в зависимости от тяжести проступка. Я должен быть благоразумен, сказал мистер Барнетт, подчиняться правилам, и не нарываться на неприятности, ибо начальник тюрьмы мистер Мерридью был не тот человек, что станет терпеть глупцов или потворствовать бунтарям. И я не должен слишком тут обустраиваться, мое уединенное пристанище здесь было временным, как это заведено здесь в отношении новоприбывших и завтра меня разместят с остальными заключенными.
Последнее известие было для меня неожиданностью. Все мои планы придется отложить до тех пор, пока у меня не сложится четкое представление о том, что это будет за место и какие там будут порядки. Побег из камеры это одно, а бежать, когда ты на виду у других заключенных и тюремщиков, совсем другое.
Но уныние было роскошью, которой я не мог себе позволить, ибо едва только ушел Барнетт, принесли обед. Это был суп, хотя густое варево из бурых овощей, бурого мяса и бурой подливы в моей жестяной миске совсем не походило на те супы, что приходилось мне раньше отведывать.
Говорят, что наслаждение едой начинается с ее аппетитного вида, и, исходя из этого, я был настроен не слишком оптимистично. Но поскольку со вчерашнего дня я почти ничего не ел, за исключением хлеба с сыром, что раздали нам во время нашей поездки, я не мог позволить себе особенно привередничать. Я приступил к еде и был слегка удивлен, обнаружив, что вкус этого супа намного приятнее его вида. Правда, он был настолько щедро приправлен специями, что это заставило меня усомниться в свежести этого мяса, но чего глаз не видит, о том сердце не болит, по крайней мере, до тех пор, пока не дадут о себе знать первые неприятные признаки пищевого отравления.
После обеда я предпочел бы отоспаться, но у тюремщика были другие планы на этот счет. Мне вручили шестифунтовый мешок с просмоленным канатом и сказали, что оставшуюся часть дня я должен был «трепать» его. Это значило расплести канат на отдельные пряди и скатать их в клубки. Полученную в результате этого пеньку потом станут продавать и использовать в дальнейшем, как материал для заделки различных швов в строительстве и в стыках между трубами.
Я не настолько был несведущ в тюремных порядках, чтоб удивиться столь бессмысленному занятию. Но при моем нынешнем настроении перспектива провести три с половиной часа за производством пеньки меня совсем не привлекала, не говоря уже о бесцельности этого занятия. И то, что я поступал вразрез со своими внутренними импульсами, говорило не о моей самодисциплине, а о стремлении еще глубже вжиться в эту роль. Если я начну бунтовать в первый же день, это ничего не даст, и есть в этом мире вещи и похуже , чем распутывание веревки. Барнетт упомянул о коленчатом рычаге – который надлежит вращать – и порке, как видах наказания, которые применяют здесь к провинившимся, и я вовсе не собирался испытывать терпение начальника этого заведения.
Не буду подробно задерживаться на рассказе об этом монотонном занятии. Единственное, что можно сказать об этой работе, это то, что воздух тут же наполняется витающими пыльными хлопьями и запахом конопли, пальцы покрываются ссадинами и ломаются ногти. После такого труда вы вправе рассчитывать на плотный ужин. Я же получил лишь хлеб и немного какой-то кашицы, и это было самое жирное и липкое варево, какое я когда либо пробовал.
За этим последовали еще три часа работы, но в это раз я уже не трепал пеньку, теперь меня усадили за самое примитивное шитье. Мне дали несколько кусков ткани, скроенных по размеру тех серых одежд, что были на мне надеты, и велели сшить из них брюки.
А молодого человека благородного происхождения, между тем, ни в детской, ни в школе, отнюдь не учат держать в руках иголку с ниткой. Если только он не засиделся на материнских коленях, чтоб постичь премудрости вышивания крестиком. За последнее время нужда заставила меня самому научиться чинить свою одежду, но я не стал бы причислять это умение к числу своих талантов. Все дело сильно осложняло слабое освещение, и я с трудом что-то различал при тусклом свете фонаря. К тому времени, когда я закончил, у меня болели от напряжения глаза, ныла спина, ибо я сидел, согнувшись в три погибели, чтоб быть поближе к единственному источнику света, а пальцы были исколоты и кровоточили.
Результат моей трехчасовой работы был отнюдь не впечатляющим. Каким-то образом я ухитрился на одной паре полностью зашить низ брюк, а еще у одних брюк одна брючина была короче другой. Тюремщик заявил, что это никуда не годится, и мне придется их распарывать и начинать все по новой. К моему облегчению он сказал, что это может подождать до завтра. В конце дня я упал на свою койку и постарался устроиться настолько удобно, насколько это было возможно для человека, матрасом которому служили три плоские доски.
Спал я скверно. И не уверен, что мне удавалось сомкнуть глаза более, чем на десять минут к ряду. Доски были неумолимо твердыми, у одеяла был странный, затхлый запах и в камере стоял жуткий холод. В предутренний час, когда окна покрылись инеем и огонь фонаря, наконец, потух, я лишился вместе с ним последнего источника тепла. Лежа в темноте, я дрожал и кашлял, от чего сильно болела грудь, и стучало в голове.
Когда, наконец, я начал засыпать, дойдя до полного изнеможения и задеревенев от холода, тюрьма начала просыпаться. Едва я успел закрыть глаза, как зазвонил тюремный колокол. Морозным январским утром я должен был подниматься в шесть часов утра, умываться водой настолько холодной, что ее поверхность подернулась тонкой корочкой льда, прибрать камеру и целый час распарывать то, что я нашил накануне вечером. Занимаясь этим, я то и дело клевал носом, и пришел в чувство как раз к завтраку, который состоял из хлеба, который предлагалось запить кружкой чуть теплого какао. В восемь часов меня, наконец, вывели из камеры, и я присоединился к торжественному строю одетых в серое людей, которые с мрачными лицами, зеркально отражающими пасмурное небо над их головами, толпой направлялись в сторону церкви.
Когда мы вошли, то от тепла аж защипало щеки. Кто-то счел нужным затопить там камин, отчего тамошняя атмосфера более напоминала адское пекло, чем рай небесный. Ряд скамей, предназначенных для заключенных, был отделен от прочего церковного пространства массивной зубчатой оградой; и под надзором тюремщиков, стоящих с обеих сторон нашей шеренги, мы, теснясь, уселись на узких скамьях и, молча, возносили свои молитвы к небесам под заунывный голос священника.
Я не особенно прислушивался к проповеди. Полагаю, что она призывала грешников к праведной жизни. В голосе священника явно читалась скука, говорившая о разочаровании этого служителя бога, который множество раз произносил эти слова, не возымевшие никакого действия на его слушателей. От жары и недосыпа веки мои отяжелели и я , вздрагивая, несколько раз просыпался, когда кто-нибудь резко толкал меня локтем в бок. В правилах ничего не говорилось о наказании тех, кто засыпал во время церковной службы, хотя это, несомненно, не поощрялось. Я кивнул соседу, мускулистому здоровяку со сломанным носом, благодаря его за хлопоты и, надеясь, что мой промах больше никто не заметил.
Но ничто не укрылось от зорких глаз тюремщиков и едва мы вышли из церкви, как я был отделен от прочих заключенных и был отконвоирован через лабиринт множества коридоров к кабинету начальника тюрьмы. Там было тепло и пахло воском для мебели, табаком и кофе, что было подлинным мучением для человека, лишенного этих благ цивилизации. У стены стоял светловолосый мужчина лет тридцати пяти в форме охранника, с военной выправкой и неизменной усмешкой на губах. За большим столом сидел темноволосый человек постарше, он писал, склонив голову вниз, и увидев на столе табличку с его именем, я узнал, что это был начальник тюрьмы Джордж Мерридью.
Он был высокий и коренастый, с широким лицом и аккуратно причесанными темными, но уже седеющими волосами. Его глаза были слишком близко посажены на таком широком лице, для того, чтоб его можно было назвать привлекательным, но невозможно было не заметить властность , сквозившую в его взгляде, которым он окинул меня с головы до пят, когда, наконец, положил ручку и пытался самолично составить мнение о стоявшем перед ним узнике. Несколько долгих минут прошло в неловком молчании, пока он смотрел на меня поверх сцепленных в замок пальцев; взгляд его темных глаз, взиравших на меня из-под насупленных бровей, был холодным и оценивающим.
-Холмс, заключенный номер 221Б, - сказал он, читая лежавший перед ним документ с легким акцентом уроженца Сомерсетшира. – Новый арестант, мистер Вебб?
Блондин кивнул.
- Поступил к нам вчера, сэр.
- И уже причинил нам неприятности? Это дурное начало, не так ли? – Он пробуравил меня своим взглядом, заставив опустить глаза. – Вы атеист?
Я медлил с ответом. Он решил, что я его не понимаю и попытался изменить вопрос.
- Вы безбожник?
- Нет, сэр, - ответил я.
- Я потому спрашиваю, - мягко сказал Мерридью, - что, человек, который спит во время проповеди либо знает все, о чем там говорится, либо не желает знать. – Его взгляд стал жестким. – Почему же спали вы?
- Я устал, сэр.
- О, вы устали. Ну, это совсем другое дело. Мистер Вебб, кажется, к нам под опеку в кои то веки попала утонченная натура. – Он улыбнулся злой , хищной улыбкой, и это заставило его прищуриться, а его взгляд потемнел, став угольно-черным. – Я скажу вам, Холмс, что я намерен для вас сделать. У вас есть право на выходной день, и вы можете отдохнуть. Как вам такое предложение?
- Может, порка его разбудит, начальник? – сказал Вебб, кажется, слишком уж смакуя предстоящую экзекуцию. – В десять часов Ригану полагается получить двадцать отборных плетей. Но у позорного столба всегда найдется место для еще одного смутьяна.
- Первый проступок, мистер Вебб, - укоряющим тоном заметил ему Мерридью. – И ведь есть же презумпция невиновности. Не правда ли, Холмс?
Я кивнул.
- Я очень сожалею, сэр.
- Да, вы будете сожалеть. Я не оставлю такой проступок безнаказанным. Ведь вы же понимаете, что подаете дурной пример другим. Вы проведете день в темной камере на хлебе и воде. И сможете отдыхать там, сколько угодно. Проследите за этим, Вебб.
Разговор был короток и подошел к концу. С Веббом, что шел впереди, и с двумя конвоирами, что шли по обе стороны от меня, мы спустились в подземную часть тюрьмы, где первые заключенные этой тюрьмы содержались в подвалах, полностью погруженных в болотистую почву, и строили там фундамент глубокого заложения, возводя его на массивных каменных блоках, на которых уже образовались трещины от напряжения и оседания грунта. Среди сломанных стульев и табуреток, плавающих в лужах прибывающей болотистой воды, в стене виднелись пять железных дверей, тускло посверкивающих, когда на них падал свет фонаря.
-Дом , милый дом, - сказал Вебб, открывая ближайшую дверь и осветив фонарем помещение этой камеры, где не было ни мебели, ни каких-либо предметов утвари. -Темно, а? –Он засмеялся. – Вот почему ее называют темной камерой. Ну, же сделайте одолжение, войдите.
Меня подтолкнули вперед в открывшуюся передо мной темноту. Когда я поворачивался, куда-то мне под ноги быстро сунули кувшин и жестяную тарелку с половиной буханки хлеба на ней. Я , было, остановился, но было уже поздно. Кувшин закачался и упал, залив поблескивающие плиты пола своим бесценным содержимым.
Улыбка Вебба стала еще шире.
- Какой неуклюжий, - сказал он. – Этой воды вам должно было хватить до утра. Ну, я желаю вам доброй ночи. Отдыхайте… сладких снов.

@темы: Особое дело Постернской тюрьмы, Westron Wynde, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

22:36 

С тех пор, как я увидел твое лицо 1 глава завершение

natali70
Честно говоря, не думала, что продолжу с этим фиком, но вот тем не менее. Ничего нового в этом куске, наверное, нет - сплошные штампы, но захотелось продолжить. И мне лично этот кусок показал, что возможно, Джон Уотсон не был таким уж обыкновенным человеком.
С кинематографическим "Холмсом" у меня складывается все очень непросто, но сейчас задумалась, смог ли кто-то из актеров-исполнителей роли Уотсона показать это могущество доброты. Пожалуй, это удалось только Хардвику, да , наверное, в какой-то степени Соломину. Но и им удалось это, на мой взгляд, лишь отчасти...

Итак завершение 1-й главы. Оно не идеальное в плане перевода, но пока еще идет совершенно без купюр.

***
Насколько я помню, 4-го марта мы начали заниматься делом, которое позже Уотсон увековечил под названием «Этюд в багровых тонах», делом, которое раз и навсегда сблизило нас. День начался не лучшим образом. Уотсон раньше, чем обычно, спустился вниз к завтраку; он дурно провел ночь и теперь был ужасно недоволен тем, что миссис Хадсон еще не приготовила для него гренки и кофе. Доктор раздраженно листал страницы моего журнала, и в конце концов я и сам уже готов был сорваться и заорать , ибо тоже спал очень плохо, всю ночь меня неотлучно преследовали какие-то смутные эротические картины. Проснувшись, я обнаружил, что во сне тело подвело меня, а я ненавидел такие вещи, они говорили о том, что я утратил контроль над собой. Поэтому, когда Уотсон сердито заговорил о моей статье, назвав ее «дикой чушью» и «галиматьей», я ответил бы ему крайне сердито, даже в том случае, если б ее написал кто-то другой. И надо признать, что меня это задело, ибо я много думал над этой темой и работал над статьей довольно долго, доводя ее до совершенства. Я волновался и переживал, выставляя свой труд на суд широкой публики, зная, как мало окружающие верят в мои способности и мастерство, и, боясь как раз такого ответа, который только что получил – и что еще более печально, получил от того к кому чувствовал искреннюю симпатию и очень желал, чтоб он был обо мне самого лучшего мнения.
Несмотря на то, что доктор задел мои чувства, я пытался оставаться спокойным и объяснить ему, чем я занимаюсь, но потом снова вышел из себя, когда он упомянул этого шарлатана Дюпена и растяпу Лекока. Тут уже я, в свою очередь, вывел его из себя неуважением к его любимым литературным героям и своим непомерным тщеславием, и в воздухе запахло ссорой – такой по-детски глупой - это бывает сплошь и рядом, когда я увлекаюсь и хватаю через край, - но к счастью, как раз в эту минуту прибыл этот бывший морской сержант с письмом, в котором меня приглашали приехать на Брикстон-роуд. Его приход позволил мне поразить моего скептически настроенного Уотсона, от чего мое настроение значительно улучшилось.
Ибо тогда – о, тогда – он назвал мои выводы «чудесами», и я был в полной растерянности, не зная, как реагировать на его похвалу. Он был так искренен, так раскаивался, в том, что сомневался во мне, и так явно, жаждал большего, что хотя я притворился, что меня совсем не интересует это дело, чтоб подстегнуть проснувшийся аппетит Уотсона, я бы не отказался от него ни за какие сокровища в мире. Уверен, что Уотсон и не подозревал, как молил меня его взгляд взять его с собой, но мне он напомнил пса, который был у меня в детстве, и который смотрел на меня порой так же просительно.
Мы отправились на место преступления, где перед нами развернулась во всем своем великолепии эта тайна, которая для меня уже тайной не являлась. Доктор в восхищении наблюдал за тем маленьким представлением, что я разыграл, указывая на улики и попутно рассказывая о своих выводах, и я вдруг понял, что говорю и показываю все это скорее ему, чем Лестрейду или Грегсону. Словом, я играл, как какой-нибудь фигляр, жадно вдыхая чистейший нектар его одобрения, пока у меня не закружилась голова. Но произошло это уже в кэбе, когда мы ехали задать несколько вопросов Рэнсу, и я вдруг опомнился и решил, что лучше мне не раскрывать Уотсону всех своих секретов, боясь, что все это может ему наскучить, и тем самым я упаду в его глазах с того пьедестала, на который он возвел меня сейчас.
Его похвала, его искреннее удивление были неописуемо приятны для меня, который за все прожитые годы изголодался по простому доброму слову в свой адрес. Возможно, Уотсон был очарован моим умом, но я – я попался в западню, словно какой-нибудь дрозд в своем родном лесу, западню, в которую меня заманили его искренняя улыбка и взгляд, полный благоговения. Даже, когда я сидел в тот день на концерте, слушая, как Норман Неруда играет свои композиции ноктюрнов Шопена, пред моим внутренним взором вновь и вновь представало его удивленное лицо, а сквозь чистый, звучный голос скрипки я все еще слышал его непосредственные похвальные слова.
Я предполагал, что по своем возвращении застану доктора за обедом, ибо я сильно припоздал, но он ждал меня, страстно желая услышать о моих достижениях. Видно, что он был не в своей тарелке, и это меня не удивило, потому что хоть он и был закален как солдат и военный врач, но между смертью на линии огня или на больничной койке и хладнокровным убийством есть большая разница. Так я ему и сказал, и он кивнул, а затем вновь заговорил о нашем деле. Мне было неловко обсуждать его с ним, потому что Уотсон раскраснелся, и я думал, что его лихорадит, но он не поднялся к себе, когда я вновь вынужден был уйти из дома, чтобы преследовать мнимую старуху. Когда я уходил, он задумчиво попыхивал своей трубкой и читал изрядно потрепанную «Жизнь богемы». Когда я вернулся ни с чем, Уотсон все еще сидел в гостиной, и я мог рассказать ему только о ловком обмане и собственной неудаче, и поведав ему о своей глупости , я тотчас же отправил его спать. Вид у него был измученный, и я знал, что ночью его будут ждать кошмары, поэтому остался внизу и закурил. Я не мог больше вынести его мучительных стонов, которые преследовали его столько тревожных ночей, и этой ночью я решил разбудить его и попытаться облегчить его страдания.
Дурной сон настиг его в самый темный, предрассветный час. Я наполнил два бокала бренди, и осторожно ступая, прошел, захватив их наверх, а потом оставил их вместе со свечой за дверью. Крайне возбужденный, он бормотал что-то неразборчивое, это были то бессвязные мольбы, то яростные проклятия, то стоны. Я трижды постучал, но ответа не было, поэтому я вошел. Уотсон метался по постели в коконе из простыней и одеяла, лицо его пылало, по лбу струился пот. Его глаза были открыты, но он крепко спал, стеная и бормоча проклятия.
- Уотсон, проснитесь, - негромко окликнул его я. Я совсем не хотел уговаривать его проснуться, а просто отдал команду, и это сработало бы очень хорошо, ибо на минуту он успокоился, если б я не допустил ошибки, попытавшись дотронуться до его плеча. Я хотел лишь пожать его, успокаивая, но его затуманенный грезами ум расценил это, как угрозу, и , схватив меня за горло, доктор набросился на меня. Я схватил его за руки, пытаясь держать на расстоянии, потом перестал сопротивляться, зная, что если он сочтет меня серьезной угрозой, я буду в большой опасности, ибо , как бы слаб он ни был, Уотсон был натренированным бойцом, которому приходилось убивать в бою. Я продолжал звать его, теперь уже помягче, чтобы, наконец, пробудить ото сна.
- Уотсон, проснитесь, это Холмс. Старина, вам снился сон, вам ничего не грозит. Я всего лишь хотел разбудить вас, ну, же, Уотсон, это всего лишь я. Проснитесь, вам приснился дурной сон.
Я понял, что Уотсон уже не спит, так как он отпустил меня, и тяжело дыша, отстранился. Уотсон закрыл лицо руками, а я был совершенно уничтожен, ибо вместо облегчения причинил только вред, и все из-за собственной глупости. Я встал с постели, направился к двери, чтоб взять бокалы с бренди и медленно приблизился к доктору, чтоб дать ему время немного прийти в себя.
- Поверьте, Уотсон, я очень сожалею. Простите мне мою неуклюжесть; я хотел только разбудить вас, вы так ужасно стонали во сне. Я принес бренди; выпьете бокал? Сплю я плохо, и меня самого мучают кошмары, так что я знаю, каково это попасть в их сети, - добавил я, так как не хотел, чтобы он думал, что одинок в этих своих мучениях. – Выпейте же бренди, Уотсон, и потом я оставлю вас. Мы никогда больше не будем вспоминать об этом, и я больше никогда не стану пытаться разбудить вас.
Он протянул дрожащую руку, все еще отвернувшись от меня, и я вложил в нее бокал бренди. Доктор дрожал так сильно, что я накрыл его руку своей, помогая поднести бокал к губам. Я не знал, что ему сказать – намерения у меня были самые благие, а кончилось все очень плохо. Как только он немного успокоился и выпил бренди, я убрал свою руку и пошел прочь, но Уотсон удержал меня.
- Присядьте, - сказал он, указав рукой на стул. – Подождите, Холмс. Не уходите.
Я выполнил его просьбу и с облегчением выпил свой собственный бренди. Я тоже был немало потрясен. Некоторое время мы молчали, и я был рад этой дружественной темноте. Я не хотел видеть его таким несчастным, и он не хотел, чтоб я это видел, и я уверен, что он не захотел бы увидеть таким же страдающим меня.
Наконец, Уотсон заговорил, и я затрепетал, предчувствуя его упрек.
- Когда вы меня будите, Холмс, вы не должны меня касаться.
Внутри у меня все сжалось.
- Я был солдатом, Холмс. Во время боя мне случалось убивать, мои сны полны кровопролития и смертей, и если я восприму ваши действия, как угрозу, то запросто могу убить вас. Это хорошо, что вы решили не сопротивляться мне и продолжали со мной разговаривать, потому что, если б вы сопротивлялись и молчали, мой сонный разум решил бы, что вы враг, и я мог бы покалечить вас, может быть, даже убить. Я понимаю, что вы этого не знали, и хотели, как лучше, - он сделал жест рукой, в которой держал бокал, - но благодаря вашему неведению, вы подвергли серьезной опасности не только себя, но также и меня. Больше так не делайте.
Со школьных лет мне еще никто не делал выговора в такой повелительной манере. В его голосе звучала такая властность, несмотря на его взлохмаченные волосы, беспорядок в одежде, и покрасневшие глаза, а также легкий запах пота, стоявший в комнате. Я знал, что он был прав. Он прошел воинскую выучку, был способен на убийство, в отличие от меня, несмотря на мое владение баритсу. Но, в любом случае, мог бы я дать ему отпор, зная, что он не в себе? Конечно, нет: каков был бы итог такой схватки? Два разбитых, окровавленных человека, и возможно, обвинение в убийстве?
- Прошу прощения, - вновь пробормотал я. – Мне так жаль, Уотсон, пожалуйста, простите меня. Это было… с моей стороны это был крайне глупый поступок.
- Это был добрый поступок, - поправил меня Уотсон, и я осмелился взглянуть ему в лицо. Доктор улыбался странной легкой улыбкой, лишь едва коснувшейся его губ. – Это был добрый поступок, Холмс, и вы хотели помочь мне. Я благодарен вам за это побуждение, и даже за сам поступок, ибо в результате никто не пострадал, и вы пробудили меня от этого кошмара. Но в армии нам говорили, что если вам придется будить товарища, которому снится дурной сон, вы не должны касаться его, а стоять поодаль и звать его, терпеливо и тихо, пока ваш голос не пробьется сквозь туман, одурманивающий его разум. Мне несколько раз приходилось будить человека подобным образом, и меня самого так будили. Мы знаем, как поступать в таких случаях: в казармах все мы рядом, и кошмары одного не должны мешать сну других. Но мы никогда не дотрагиваемся до спящего, боясь того, что может произойти. Во время сна прикосновение может показаться угрозой, и вызвать еще больший страх, и этот ужас делает нас жестокими по отношению к другу, который хотел только помочь.
- Сожалею, - вновь сказал я. – Простите меня, Уотсон. Я не знал.
- Я не знал, что вы отнесетесь ко мне настолько доброжелательно, что станете пытаться разбудить, - ответил он. – Иначе сказал бы вам, как следует поступить. И вы в свою очередь, Холмс, простите меня за то, что сделал вам больно, ибо я уверен, что так оно и было. Я сильно вас поранил? Я был груб, тогда как вы хотели мне только добра.
- Если только мою гордость, - пробормотал я. – Ужасно не люблю сознавать, что чего-то не знаю. И все синяки должны служить мне просто наказанием.
-Утром я их чем-нибудь смажу, - ответил доктор. – Холмс, не стоит быть таким строгим к себе. Вы ведь желали мне добра. А теперь вы разбудили меня, и остаток ночи я проведу уже без кошмаров. Так что я должен только поблагодарить вас за это. Я зачастую желал вновь оказаться в казармах, ради того, чтобы голос друга вновь привел меня в чувство, - сейчас в его голосе звучала тоска, за которой невооруженным глазом можно было разглядеть одиночество. – Я благодарен вам за заботу, и за это отличное бренди. Ну, а теперь ступайте в свою спальню , вам и самому нужно отдохнуть. Это был длинный день, и мы, в конце концов, еще не закончили с вашим этюдом в багровых тонах. Я с нетерпением буду ждать, когда вы вновь завтра пойдете по следу убийцы. Или вернее, сегодня, когда мы вновь возьмемся за дело. Ну, воспряньте духом. Никто не пострадал, и теперь вы уже знаете, как следует меня будить. И я, в самом деле, был бы очень благодарен вам, Холмс, за такую дружескую помощь. Мои сны полны жестокости и я ужасно устал от них.
Он протянул мне руку. Я подошел ближе, и, опустив взгляд, вложил в нее свою. Уотсон с чувством пожал ее двумя руками.
- Благодарю вас, теперь я буду спать крепким сном, - сказал он, и я вышел из его комнаты, споткнувшись на пороге, ибо в голове моей царило смятение.
***
К концу следующего дня я отдал Джефферсона Хоупа в руки Лестрейда и Грегсона. Они оба были рады покончить с этим двойным убийством, но их самолюбие сильно задевало осознание, что распутал все я. Меня это мало беспокоило – главная прелесть для меня таилась в раскрытии преступления, а не в рукоплесканиях обывателей, что следуют за ним. Я не имел ничего против того, чтоб вся слава досталась сыщикам из Скотланд Ярда: я уже получил свое воздаяние из уст единственного человека, чье доброе мнение обо мне было мне важно.
Утром, после той внезапной схватки, я был немного смущен, гадая, не будет ли Уотсон испытывать что-то вроде обиды на меня за то, что я видел его в невыгодной ситуации, как возможно, это произошло бы, если б мы поменялись местами, и он увидел в минуту слабости меня. Но он сошел к завтраку в добром расположении духа, с румянцем на лице, с сияющим взглядом, и похлопал меня по плечу, занимая свое место за столом.
- Я еще раз должен поблагодарить вас, Холмс, - заметил Уотсон, набрасываясь на гренки и яичницу с необычным для него аппетитом. – После вашего ухода я спал очень хорошо, давно не спал так крепко. Ну, а как вы? Ну-ка, повернитесь к свету.
Так я и сделал. На одной скуле у меня был кровоподтек (и кое-где еще, в таких местах, какие я определенно не был готов обнажить), и доктор сокрушенно цокнул языком.
- Оставайтесь так, - приказал он, бросил свою салфетку, и, обойдя стол, подошел ко мне, вытащив из кармана небольшую склянку.
- Для исцеления этого ушиба мы воспользуемся арникой, - сказал он мне. – Теперь, Холмс, сидите спокойно.
Иначе я и не мог, ибо замер, когда он стал мазать своим снадобьем мою ушибленную щеку. Его руки были теплыми, и ушиба он касался очень бережно, хотя и со свойственной медику беспристрастностью. Я закрыл глаза и постарался сдержать дрожь.
- Ну, вот, - сказал доктор, вытирая пальцы своим носовым платком. – И мне очень жаль, что я поранил вас. Но мазь должна помочь. Арника, это поразительное растение: совсем маленький цветок, но это очень мощное средство, которое способствует быстрому уменьшению гематомы.
Потом прибежали мальчишки из Нерегулярных войск с Бейкер-стрит, потом явился Грегсон, следом за ним Лестрейд, а затем после того, как мы выяснили, что эти пилюли – или, по крайней мере, одна из них – смертельны, положив конец страданиям бедного терьера миссис Хадсон, к нам заявился собственный персоной сам Джефферсон Хоуп, на которого я надел эти замечательные новые наручники. И все это время Уотсон смотрел на меня так, словно я способен был вызвать падение звезд или повернуть вспять морской прилив. И я наблюдал за ним; никогда еще ни один человек не отвлекал меня так от моих наблюдений и выводов. Я видел , тревогу на его лице, когда он заметил синяк под глазом у Уиггинса. Слой уличной грязи был удален при помощи влажной салфетки, и вновь потребовалась мазь из чудодейственной арники. Он очень бережно касался бедного маленького терьера: даже пес мог рассчитывать на его чуткость. И, несмотря на то, что Хоуп убил двух человек, Уотсон сочувствовал этому несчастному, задал ему вопрос о его состоянии, и ушел, задержав на нем напоследок взгляд полный сожаления, как бы говоря «в сию ночь душу твою возьмут у тебя». Он был доктором до мозга костей, Джон Уотсон: он был врач от бога. И при этом боец; хотя в своем отчете об этом деле он отдал должное Лестрейду и Грегсону, но это именно ему удалось, наконец, одолеть Хоупа, применив какой-то армейский прием, после чего он занялся его ссадинами. Парадоксальная натура этого человека восхищала меня: я не мог избавиться от его чар.
На следующий вечер после кончины Хоупа мы, поужинав, вместе сидели за столом. Стол был накрыт, и на нем рядом с дневным выпуском «Эха» стояла подставка для графинов с вином. Уотсон расспрашивал меня о моем методе, а я объяснял ему весь ход моих рассуждений; именно в тот вечер мне в голову впервые пришла мысль о том, что, возможно стоит письменно изложить методы моей работы.
Уотсон слушал очень внимательно, задавая мне по ходу дела совсем не глупые вопросы. И вновь он назвал меня потрясающим, и вновь я не понимал, что такого поразительного он во мне находит. Он сидел очень непринужденно, одной рукой поигрывая со своими карманными часами, крутя их в руке и наблюдая , как играет на них пламя свечи. Отблеск все той же свечи скользил по его волосам, подчеркивая перепутанные золотые и каштановые пряди – и если честно, то и непривычные пряди серебряного оттенка, ибо время, проведенное им в армии, и его страдания рано посеребрили его виски. Свет канделябров сгладил контуры его лица и запястий, смягчая резкость линий, говорящих о том, насколько он исхудал, и как не помешало бы доктору слегка поправиться. И этот же свет подчеркивал его глаза, взгляд которых был целиком сосредоточен на мне, пока я говорил, и скрыт, когда он опускал взгляд, и улыбался присущей ему одному, несколько удивленной улыбкой.
Он был прекрасен сейчас, совершенно естественный в своей доброте и силе, полный мягкости и тепла внутри, окруженного стальной оболочкой снаружи. Он шагнул в мою жизнь, слабый, изнемождённый, просто тень человека, совершенно разбитый – все еще разбитый, ибо его раны не могли зажить за один день – но сильный. Уотсон был мягким и понимающим, но мог быть и властным, и твердым. Он штурмом взял цитадель моего сердца, и она пала перед ним без сопротивления. Я любил его. Я любил его, я, которого никогда не волновал ни один человек, разве что кроме одного, но это было лишь тенью того чувства, что я питал к Уотсону. Я любил его с того первого дела, которое он разделил со мной, любил всем своим существом, сразу, и всецело. Любил так сильно, что болело сердце.

@темы: С тех пор, как, перевод, Шерлок Холмс, фанфик, слэш

10:46 

Целуя Шерлока Холмса Глава 1 часть 2

natali70
В книге тоже оказался не самый легкий язык. И замечательно, что авторы сами отделили этот кусок от следующего, потому что самой делить это на абзацы очень сложно. Следующий кусок будет или очень большим или прервется в самом неподходящем месте.
Ну, и должна сказать, что при переводе все это выглядит несколько иначе, чем когда читаешь английский текст, не отвлекаясь на незнакомые слова и выражения.
Вчера был момент, когда Холмс вновь стал исполнять свою миссию спасителя. Помню, что было очень скверно на душе. Я занималась переводом, хоть были и другие дела. И поймала себя на том, что я практически вцепилась в этот перевод, будто закрываясь им от депрессивной реальности...

***


Мы свернули с главной дороги на тропинку, ведущую через парк. Вокруг нас стояли древние, покрытые мхом деревья. Лучи солнечного света пронизывали их лиственный полог, яркий на фоне дымки, что окружала их могучие стволы.
- Право же, Холмс, вряд ли стоит так отзываться о том, с кем вы намерены провести свою жизнь.
Холмс сильно ударил тростью оземь
- Глупости. Это вполне рационально. И я доверяю ей больше, чем ее сводному брату, Роберту Адэру Чилтону, виконту Степни. К этому джентльмену меня привели мои изыскания. Полагаю, что он сформировал сеть осведомителей, которые снабжают его некоторыми пикантными подробностями, которые, будучи совершенно бессмысленны сами по себе, вкупе с другими такими же деталями, формируют некое единое целое, которое может представлять ценность для врагов нашей империи. О, чтобы сложить такой паззл, требуется крайне острый ум, но тут нет ничего невозможного. Если взять, к примеру, брата Майкрофта. Что пока ускользает от моего понимания, так это то, как это доказать, и как этот лорд Степни связывается с теми, кто покупает его информацию.
- Значит, вы познакомились с мисс Фарнхэм во время своих расследований. – Он чего-то не договаривал. Либо он не мог сказать этого в силу секретности этого дела, либо ждал, что я выясню это сам. – И она… привлекла ваше внимание?
- Скорее меня вынудили это сделать. – На его губах играла слабая улыбка. – Чего я собственно и ожидал. В ходе дела этого лорда Степни я узнал то, что является общеизвестным фактом, а именно, что его сестра просто в восторге от ваших сочинений, старина. И настолько, что это уже граничит с фанатизмом. Не исключено, что в той почтовой сумке с восторженными отзывами ваших читателей, которую ежемесячно присылает ваш издатель, найдется пара и ее писем. Я рассудил, что если появлюсь там, где будет эта леди, все остальное приложится само собой. Так и вышло. Майкрофт добыл для меня приглашение на званый вечер, а остальное, как говорится, уже вопрос времени. Эта леди добилась того, чтоб нас представили друг другу через пять минут после того, как узнала о моем присутствии, и с той минуты почти не отходила от меня ни на шаг.
Представив себе эту картину, я с трудом подавил улыбку.
- Сожалею, Холмс. У меня не было намерения создавать вам такие проблемы. Но каким же образом это преклонение привело вас к помолвке?
- Уиннифред увидела во мне вызов для себя. Видите ли, у нее очень властный характер, и ничто не привлекает ее сильнее, чем то, что ей недоступно. Я помню ее первые слова: «Доктор Уотсон говорит, что вы не любите женщин. Ну, а я полагаю, что могу заставить вас полюбить меня.» Признаюсь, хоть это и было дерзостью, но в этом было нечто поразительное.
Теперь все понемногу становилось ясным. Я хорошо мог представить такой прямой, почти мужской подход к попытке завоевать Холмса. Никакого притворства, никаких женских уловок. Простое заявление о своих намерениях.
Я засмеялся.
- При таком натиске я удивляюсь, как это она не поцеловала вас первой.
- Поцеловала. Но я ничем на это не ответил. Вместо этого я прочел ей лекцию о том, как должна себя вести молодая девушка знатного происхождения, оставшись наедине с мужчиной. – По его губам скользнула мимолетная улыбка. – Винни – она настаивает, чтобы я называл ее так – считает меня ужасным консерватором и не таким занятным, каким мне следовало бы и каким я, в самом деле, мог бы быть. Поэтому она поставила мне ультиматум. Я должен при первом подходящем случае доказать ей на что способен, как мужчина, в искусстве физической любви, иначе она и слышать обо мне не желает.
- Почему же тогда вы на ней женитесь? – признаюсь, я изо всех сил старался не рассмеяться, слушая, как он говорит об этом в своей сухой, лаконичной манере.
- Даже если убрать в сторону ее брата-предателя, она, действительно, самое восхитительное создание. Уиннифред обладает поистине поразительной красотой. Наиболее обезумевшие из ее поклонников посвящают стихи ее роскошным золотистым локонам и васильковым глазам, ее молочной коже и изящной фигуре. Однако, при всей ее физической утонченности в ее натуре нет ни капли этого изящества. Ей совершенно не свойствен дух жеманства и томности, чего вы, казалось бы, могли бы ожидать от такой нежной красавицы. Она во всех отношениях очень современная девушка и готова на любое свершение, за которое мог бы взяться человек. Она не идет ни на уловки, ни на увертки и добивается своих целей лишь одной силой воли. Будьте свидетелем на нашей помолвке. Меня крайне пугает ее предложение соединить наши судьбы.
- Боже мой! - Я остановился под сенью огромного дуба, наверное, самого древнего из тех, что окружали нас. Среди папоротника и ярких синих цветов стояла каменная скамья. Лесная прогалина открывала вид на долину впереди. Большие, поросшие травой, холмы и рощи из могучих деревьев покато спускались вниз, к ленте реки, на которой играли солнечные блики. Еле заметный дымок указывал на расположенные неподалеку фермы и деревенские дома.- Холмс, вы не можете, вот так прогуливаясь здесь, изложить все это в двух словах, не сообщив мне все это подробнее.
- Что же вам еще нужно? Я все устроил так, чтоб наши пути пересеклись, зная, что эта леди станет искать со мной встречи. Так и случилось. Однако, она оказалась чем-то большим, чем я ожидал. – На его губах вновь появилась полуулыбка. – Честно говоря, я просто хотел получить доступ в дом ее родителей, не более того. Там я мог бы непосредственно наблюдать за ее братом, увидеть его привычки, видеть, с кем он разговаривает. Винни несколько изменила мои планы. Я получил доступ в этот дом, но не совсем в том качестве, в котором ожидал. Она преследовала меня с самой неистощимой энергией и непосредственной прямотой, о каких я когда-либо слышал. Это привело меня в полное замешательство.
- Я вижу.
Я не мог представить, чтобы такая женщина примирилась с беспорядочным устоем жизни Холмса или с тем, что я мог быть рядом с ним в самый неурочный час. Я почувствовал странный комок в горле, и под ложечкой у меня что-то сжалось, но я не мог позволить, чтоб Холмс заметил мое состояние. Вместо этого я похлопал его по плечу, принудив себя улыбнуться.
- Что ж, тогда позвольте вас поздравить. Замечательно, друг мой. Для меня будет честь быть вашим шафером.
- Вы верны себе, дорогой друг. Однако, в этом может и не быть необходимости, если я не смогу соответствовать высоким запросам Винни по части искусства поцелуя. – Бледный солнечный луч пробился сквозь плотную толщу листвы над нашими головами, застыв вокруг головы и плеч Холмса ярким ореолом. Он смотрел на меня с улыбкой, в которой одновременно читались ирония и досада.
-Дорогой мой Уотсон, как поцеловать женщину?
- Вы шутите, старина. Вы не знаете, как подарить женщине поцелуй?
Я не мог себе такого вообразить. При всем женоненавистничестве Холмса в его жизни все же должен был быть момент, когда он сходился с женщиной достаточно близко для того, чтобы обменяться поцелуем.
- С какой бы стати эта тема должна была стать предметом самого тщательного изучения?
Я не сомневался в правдивости его слов. Если только это не могло как-то помочь его дедуктивному мышлению и расследованию преступления, оно не содержало в себе никакого интереса для моего друга. Однако…
- Ну, наверняка, где-то во время ваших исследований, по крайней мере, в те моменты, когда вы переодетым оказывались среди лиц низшего сословия, вам приходилось…э… сталкиваться с женщинами определенной категории?
Я не хотел, чтоб это прозвучало, как вопрос, но он поднял бровь, воспринимая это именно так.
- Уотсон, я всегда старался избегать близкого общения с уличными женщинами. Грязь и болезни меня ничуть не привлекают. – Неприступность – вот самое мягкое выражение, каким я могу описать его тон и выражение лица в тот момент. Затем они смягчились, и он слабо улыбнулся. – И потом никто не целует блудниц, старина. Это просто не принято.
Я хотел, было, заговорить, но вновь подумал о целесообразности этого и лишь покачал головой. Так много вещей делали жизнь с Холмсом совершенно неординарной.
- В отличие от вас, дорогой друг, я не поклонник прекрасного пола. Обычно, я спокойно вверяю такие дела в ваши надежные руки. Цветочница или герцогиня, все они находят в вас бездну очарования. А у меня нет такого богатого опыта. – Он вздохнул. – Мне нужен учитель, Уотсон. И незамедлительно, ибо боюсь, что Винни загонит меня в угол, как только я вернусь в дом.
Значит, у возвращения назад пешком вместо поездки в двуколке были и другие причины, помимо прогулки на свежем воздухе и созерцания красот природы. Я мог посочувствовать Холмсу; я бы не хотел оказаться во власти женщины, которую он описывал.
- Что ж, дабы спасти вас от наказания, полагаю, я могу дать вам урок.
- Урок?
Задумчивое лицо Холмса на секунду озарила мимолетная улыбка, тронувшая лишь кончики его губ.
- Я и понятия не имел, что для вас столько значит мое счастье, хотя и тешил себя надеждой на это. Это большая жертва с вашей стороны, старина.
- Меня всегда волновало и ваше счастье, и ваше благополучие. Господь свидетель, что я постоянно твердил вам о вреде ваших ужасных стимулирующих средств. – Я положил руку ему на плечо и постарался собраться с силами перед тем, что я должен был сказать. – Едва ли можно назвать жертвой мою попытку помочь вам завоевать расположение женщины, которая, наконец, пленила ваше воображение. – Мой ум все еще не мог постичь такой возможности – Холмс женат. Влюблен. И больше не нуждается в моей помощи или моей дружбе. Я , как мог, постарался отогнать от себя столь недостойную мысль.
- И, правда. – Под моей ладонью его плечи расправились и вновь опустились. – Вы всегда были мне другом. Но, молю вас, скажите, как вы собираетесь научить меня целовать женщину, когда поблизости нет никаких женщин? У меня есть сильные сомнения, что моя суженая потерпит, если ее с этой целью заменит горничная, которая, кажется, тоже питает ко мне слабость.
Солнце озарило его глаза; на поверхности их вспыхивали искорки, скрывая то, что таилось в их глубине.
Не знаю, сможет ли кто-нибудь хоть когда проникнуть в эту глубину, даже я, который знал его так хорошо. Сейчас на их поверхности заискрился веселый огонек.
- Не сомневаюсь, что она скинет нас всех в фонтан во дворе поместья.
Я не стал обращать внимание на то, как что-то сжалось у меня внутри, и сосредоточился на его просьбе.
- Все очень просто, Холмс. Нам придется использовать что-то взамен. – Не может быть, чтобы придумать нечто в этом роде было бы так уж трудно. Если только у меня не будет больше перехватывать дыхание, я, несомненно, смогу это сделать. – Гм… что ж. Здесь вокруг есть и небольшие деревца. Вы наделены богатым даром многое видеть там, где большинство ничего не видит. Просто представьте, что это дерево – ваша суженая. – Мне удалось проговорить последнее слово, преодолев очередной комок в горле.
Холмс смотрел на меня несколько долгих минут, а затем удивленно приподнял левую бровь.
- Дерево.- Бровь опустилась. Холмс рухнул на каменную скамью, стиснув обеими руками серебряный набалдашник трости, и смерил меня пристальным взглядом. – Право же, Уотсон…
- Я вряд ли смогу предложить вам одну из соседских коров. – Из всех оттенков речи Холмса меня боле всего раздражал именно этот, упорно говорящий о том, что я деревенский дурачок. А в том расстроенном состоянии, в котором я пребывал сейчас, это было еще более мучительно. – И поскольку я знаю вас достаточно хорошо, чтоб даже не пытаться предложить вам ограничиться просто словесным описанием, чем бы вы сами рекомендовали воспользоваться здесь, в этой глуши?
- Что бы это ни было, уверен, от этого было бы больше пользы, чем от дерева или коровы. – Холмс выпрямился, его взгляд блуждал среди окружавшей нас растительности. – Вижу, что ваше продолжительное пребывание в сельской местности не слишком благотворно сказалось на вашем уме. Вам следует подольше оставаться в городе, где шум и толчея стимулирующе подействуют на ваше мышление. – Из-под полуприкрытых век он бросил на меня взгляд, полный крайнего негодования. – Дерево!
- Прекрасно. - Не было еще на свете другого такого человека, настолько упрямого, настолько раздражающего вас и способного довести до исступления! –Вы хотите урок? Прекрасно.
Я оперся одним коленом о скамью, обхватил Холмса за шею и со всей силы припал ртом к его губам, мой гнев на него заглушил в эту минуту все остальные чувства.

@темы: перевод, Целуя Шерлока Холмса

21:53 

Целуя Шерлока Холмса Глава1 часть 1

natali70
Ну, лиха беда начало. Будем считать, что, таким образом, отмечаю начало своего предстоящего отпуска.

Честно говоря, хотела сделать кусочек поменьше. Но либо он был бы совсем маленьким , либо совсем большим - разговор между Холмсом и Уотсоном сильно затянулся. Поэтому я просто дождалась небольшого перерыва в их беседе)

Снова пришлось лезть в справочники по поводу перевода местных названий. И случайно обнаружила, что в этой же местности происходят события "Белого отряда" Дойля.
Ну, и так же,как в деле с "Детством Шерлока Холмса" решила немного проиллюстрировать фотками данной местности.

Не могу сказать, что очень легкий текст, но бывало и хуже. Будем потихоньку продвигаться

Глава 1

-Дорогой мой Уотсон, как поцеловать женщину?
Мой друг, мистер Шерлок Холмс, казалось, говорил очень серьезно.
- Вы шутите, старина. Вы не знаете, как подарить женщине поцелуй?
Я изумленно уставился на него. Никогда не думал, что сделаю подобное открытие.
- С какой бы стати эта тема должна была стать предметом самого тщательного изучения?
Он изогнул бровь, как бы говоря, что мне-то это должно быть хорошо известно. Я не воспользовался его методами дедукции и анализа, в его хорошо известной мне манере. Уже не в первый раз. И едва ли в последний.

Весна 1896 года принесла с собой множество новых дел для моего друга. Он стал уже настолько известен, что просьбы о помощи приходили из самых разных мест, наша утренняя почта состояла из посланий, на конвертах которых красовались гербы и печати со всех концов империи и Европы. Большинство из просителей получали отказ. Богатство и титул клиента ничего не значили для Холмса. У загадки, принесенной скромным метельщиком лондонских улиц, было больше шансов привлечь его интерес, чем у дела иного монарха. Я часто думал, что у людей более низшего ранга было больше шансов на его внимание, потому что мой друг не питал особой любви к сильным мира сего, зачастую заносчивым и надменным.
Поэтому я очень удивился, прочитав приглашение, в котором мне предлагалось как можно скорее присоединиться к нему в поместье виконта Тоддингтона. Как это было ему свойственно, Холмс послал мне телеграмму. Она лежала в нашей квартире на Бейкер-стрит уже несколько дней, ожидая моего возвращения из моей длительной поездки в Нортумберленд. За те две недели, что я отсутствовал, он не написал мне ни слова.
Перед моим отъездом с Бейкер-стрит, Холмс с головой был погружен в расследование, и мало бывал дома, занимаясь поисками необходимых улик. Я мало его видел, слышал, как он возвращался поздно ночью, а когда я вставал, то обнаруживал, что он уже ушел. Как раз в эти дни один мой друг еще по афганской кампании попросил меня приехать в его загородный дом и высказать свое мнение о болезни его молодой жены. Хоть я и сомневался, что смогу сделать больше, чем тот отличный врач, который уже лечил ее, я отправился в путь ради друга, на которого свалилась беда.
Увы, я оказался прав и вынужден был согласиться с мнением своего коллеги, что это туберкулез. Я ничего не мог сделать для своего друга, но должен был остаться и помочь разработать курс лечения и посоветовать переехать в место с более благотворным для здоровья больной климатом. В итоге прошло почти две недели с тех пор, как я покинул Лондон, и почти месяц с тех пор, как у меня состоялся более или менее содержательный разговор с Холмсом. И меня поразило, что телеграмма, где меня просили приехать к границе Великой Пустоши, остаткам древних лесов, некогда покрывавших наш прекрасный остров , уже два дня ожидала моего прибытия. Холмс знал, куда я поехал и с тем же успехом мог отправить свое послание в Нортумберленд.
Но призыв Холмса это призыв Холмса и он говорил о том, что он нуждался в моей помощи. Я редко отказывал ему. Так и случилось, что, не тратя времени на распаковку багажа, я оказался в поезде, мчавшемся к долине Холмсдейл у подножия холмов Норт Доунс в Суррее. Унылый дождь мрачного Лондона не мог омрачить своей тенью яркой весенней зелени этого уголка Англии. И прерывистые гряды облаков позволяли солнцу пролить свой яркий свет на эту землю и яркие участки цветов, видневшиеся на склонах холмов и пастбищах.



По мере того, как мой поезд ехал мимо этого пробуждающегося от зимы пейзажа, солнечные лучи пробивались сквозь толщу облаков все чаще, и грустные мысли о прекрасной молодой женщине, страдавшей от неизлечимого недуга, слегка отступили на второй план. Мои раздумья о несправедливости этой жизни постепенно сошли на нет, и моей душой завладело острое желание помочь Холмсу в деле, которое привело его в этот божественный край нашего зеленого острова.
Таково было мое настроение, когда железнодорожное сообщение Гилдфорд-Редхилл доставило меня в Шир, красивую деревушку, подлинное воплощение Суррея, в пяти –шести милях от городка Гомшел. Вереница нескольких старых домов и лавок, церковь, кузница и пара трактиров делали его центром местной жизни. Небольшая речка ,Тиллингборн, пробегающая через середину деревушки, превращала ее в весьма привлекательное и приятное место.



Я вышел из поезда и тут же погрузился в марево солнечного света и свежий аромат омытой дождем листвы. Холмс ждал меня на станции, на его худощавом лице играла слабая улыбка. Он сжал мою ладонь в крепком рукопожатии, и препоручил мой багаж заботам темноволосого довольно мрачного типа в одежде кучера. Холмс велел этому человеку отвезти мой багаж в Тоддингтон Оукс в двуколке, тем временем, как мы, воспользовавшись тем, что кончился дождь, пойдем туда пешком, наслаждаясь прекрасным солнечным днем . Такое предложение пришлось мне очень по душе. Эти прекрасные места изгонят с моей души последние остатки промозглой сырости Нортумберленда.
Я подождал, пока молчаливый кучер не укатил прочь в своей двуколке, и, повернувшись к Холмсу, спросил, зачем он призвал меня в такое необычное, хоть и крайне живописное место.
- Мне нужен шафер, Уотсон.- Холмс двинулся вперед по деревенской улице, его серое пальто было плотно застегнуто, защищая от порывов резкого весеннего ветра.- Через неделю я женюсь.
- Женитесь! – Шок от услышанного заставил меня остановиться посреди улицы. – Холмс, меня не было только две недели. – Меня вдруг охватили сомнения, навеяв неприятные воспоминания. – А это , случайно, не еще одна комедия, разыгранная во имя интересов дела? Я надеюсь, что вы не станете вновь играть с чувствами какой-нибудь бедной девушки, только для того, чтобы потоптаться на ее чувствительности, как только вы поймаете того, кто вам нужен. Право же, Холмс, это совсем не достойно вас.
- О, нет, нет, это совсем не так, - он взял меня под руку и мы вновь пошли вперед , вдоль журчащего речного потока. – Эта леди прекрасно знает, что я мистер Шерлок Холмс, проживающий в доме 221 б по Бейкер-стрит. Собственно говоря, она очень любит те маленькие истории, плоды полета вашего воображения. Должен сказать, что у вас, как минимум, попросят автограф. – Деревенские дома остались позади, и Холмс энергичной походкой направился вперед по узкой тропинке. – Меня добивалась и , наконец, завоевала мисс Уиннифред Фарнхэм из Тоддингтон Оукс, прекраснейшая внучка герцога и графа, прославившаяся в этих краях своей красотой и своевольным нравом.
Ее имя показалось мне смутно знакомым, хотя я мало что помнил о ней, кроме того, что ее занимали вещи, обычные для молодой богатой девушки. Я вспомнил также, что она была миловидна. Хоть вряд ли подобные вещи могли иметь значение для Холмса. Судя по тем качествам, которые он только что перечислил, она определенно не относилась к тому типу женщин, что могли бы добиваться его расположения и завоевать его. Не думаю, что такая женщина вообще существует, ею не могла бы стать даже загадочная Ирен Адлер, при всей ее смелости и ослепительном уме. И уж, конечно, не своевольная дочь властных землевладельцев на пятнадцать лет моложе его. Это было просто бессмысленно.
Я пытался рассуждать так, как учил меня он. Дело было в том, что у меня не было достаточно данных, на что он и сам часто жаловался. Краем глаза я взглянул на Холмса. На его тонких, нервных губах играла слабая улыбка. Полуприкрытые веки скрывали искорки, вспыхивающие в его серых глазах. От всего его существа исходило ощущение сдерживаемой радости. Только одна вещь на свете могла так поднять настроение моего друга.
- Но ведь это же имеет какое-то отношение к расследованию, ведь так? Я не знаю, что еще могло заставить вас приехать в Суррей. Вы же терпеть не можете отдых на природе.
- Все началось с дела, да. – Он продолжал идти очень быстро. - Довольно деликатного и серьезного, причинившего немало беспокойства Уайт-холлу. Речь идет о шпионаже, мой дорогой Уотсон.
Никто не мог бы выглядеть столь довольным, говоря о таком ужасном преступлении. Хотя я уже привык к проявлениям весьма неуместной радости Холмса в подобных случаях.
- Шпионаж? Что ж, это кое-что объясняет. Но почему здесь?
Деревня осталась позади, и мы пошли по дороге, с одной стороны окаймленной живой изгородью из массивного остролиста, а с другой – тенистым парком, тянувшимся на многие мили.
- Загородная местность не защищена от дьявольских интриг, Уотсон. Я часто говорил вам об этом. – Взмахнув рукой, он указал на сельский пейзаж, простиравшийся перед нами. – Что может быть лучше этого места, чтоб передать информацию? Вы можете пригласить сюда только тех, кого бы пожелали. Прибытие незнакомца не останется незамеченным. Здесь гораздо меньше шансов, что за вами будет следить полиция или переодетый агент. Сельская местность всегда является подходящей сценой для преступления.
- Но, во имя неба, каким образом случай шпионажа привел вас к …сватовству?! – Я делал все возможное, чтобы скрыть свое потрясение, так как не желал ранить чувств Холмса в том случае, если они были искренними. – Простите меня, друг мой, но я просто не могу представить вас, пораженным стрелой Амура. Вы ведь сами говорили, что женщинам нельзя доверять, даже лучшим из них.
- Я и не говорил, что доверяю Уиннифред.
Эти слова не удивили меня, но опечалили. Я никогда не думал, что Холмс женится, но если таково было его намерение, то в таком циничном и почти хладнокровном отношении к жене не было ничего шокирующего. Я уже почти чувствовал симпатию к этой неизвестной мне Уиннифред. Жизнь с Холмсом могла быть большим счастьем – за исключением тех случаев, когда она была сущим адом.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Целуя Шерлока Холмса

21:43 

Ужасное дело чарующего хироманта. Глава 6

natali70
Глава, вернее, большая ее часть была переведена (чуть не сказала "написана") под влиянием огромного вдохновения, которое вдруг поперло в пятницу) Всю неделю писалось не шатко, ни валко и думала, что на главу точно уйдет две недели, потому что то не было настроения, то одолевали совсем другие мысли, то вдруг сваливалась внезапная работа.

И вот вдруг как-то само пошло и настолько, что я скопировала недоделанный текст с рабочего компа, понимая, что очень хочу дописать его дома. Получила удовольствие от перевода, хотя возможно кто-то и не поймет, почему, ничего вроде особенного в главе нет. Но вот сегодня это самое вдохновение еще и усилилось. Понимаешь это, когда пишешь словно по писанному, почти не глядишь в словарь и не в силах оторваться, пока все не закончишь.




Глава 6

Старые друзья и новые дела


Было уже слегка за полночь, когда я покинул Сент-Джеймс –холл. Майлса так нигде и не было видно, Риколетти сосредоточил свое внимание на другом легковерном юнце, а леди Агнес почувствовала небольшое недомогание, как сказала мне ее компаньонка. Шум, духота и толчея начинали уже раздражать меня, и таким образом, когда большинство гуляк собрались перейти к очередному танцу , я извинился и сбежал из этого содома.
Я был рад вырваться оттуда; более удручающего вечера мне не приходилось проводить со времени тех нескончаемых и обязательных для посещения обедов, что бывали в колледже, и оправданием для неявки на которые мне могла служить только болезнь. Я бы честно мог признаться, что из этого своего ночного похождения не узнал ровным счетом ничего, разве что оно укрепило меня в моем предубеждении. Я попал под подозрение, сам былобвинен в мошенничестве, после чего этот тип со смешными усами и в дурацком парике предсказал мое будущее.
Вообще, этот мой вечер никак нельзя было назвать удачным.
Что еще хуже, все мои ошибки и просчеты были изобличены женщиной, хоть она и внушала мне уважение, благодаря тому уму и острой наблюдательности, которых мне не приходилось видеть в представительницах ее пола. Еще более унизительным было то, что я, хоть и неохотно, но вынужден был признать ее правоту. У меня не было никаких улик против Риколетти, не появились они и теперь. Я попал в ужасную ловушку, строя теории, не имея на руках никаких фактов – и вина за это лежала исключительно на Майкрофте.
«Сильное влияние и планы на мой счет» - вот как сказал о нем хиромант. И надо отдать ему должное, тут он был абсолютно прав. Но я отнюдь не приписываю это его искусству чтения по ладони; мне приходилось видеть, как подобный метод применяли мошенники на ярмарках, правда, не с той степенью уверенности. С известной долей вероятности можно было предположить, что у меня есть брат или сестра – я обратил внимание, что он не уточнял, кто именно; тут линии на ладони его подвели – и были равные шансы на то, что они должны бы быть либо старше, либо моложе меня. Риколетти выбрал первое и победил.
Что касается моей смерти путем утопления, то возможно, публику и ужаснули его слова, меня же - нет. Если б он сказал, что я погибну в пасти тигра, либо меня постигнет какая-нибудь другая столь же невероятная судьба, я бы отдал должное его оригинальности. Могила под водой казалась начисто лишенным воображения финалом, даже несколько прозаичным и определенно невероятным, ибо я был довольно неплохим пловцом.
На основании этого мне, естественно, предложили провести еще одну консультацию, и Риколетти сказал, что есть способы избежать такой участи. Я бы счел, что самым практичным было бы держаться подальше от воды, но рекомендуя очевидные всем истины на жизнь не заработаешь. Я поблагодарил его за то, что он уделил мне внимание, и мы расстались во взаимном, молчаливом понимании, что помимо того, что он сказал мне, я представляю для него мало интереса в качестве объекта, способного посодействовать его обогащению. Если моя гипотеза была верной, то в роли будущей жертвы шантажа я был не слишком перспективен.
Удрученный , я вышел в ночь и увидел, что город начинает обхватывать вздымающийся покров бурого тумана. Теперь весь вопрос был в том, где можно провести ночь. Если в этот поздний час я вернусь сейчас к себе, на Монтегю-стрит , во фраке и в белом галстуке, то пробужу этим от сна горгону, бывшую по совместительству моей квартирной хозяйкой, которая обрушит при этом на меня множество ненужных вопросов. Пэлл-Мэлл, где не так давно снял квартиру Майкрофт, была совсем неподалеку отсюда, но в нашей семье никогда не приветствовались и не поощрялись неожиданные визиты. К тому же я не испытывал желания обращаться к Майкрофту, особенно если мне при этом придется положиться на его милосердие и просить, чтоб он впустил меня сегодня на ночлег. Он, возможно, еще не оставил свои чаяния на мой счет, и я скорее переночую на какой-нибудь скамейке, чем пойду на унижение.
Раз так, я мог бы вернуться в квартиру Майлса в Мэйфэре. Если же он был дома и развлекался там или еще как-то проводил время, мне придется придумать что-то другое. Но сначала надо туда добраться.
Ни одного кэба поблизости не оказалось, и меня ожидала длительная прогулка, а моя одежда совершенно не подходила для такого случая. Я был похож на человека, выбежавшего из какого-нибудь театра, и должен почитать себя счастливым, если дойду до дверей Майлса, не будучи ограблен. Думая так, я поднял воротник и двинулся по направлению к Мэйфэру.
Надвигался туман, его влажные движущиеся облака создавали впечатление каких-то очертаний и преград, но оставались лишь видимостью . Желтоватое пятно газового света отбрасывало слабый отблеск на каких-то несчастных, жавшихся к стенам. Чтобы пройти вдоль вереницы этих протянутых рук и непристойных предложений, тянущейся вдоль всей Пиккадилли, нужно обладать ровной поступью и твердым взглядом, и все будет хорошо до той минуты, пока вам не преградит путь несколько неясно различимых в тумане фигур. Со мной именно так и случилось.
Я замедлил шаг, пытаясь разглядеть, что там впереди. Я уже подумывал перейти на другую сторону улицы, ибо накрахмаленные воротнички и шелковые жилеты – не совсем подходящая одежда для того, кто может оказаться втянут в конфликт в одном из темных переулков -, когда немолодая женщина, уже изрядно захмелевшая и крепко сжимающая в руке полупустую бутылку, приняла мою медлительность за проявление интереса и, выйдя из темноты, приблизилась ко мне.
- Кого-то ищешь, красавчик? – спросила она, источая надежду и пивные пары.
- Нет, - ответил я. – Что здесь случилось?
Я указал на каких-то людей, собравшихся у ворот Берлингтон-хауса, принадлежавшего Королевской академии художеств.
- Всего лишь полисмены, - небрежно бросила она. – Да выброси их из головы, красавчик, сегодня им есть о чем подумать. Держу пари, что и тебе тоже.
Я проигнорировал это замечание и ее многозначительное подмигивание.
- Вы знаете, зачем они сюда приехали?
- Да разве им нужен предлог? – Несмотря на свое захмелевшее состояние, в ее тоне прозвучало явное возмущение. – И почему они так тебя интересуют? Тебе, что, нравятся парни в форме?
Я оставил ее наедине с ее бутылкой и присоединился к небольшой толпе, заметив в напряженно вытянутых шеях и всеобщей толкотне и давке тот интерес, что неминуемо появляется, когда совершенно преступление и кроме этого никому ничего не известно. Несколько констеблей изо всех сил старались держать толпу на почтительном расстоянии; они, то покрикивали на ротозеев, запрещая им приближаться, то прихлопывали ладонями и дули на них, чтоб немного согреться. Все окна Берлингтон-хауса были ярко освещены, и их свет озарял ряд полицейских фургонов, собравшихся во дворе здания. Случилось что-то важное, и это возбуждало интерес.
- Что произошло? – спросил я ближайшего ко мне констебля.
Он уже собирался, как водится, послать меня куда подальше вместе с моими вопросами, но вдруг заметил мой костюм и передумал.
- Кража, сэр. Тут не о чем беспокоиться.
- Ну-ну, продолжайте, - громко сказал какой-то малый, стоящий рядом. – Столько мороки из-за какого-то ограбления? Ведь у вас здесь половина музея! Кто-то тут неплохо поработал.
- Последите-ка за своим языком, - сказал констебль, махнув дубинкой в сторону говорившего. – Я уже сыт вами по горло. Убирайтесь, пока я не передумал и не арестовал вас всех.
- Да ну? – сказал его противник, встречая натиск полицейского с самонадеянностью подвыпившего человека. – Вы со своей дубинкой против всех нас? И какие у вас шансы, а?
Сцена быстро принимала дурной оборот. Стороны обменялись резкими фразами, раздался звук полицейского свистка, и ночной воздух наполнился руганью и проклятиями самого отвратительного пошиба. Я попытался вырваться из завязавшейся свары, когда , когда знакомый, хотя и несколько усталый голос, заставил меня с этим повременить. Повернувшись, я увидел, что по другую сторону ворот появился темноглазый, худощавый мужчина невысокого роста, он кутался в шарф, а его руки были засунуты в глубоко карманы пальто.
- Констебль Перкинс, что здесь происходит? – спросил он. – Вы шумите так, что могли бы пробудить и мертвого.
- Так кого-то все же кокнули, - сказал зачинщик всей шумихи. – Я так и знал.
- Это все эти смутьяны, инспектор, - ответил несчастный Перкинс. – Они не желают расходиться по домам.
- Не желают расходиться? – повторил инспектор. – Что ж, констебль, может быть, им просто некуда идти. Почему бы вам не пригласить их в местное отделение полиции и предложить им ночлег в одной из свободных камер?
- Как же мы можем разойтись по домам, - продолжал тот упрямый малый, - когда на свободе разгуливает какой-то безумец, готовый убить нас в наших постелях?
- Сэр, здесь не было никакого убийства, - сказал инспектор, повышая голос, так, чтоб его могли услышать все. - Но произошла кража. Из этого здания было похищено весьма ценное произведение искусства. И я думаю, что , возможно, эти люди могли что-то видеть. Запишите их имена, констебль. Мы можем допросить их позже.
Никогда прежде мне не приходилось видеть, чтоб толпа рассеялась столь молниеносно. Они растворились во мраке и тумане, и я остался один.
- Вам также следовало бы пойти домой, сэр, - устало сказал инспектор. – В этот час вокруг бродит немало злоумышленников.
Очевидно, он не узнал меня, что было не удивительно, ибо в этот вечер я и сам с трудом узнавал себя.
- До Монтегю-стрит путь не близкий, инспектор Лестрейд.
Он уже повернулся, чтоб уйти, но оглянулся.
- Боже мой, я буду не я, если это не мистер Холмс! – Он раскрыл ворота, и шагнув вперед, с искренним энтузиазмом начал трясти мою руку, возобновляя таким образом наше знакомство. – Когда я видел вас в последний раз, вы лежали в больнице. А теперь смотрю, вы разодеты в пух и прах. Кто-нибудь умер?
- Нет, я был на балу. Могу добавить, что это был вынужденный шаг.
- Значит, на балу, вот как? - На него это, кажется, произвело впечатление и даже слегка испугало. – За несколько недель прошли путь от слуги до франта. Неплохая работа. Вы теперь вращаетесь в высшем свете, мистер Холмс?
- Временно.
- Понимаю. Мне вот только интересно, уж не последнее ли дело отбило у вас охоту быть сыщиком.
- Сыщиком-консультантом,- напомнил я ему.
Теперь я думаю, что было довольно бессмысленно заострять на этом внимание, ибо я и сейчас, как обычно, принимал в деле более практическое участие. И в нем были свои унизительные стороны, но здесь мне, по крайней мере, не нужно было полировать пол или чистить конюшни.
- Этим меня не остановишь. Если это худшее из того, что когда-нибудь может со мной случиться, то я буду считать себя счастливым.
- Думаю, что кто-то наверняка скажет вам, что колотая рана – это довольно плохо, - сказал он. – Как она…э… ваша рана?
-Зажила. А как ваша семья?
- Все хорошо, благодарю вас. Мы все еще живем всей семьей, так как жена еще не совсем оправилась и ее мать приглядывает за детьми. А теперь еще приехал ее муж со своим вонючим хорьком, ввиду того, что она совершенно не доверяет ему и не хочет , чтоб он жил один. Вбила ему в голову , что он мастер на все руки. И если она за ним не следит, он может разнести весь дом. Ее не было всего несколько дней, а он уже пробил дыру в стене. Сказал, что собирается установить еще одну лестницу – в кухне, вы только представьте! – Лестрейд скорчил унылую мину. – И из-за этого я теперь гадаю, какое повреждение найду, когда очередной раз вернусь домой. Но все-таки сейчас, когда за ним приглядывают жена и ее мать, я бы сказал, что живем в тесноте, да не в обиде. У вас, насколько мне помнится, есть брат. У него все хорошо?
Я ответил утвердительно, но про себя поморщился и пожелал, чтобы Майкрофт также беспокоился о своих ближних, как это делал сейчас инспектор. В нашу последнюю встречу он назвал Лестрейда «козлом отпущения» и равнодушно поставил крест на его карьере, браке, считая все это и его ссылку в Ратленд необходимым злом в ходе борьбы за всеобщее благо. Несомненно, он считал это вполне приемлемым; надеюсь, я никогда не буду столь бессердечен.
- Что здесь произошло, Лестрейд? – спросил я, глядя на здание за его спиной.
- О, ничего такого, что могло бы вас заинтересовать. Здесь проходит выставка драгоценностей эпохи Ренессанса или что-то в этом роде. Сегодня вечером была совершена кража со взломом.
Я смутно помнил, что что-то читал об экспонатах выставки.
- Не была ли здесь выставлена диадема из опалов, принадлежащая некогда , как писали, Анне Богемской?
Лестрейд кивнул.
- И множество других драгоценностей. Самая ценная из них - диадема Марии Шотландской, в изобилии украшенная золотом, жемчугом, алмазами и рубинами. Говорят, она бесценна.
- Я слышал, что она была на королеве, когда ей отрубили голову, - вмешался в наш разговор констебль Перкинс. – Говорят, когда диадема была залита кровью, некоторые алмазы окрасились в алый цвет.
- Не думаю, что такое возможно, а вы как считаете, констебль? – сказал Лестрейд , недовольно поморщившись.
- Я просто читал об этом в журнале, инспектор.
- Вероятно, они просто это сочинили, Перкинс. Послушай, сынок, если хочешь, чтоб на службе тебя воспринимали серьезно, то я бы не советовал тебе распространяться о подобном вздоре. – Он презрительно фыркнул, и констебль вернулся на свой пост. – Вот так, значит, мистер Холмс. Эта диадема исчезла, исчезла диадема из опалов, и еще…- Он заколебался, теребя в руке носовой платок. – Один предмет личного характера, принадлежащий простоватому королю Халу (прозвище Генриха Восьмого. – Примечание переводчика).
- О, какой же именно? – с интересом спросил я.
Лицо Лестрейда залил густой румянец.
- Это часть его военных доспехов. Она вовсе не такая ценная и я бы сказал, что возможно, это было странно - украсть ее, когда там были и другие предметы, но , тем не менее, эта вещица пропала.
- И что же это было?
Лестрейд сделал мне знак подойти поближе и прошептал мне свой секрет на ухо. Я постарался не улыбаться, видя его смущение.
- У вашего вора определенно есть чувство юмора. Полагаю технический термин для этой штуки «brayette»*. Это может избавить вас от смущения, когда будете писать рапорт.
- Там одно «t» или два? – спросил он, записывая слово в свою записную книжку. – Ну, спасибо, мистер Холмс. Я уверен, что это окажется полезным для моего расследования.
- Его описание помогло бы вам еще больше. Как он выглядел?
Лестрейд сверился со своими записями.
- По словам хранителя музея, изначально он был отполирован, хотя с годами уже утратил прежний блеск, и на нем был орнамент в виде разных зигзагов и спиралей, как и на прочих принадлежностях военного снаряжения. И он был примерно, о, я бы сказал…
И тут он перешел на еле различимое бормотание, так что я совсем не разобрал его последних слов.
-Я сказал, длиной около восьми дюймов, - повторил инспектор громче, и его лицо стало совсем пунцовым.
- Говорят же, что такие штуки были по большей части символическими, - заговорил неизменно готовый помочь, Перкинс. – Их вид имел гораздо большее отношение к изменчивой моде гражданской одежды, нежели к защите во время сражения. А поскольку он принадлежал королю, то должен был…
- Благодарю вас, Перкинс, - буркнул Лестрейд, не дав тому договорить. – Полагаю об этом вы тоже прочитали в этом вашем «журнале»?
- Нет, инспектор, в Британской Энциклопедии. У моей матери было полное собрание ее томов.

*гульфик

- Жаль, что она не потратила свои деньги на что-нибудь более стоящее, к примеру, на хорошие мозги для вас.
- А этот предмет, - сказал я, - как я понимаю, он не был выставлен на открытой экспозиции?
- Нет, мистер Холмс, он находился в стеклянном футляре возле доспехов и был накрыт бархатным покровом. – Инспектор откашлялся. – Странное дело, скажу я вам. Ну, теперь это моя проблема. Не буду задерживать вас тут в такую холодную ночь.
Я понял, что у Лестрейда это такой окольный путь, чтобы попросить меня о помощи.
- Я не особенно спешу домой, - сказал я. – А в этом деле есть черты, которые вызвали у меня интерес. Думаю, что вы не можете…
- Впустить вас внутрь и дать на все взглянуть? – Лестрейд так и просиял. – Думаю, смогу, учитывая, как вы помогли мне с нашими прошлыми расследованиями. Идемте.
Стоящий на своем посту Перкинс удивленно вскинул брови.
- Все в порядке, констебль, - сказал Лестрейд.
- Мне приказано не пропускать внутрь никаких посторонних.
- Мистер Холмс – не посторонний. Он со мной.
- Ну, если вы так говорите, инспектор… А если он спросит, что я должен говорить?
- Держите рот на замке, констебль, и предоставьте его мне. Ему не нужно об этом знать. Как говорится, чего глаз не видит, о том сердце не болит. Следуйте за мной, мистер Холмс.
Когда мы прошли через входную арку, я ухватил Лестрейда за рукав, заставив его остановиться.
- О ком шла речь, инспектор?
Лестрейд вздохнул и покачал головой.
- Это сложно.
- Ничего сложного. Скажите мне.
- Дело в том, мистер Холмс, что я не один веду это дело. Понимаете, это ведь не какое-нибудь обычное ограбление. Оно привлечет большое внимание со стороны прессы и некоторые весьма влиятельные лица поднимают уже большую шумиху по поводу этого дела. Они хотят , чтоб все было очень быстро и четко раскрыто. И чего уж они точно не хотят, так это еще одного фиаско, как в деле «Похищенной герцогини».
Я знал об этом деле; и впрямь, наверное, мало нашлось бы таких, кто бы про него не знал, таким известным было это ограбление. Два года назад , в мае 1876 года, портрет герцогини Девонширской кисти Гейнсборо был украден из портретной галереи на Бонд-стрит. Картину так и не нашли, и полиция даже не смогла определить, кто были похитители.
- Вы думаете, что это сделали те же люди?
Лестрейд пожал плечами.
- Сейчас нам мало что известно наверняка. Вот почему я очень ценю ваше мнение.
- А этот другой сыщик?
- Это зеница ока Главного Суперинтенданта, - буркнул Лестрейд.
Внутри у меня все сжалось , а потом это тягостное ощущение проникло в грудь. Этим эпитетом Лестрейд именовал только одного из своих коллег, мы уже с ним встречались. И эту встречу никак нельзя назвать удачной ни для кого из нас.
- О, нет, - со стоном произнес я. – Только не Грегсон.

@темы: Westron Wynde, Ужасное дело чарующего хироманта, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

21:00 

Ужасное дело чарующего хироманта. Глава 5

natali70
Глава 5
Хиромант по имени Риколетти






- Ну, так что вы на это ответите, мистер Холмс? – строгим тоном повторила леди. – С какой целью вы пришли сюда сегодня вечером?
- Я надеялся быть принятым в высшее общество, в котором вращается мой кузен, - сказал я, изо всех сил стараясь казаться искренним.
Боюсь, что мне все же это не удалось. Последовала длинная пауза, во время которой я всем своим существом ощущал на себе пристальные взгляды леди Агнес и ее компаньонки, находясь, таким образом, под двойным наблюдением. Простая, суровая женщина, с опущенными вниз углами рта и вечно недовольной миной, она стояла возле своей хозяйки, зеркально отражая ее неодобрение. Кажется, она была несколько разочарована, услышав, что леди Агнес больше не требуется ее присутствие.
- Спасибо, Джейн, это все, - сказала ее хозяйка, отпуская ее взмахом руки. - Подкрепись чем-нибудь, моя дорогая. Я пошлю за тобой, если ты будешь мне нужна.
Сделав реверанс и бросив в мою сторону испепеляющий взгляд, ее компаньонка ушла. Оставшись одна, леди Агнес слегка расслабилась.
- Присядьте, мистер Холмс. Нам нужно поговорить.
Я сел слева от нее.
- У меня создалось впечатление, что меня желает видеть лорд Уолтон.
- Уолтон – муж моей племянницы, да еще и болван в придачу. Но кто глупее: болван или женщина, решившая стать его женой? – Она встретилась со мной взглядом. – Мои слова шокируют вас?
- Нет, если они соответствуют действительности.
- Это дерзкие слова, молодой человек.
- Вы бы не сказали мне всего этого, леди Агнес, если бы не ожидали подобного ответа.
- Верно. Это доказывает, что, вы, по крайней мере, честны. И вы не пытались льстить мне или оправдывать мою племянницу за столь ужасный выбор спутника жизни. – Она покачала головой. – В обществе считают, что они идеально подходят друг другу. Ее мать, моя сестра, леди Селина Хорсли, в честь которой мы ежегодно должны терпеть этот глупый фарс, боюсь, не наградила свою дочь мудростью. В молодости сестра больше всего на свете обожала танцевать. Вы не смогли бы найти более пустоголовой девицы, как бы не искали. Она страдала, что день ее рождения не приходится на время сезона, вот почему мы здесь, среди зимы, развлекаем тех, у кого не хватило ума или средств, чтобы уехать за город. Уолтон, возможно, и верит, что управляет здесь всем, но обязанности попечителя лежат в этом доме на моих плечах. За долгие годы я привыкла к этой роли, от которой меня освободит только смерть.
В ожидании ответа она обратила ко мне взгляд своих поблекших голубых глаз.
- Я говорю вам это потому, мистер Холмс, что возможно вы поймете мой интерес и причину, по которой я задала вам свой вопрос. А вы пока на него не ответили.
- Леди Агнес, возможно, я пойду по стопам своего кузена.
- Майлс – милый мальчик и побуждения его поступков довольно очевидны. Его репутация хорошо известна, и женщина, которая решит иметь с ним дело, прекрасно отдает себе отчет о его намерениях. Он не представляет из себя угрозы. Лишь неизвестность может дать нам причины для тревоги. – Ее улыбка померкла. – Сегодня я наблюдала за вами, мистер Холмс. Ваше поведение было весьма любопытным. Чем вы можете это объяснить?
- Мое поведение? Я не знал…
- Тогда позвольте мне просветить вас. Вы не попросили представить вас какой-нибудь леди. Вы изо всех сил старались уклониться от ухаживаний этой опасной мадам де Монт-Сен-Жан, но потом что-то заставило вас передумать, и вы проявили большую пылкость. Вы не похожи на охотника за приданым, и у вас определенно есть здесь какая-то цель, но это не деньги.
- Возможно, я просто далек от того, что от меня ждут.
- Это весьма похоже на правду. На вас новый костюм, сшитый искусным портным, но носите вы его с природным изяществом дрессированного пса. Такая обстановка для вас не привычна. А шрам у вас на руке может рассказать совсем другую историю. Это руки не джентльмена, кто бы вы не были по происхождению.
Я взглянул на уже побледневший шрам, оставшийся у меня на руке после долгого соприкосновения с горячим кофейником и мне стало интересно, что бы она сказала, если бы я поведал ей об истинной причине моего присутствия здесь.
- Ну, же, - сказала леди Агнес. – Лучше сказать правду, чем продолжать лгать. Если прожитые годы чему-то и научили меня, то тому, что не стоит уклоняться от прямых вопросов и разводить церемонии. Будьте со мной откровенны, сэр, и возможно, вы поймете, что у вас здесь есть друзья.
- А если нет?
- Тогда вы будете изгнаны отсюда, и я прослежу, чтоб вас никогда больше вновь не принимали в приличном обществе. Я обязана быть осторожной, это мой долг перед каждой матерью, присутствующей здесь – сделать все, чтоб их дочери не подверглись опасности столкнуться с вашей порочностью.
Похоже, у меня не было выбора. Что до маски, которую я на себя сегодня надел, то она была на редкость неудачной. Все, что сейчас от меня требовалось, это просто быть самим собой. И в этом я потерпел неудачу. Порой носить собственную шкуру труднее всего, а моя была самой некомфортной из всех возможных. Маска была сброшена и притом сброшена проницательным оком женщины, которая теперь держала мою судьбу в своих руках.
- Я, и в самом деле, кузен мистера Майлса Холмса, хотя и не принадлежу к его миру, и совсем не желал бы этого, - наконец, признался я. – А нахожусь я тут потому, что у меня есть все основания быть уверенным в том, что здесь присутствует некто, не желающий добра ни вам, ни вашим гостям,.
Леди немного подумала.
- Интересное утверждение, мистер Холмс. Кто это?
-Не знаю, стоит ли называть его имя, леди Агнес.
- Потому что думаете, что я буду шокирована?
-Нет, потому что клевета все еще считается у нас преступлением.
- Нет, если сказанное соответствует действительности. – Она улыбнулась, повторив, фактически, мои слова. - Клевета это или нет, можете быть уверены, что я никому не выдам вашу тайну.
- Что ж, в таком случае, извольте. Синьор Риколетти возбудил у людей некоторые подозрения.
- Этот чтец по ладони? Нет, только не он. Он всего лишь развлекает молодежь. Мелкие умы занимают мелочи, можно назвать это так.
- Леди Агнес, возможно, на нем лежит ответственность за то , что один человек свел счеты с жизнью.
- Вы говорите, конечно же, о гибели почтенного Артура Бассетта. О, не надо так тревожиться, мистер Холмс. От меня ничто не ускользнет. Бедный молодой человек был так встревожен, когда я видела его в последний раз. Он и в лучшие времена не мог похвастаться уравновешенным характером. Весть о его смерти ничуть меня не удивила, хоть я и подозревала, что ее причина кроется вовсе не в приступе лихорадки, как пытались меня уверить.
- Но ведь вас же должно было заинтересовать, что довело его до такого поступка?
- Я знавала когда-то одну леди, - сказала она, задумчиво глядя куда-то вдаль, - которая питала такое отвращение к трубочистам, что спеша перейти на другую сторону улицы, чтоб не столкнуться с одним из представителей этой профессии, оказалась на оживленной улице и попала под колеса кэба. Это, безусловно, трагедия, но это не значит, что никому не следует идти в трубочисты только из-за подобной реакции этой бедняжки.
- Согласен. Однако, трубочисты не делают вид, что могут предсказать будущее человека по линиям на его руке.
- Этого не делает и Риколетти , - лукаво заметила она. – Все его «искусство» – это просто ловкий трюк.
- Многие ему верят.
- Тогда они просто глупцы. Что ждет человека известно лишь Творцу, смертному узнать это не под силу .
- Но даже глупца надо убедить, леди Агнес. Точность, с которой Риколетти предсказал смерть леди Энстед, принесла ему то доверие публики, которое было ему неободимо.
- Леди Энстед была стара. Единственное, что меня удивляет, так это то, что она протянула так долго. – В ее тоне зазвучали нотки раздражительности. – Однако, - смягчилась леди Агнес, - я отнюдь не отрицаю, что в ваших словах есть доля истины. Если это так, то это моя оплошность. В старости забываешь о юношеских годах. Глупость вполне естественна для молодых.
- Может, лучше сказать – «неопытность», - дипломатично предложил я. – Этот мир – довольно замкнутое место, леди Агнес, и люди, населяющие его, уязвимы, находясь рядом с обманщиком.
- Наивны, вы хотите сказать. Даже если так, если Риколетти явился сюда, чтоб завлечь нас в свои сети, я не могу понять, какой у него мотив.
- Он ведь берет плату за свои «услуги»?
- Видимо, да. Он не может питаться воздухом и добрыми пожеланиями.
- Вы никогда его не встречали?
- Это было лишь шапочное знакомство. - Она жестом указала на себя.- Мне нет нужды в его «проницательности». Он не может сказать о моем будущем ничего такого, чего б уже не было мне известно.
Столь откровенное признание своего состояния и жестокой судьбы, которая вскоре должна ее настигнуть, было пронизано смирением и покорностью.
- Простите, - сказал я.
- Никогда не извиняйтесь за то, что здоровы, - сказала она с улыбкой. – Я прожила долгую и по большей части интересную жизнь. Если б мне суждено было умереть сегодня вечером, то я ни о чем бы не жалела , вот разве что о том, что рядом с молодыми кроликами ползает гадюка. Мистер Холмс, я благословляю вас на то, чтоб вы продолжили начатое вами дело – только с условием, что вы будете держать меня в курсе. Несмотря на то, что вы сказали, я не представляю, чего может добиться Риколетти своим фарсом. Но если он таким способом намерен обчистить наши карманы, то вина за это лежит на тех, кто оказывает ему покровительство.
- Это не снимает с него вины, леди Агнес. Я пока не вижу иного мотива, кроме алчности, которая является причиной половины всех грехов этого мира.
- А другая половина?
- Любовь. Ее потеря, погоня за ней, в конечном счете, ведет к погибели.
Она тихо засмеялась.
- Только тот, кто никогда не испытывал этого чувства, может говорить о нем так сурово.
- Ни к чему опускать руку в пламя, чтобы понять , что оно обожжет.
- Столь молодому человеку не пристало быть таким циничным, мистер Холмс.
- Это прерогатива лишь стариков?
-Нет, но следует как можно дольше сохранять в себе юношеское простодушие. Мы слишком рано узнаем о мерзостях этого мира. И следует ценить каждый день блаженного неведения.
- Не могу с этим согласиться.
Она взглянула на меня с интересом.
- И все же вы будете делать все, чтобы оберечь невинность и простодушие других?
- Я бы сказал, что скорее буду бороться за то, чтобы преступник понес наказание.
- Если он преступник. Но если, как вы утверждаете, единственная его цель состоит в жажде наживы, то тогда боюсь, вы мало что сможете сделать, чтоб отговорить людей от их безрассудства. Немало родителей в отчаянии наблюдало за тем , как за карточным столом их дети растрачивают их состояние.
- Но согласитесь, что есть разница между собственным выбором, пусть и безрассудным, и принуждением.
Она пристально посмотрела на меня.
- Вы считаете, что он промышляет… шантажом?
До той минуты, пока эта мысль не была облечена в слова, я совершенно не был в том уверен. Теперь же мне пришло в голову, что Риколетти идеально подходит на роль шантажиста. Лишь станет известно о его черных делах, и это тут же может повлечь за собой угрозу его разоблачения. И если на кону будет стоять чье-то доброе имя или выгодный брак, то жертва шантажиста готова будет заплатить ему за молчание любые деньги.
Как бы отвратительно это не было, но это было почти идеальное преступление. Не нужно никаких доказательств, жертва ничего не станет отрицать и не станет рисковать, боясь последствий в том случае, если все якобы будет предано публичной огласке. Сейчас Риколетти достиг такого положения, что мог заявить о любом преступлении, что совершится в будущем, и ему бы поверили. Ни один суд никогда бы не стал рассматривать подобного дела, но пойдут разговоры, и человека признают виновным прежде, чем у него появится шанс доказать обратное. И прежде многие жизни были погублены на основании еще более легковесных доказательств.
Это заставило меня взглянуть на гибель молодого Бассетта с другой стороны. Что если Риколетти потребовал у него денег в обмен на то, что будет хранить молчание и не скажет ни слова о его будущих преступлениях ни его семье, ни всему остальному миру? И что еще хуже, не потому ли Бассетт пошел на самоубийство, что не смог достать требуемой суммы? Если это так, то это убийство, если не в глазах закона, то с моральной стороны.
- И как бы вы смогли доказать подобное обвинение? – спросила меня леди Агнес, прервав ход моих мыслей.
- Я бы уговорил одну из его жертв разоблачить его.
- Значит, вы уверены в том, что это правда… В таком случае подумайте, захочет ли кто-нибудь выступать против него. Чего они могут этим добиться, кроме риска быть втянутыми в скандал?
- Если он будет уличен в мошенничестве, то все его заявления не будут стоить и ломанного гроша.
- По своему опыту могу сказать, что редко какая овца по своей воле захочет отделиться от общего стада и одной предстать перед волком. – Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание и сесть поудобнее; это незначительное усилие оказалось довольно болезненным для нее, и она всячески старалась скрыть это. – Я выслушала ваши теории, и они сильно встревожили меня. Но факт остается фактом, и это только теории; у вас еще нет никаких доказательств вины этого человека.
- Но они у меня будут, леди Агнес, можете на это рассчитывать.
- Я верю вам, - сказала она. – Ну, а пока могу я внести предложение?
- Конечно.
- Своих врагов надо знать в лицо, мистер Холмс. Вам надо познакомиться с Риколетти; может быть, даже дать ему возможность испытать на вас свое «искусство». И уж как минимум вы сможете узнать его методы. О его мотивах вы сможете тогда судить по собственному опыту.
Я уже и сам думал о такой возможности и отверг ее на том основании, что вряд ли моя персона сможет чем-то заинтересовать такого человека. Но с поддержкой леди Агнес Маркхэм мои шансы явно возросли.
- Можете рассчитывать на мою поддержку, - сказала она, когда я изложил ей свои соображения. – Помните, сэр, о вашем обещании держать меня в курсе. Я бы пожелала вам удачи, но в глубине души я все же не могу не таить надежды, что вы ошибаетесь.
На этом я покинул леди Агнес, женщину, отважная решимость которой обитала в столь немощном теле, и отправился на поиски своей добычи. Риколетти принимал своих посетителей в чайной комнате, читая по ладони юноши с широко распахнутыми от удивления глазами, который жадно внимал каждому его слову. Я подошел к ним так близко, как только мог, пробившись в первый ряд окружавшей их толпы, и прислушивался к бормотанию хироманта о хороших перспективах на будущее, здоровье, богатстве и счастье.
Оказавшись вблизи, я вновь был поражен несоответствием между своими представлениями об этом человеке, продиктованными моей предвзятостью, и тем, как он выглядел на самом деле. Это был невысокий мужчина лет сорока с самой обыденной внешностью, главной особенностью которой была его голова, которая была почти идеальной яйцевидной формы; на ее макушку был напялен парик и держался он настолько ненадежно, что казалось, что легчайшее дуновение ветра может в любую минуту унести его прочь. Он носил пышные усы, слегка подкрашенные, чтобы они соответствовали цвету волос, и замысловато закрученные при помощи специального воска; вкупе с изысканным покроем костюма они придавали ему весьма щегольской вид.
Будучи ростом немногим более пяти футов, он вынужден был сидеть на самом краю стула, чтоб его ноги доставали до пола. На нем были дорогие туфли, и правая была сделана по особой мерке, будучи меньше левой, у нее был более высокий каблук и она была более закрытой – верх ее был скрыт под брюками ее владельца. Заметив, что эта нога была слегка искривлена в районе лодыжки, я легко понял, что Риколетти был от рождения кривоног.
«Обыкновенный» - вот первое слово, которое пришло мне в голову. Без парика, усов и прекрасного костюма, его бы трудно было разглядеть за окошком кассы в каком-нибудь провинциальном банке. В нем не было ничего угрожающего, он принадлежал к типу людей, в обществе которых можно чувствовать себя непринужденно и спокойно. Но такова человеческая природа, что самое ничтожное, самое незначительное существо может таить в себе опаснейший яд.
В этот раз ответ, который Риколетти дал молодому человеку касательно его будущего, был весьма благоприятен . В один прекрасный день, согласно линиям на его ладони, он очень удачно женится, будет счастлив, у него будет много детей, он достигнет высот в своей профессии и будет жить всеми любимый, не имея никаких врагов. Окруженный друзьями, молодой человек ушел, а Риколетти сосредоточил свое внимание на своей следующей жертве. Так как я находился прямо перед ним, то неминуемо оказался предметом его пристального внимания.
- Mi scusi*, - сказал он, с интересом поглядывая на меня, - но мы, кажется, не знакомы.
Его английский был безупречен, хотя мне показалось, что я ощущаю легкий йоркширский акцент. И тут мне пришло в голову, что он не только не был предсказателем грядущего, но даже и не был итальянцем. И я решил испытать его.
- Mi chiamo Sherlock Holmes**- ответил я с учтивым поклоном.
В его глазах блеснул огонек понимания.
- Мне знакомо это имя, сэр. Вы приходитесь родственником мистеру Майлсу Холмсу?
- Это мой кузен. Mi piacerebbe visitare l’Italia un giorno di questi, Signor Ricoletti.***
Его улыбка померкла.



*Прошу прощения
** Меня зовут Шерлок Холмс
*** Мне хотелось бы когда-нибудь побывать в Италии, синьор Риколетти.



- Prego, - сказал он, и это было все, что мне нужно было знать о его познаниях в итальянском. – Простите меня, мистер Холмс, но non parlo bene italino*
- Исходя из вашего имени, я предположил, что…
- Мой отец был итальянцем, а мать – англичанка. Я вырос в Йоркшире, вдали от солнечного Рима. Вы здесь вместе с вашим кузеном?
- Он был здесь, но, похоже, я его потерял.
- Вполне понятно. Сегодня здесь столько народа.
-Да, и я был бы в полном замешательстве, если б не доброта леди Агнес.
Риколетти облизнул губы.
- Леди Агнес Маркхэм?
- Да. Вы знаете эту леди?
- Лишь понаслышке. Мы как-то встречались, но мельком. Но любого друга леди Агнес я с радостью назвал бы и своим другом. Вы не присядете?
Он жестом указал мне на стул слева от него, который пустовал после ухода его предыдущего собеседника.
- Вы заинтересовали меня, мистер Холмс, - сказал он , и его взгляд заскользил по моей фигуре, особо задержавшись на моем костюме и блеске золотых запонок у меня на манжетах. – Мне бы очень хотелось прочитать то, что написано на вашей ладони, разумеется , если вы не против.
- Боюсь, что тогда я буду у вас в долгу.
Он протестующе замахал рукой.
- Я беру плату только за полную подробную консультацию. А это будет лишь поверхностный взгляд, не более того. Если мы найдем нечто такое ,что даст основания для более глубокого изучения, то тогда уже придется заговорить о корыстном денежном вопросе. – Его губы сложились в гримасу. – Мне вообще очень мучительно брать плату с людей. Это же просто дар, понимаете, которым я охотно и свободно делюсь, но, увы! человек должен на что-то жить, а в наши дни все так дорого.
Я с пониманием кивнул. Я подозревал, что ,и в самом деле, обнаружится что-то интересное и он предложит мне свою консультацию. Если Риколетти действительно может видеть будущее, то он увидит, что я намерен посадить его за решетку.
- Дайте мне вашу руку, - сказал он. – Ту, которой вы пишете, мистер Холмс.


*Я плохо говорю на итальянском.

Я протянул правую руку. Риколетти водрузил себе на нос очки, и некоторое время внимательно рассматривал мою ладонь. Затем очень медленно и неторопливо он изучал со всех сторон каждый мой палец. Меня несколько смутил этот спектакль, и не в последнюю очередь из-за того, что этот человек обладал самыми мягкими руками из всех, с кем мне только приходилось иметь дело.
- Интересно, - сказал он, снимая очки. – Вы достойны самого тщательного изучения.
Как я и подозревал, Риколетти собирался заговорить о плате. Я, конечно же, не стал этому препятствовать.
- Вы что-то прочитали там о моем будущем? Прошу вас, скажите мне, что вы там увидели.
- Эта рука, ваша правая рука, говорит о настоящем, о том, как сейчас проходит ваша жизнь. То, что уже произошло, что происходит сейчас, что еще произойдет – все это здесь. Ваша левая рука говорит о ваших надеждах и желаниях, кем вы могли бы стать, если бы захотели. – Он улыбнулся. – Однако, это стоит денег. Давайте лучше сконцентрируемся на правой руке.
Он взял мою руку в свою и стал указывать мне на заинтересовавшие его точки.
- Ваши родители умерли, и вы порвали со своими корнями. Об этом кое-что говорит мне ваша линия Судьбы, - сказал он, проводя пальцем по складке на моей ладони, образующей в самом центре ее некоторое подобие вертикальной черты. – Но ваша жизнь все еще находится под сильным семейным влиянием. Возможно, это брат или сестра, старше вас лет на пять или даже больше.
- На семь, - сказал я. – Это мой брат.
- У него есть свои планы на ваш счет, но вы пойдете своим путем. У вас твердый и решительный характер. И в критическую минуту вы – грозный противник. Редко мне приходилось видеть такую сильную линию , как эта, - сказал он с суховатым смешком. – Не хотел бы я быть вашим врагом, мистер Холмс.
Я ничего не сказал, просто улыбнулся в ответ.
- У вас целеустремленный и прямой характер , и из-за этого вы порой кажетесь отстраненным и холодным. Однако, смотрите-ка вот сюда, на Венерин пояс - очень четко выраженный, он говорит о том, что у вас превосходный эмоциональный интеллект. Такая черта указывает на склонность к манипулированию; вам следует остерегаться этого, ибо я вижу, что будет совсем немного людей, с которыми вас будут связывать близкие отношения, но они будут совершенно особенными. Главным образом, это будет касаться одного человека, скромного, но с сильным характером, на которого вы сможете положиться.
- Это мужчина… или женщина?
- Это сказать невозможно, за исключением разве что того, что это необязательно должны быть романтические отношения. Возможно, это друг. Да, думаю, это весьма вероятно. А здесь я вижу, что ваша линия Солнца очень выпуклая. Это говорит об известности или о дурной славе, - многозначительно подчеркнул он. – И , наконец, ваша линия Жизни, которая начинается между указательным и большим пальцем и огибает так называемый Холм Венеры, говорит мне о главных событиях вашей жизни, тех, что уже были и тех, что еще будут. Ваша линия Жизни довольно отчетлива, но местами она как бы становится прерывистой. Вам надо позаботиться о своем здоровье, мистер Холмс. Похоже, у вас крепкий организм, но и он может пострадать под воздействием какого-нибудь пагубного влияния.
Он закрыл мою ладонь, сжав мои пальцы в кулак, а потом отпустил мою руку. Его лицо было встревоженным, словно его что-то беспокоило.
- Простите меня, мистер Холмс, - сказал Риколетти, когда я поинтересовался у него, в чем дело. – Иногда я попадаю в не очень приятное положение, принося дурные вести. На вашей руке, сэр, я увидел смерть.
- Смерть настигает всех, - сказал я равнодушно.
- Это насильственная смерть, сэр. Ошибки быть не может, я увидел разрыв в линии у вас на ладони, в виде небольших отметин, пересекающих вашу линию Жизни. Они волнистые, как океанские волны или бурный поток водопада над пропастью. Увы, мистер Холмс, похоже, вы примете смерть от воды.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Ужасное дело чарующего хироманта, Westron Wynde

00:30 

Ужасное дело чарующего хироманта. Глава 4

natali70
Уставшая от тишины и здесь, у меня, и вообще на дайри, решила сходить в живой журнал, посмотреть, есть ли там холмсоманы, помимо Алека Морзе. И о, боже, одна девушка пишет, что до сих пор помнит,о чем говорится в "Пестрой ленте" и "Союзе рыжих". "Последнее дело" и "Пустой дом " не любит - скучные они. А "Собаку" просто не переваривает. А вообще она сначала все читала, и хорошо, что вовремя, потому что после 15 лет, читать это невозможно, но ей в принципе нравится и наши фильмы она очень любит. Там точно схвачено все, как написал доктор Уотсон.

После этого есть очень достойный коммент: Наш сериал я тоже очень люблю. А кто такой Уотсон?



Перевод этой главы доставил большое удовольствие. Пару раз были довольно сложные обороты. Ну, и вот здесь встретились к примеру некоторые афоризмы и крылатые выражения, которые мне ничего не говорили.Есть, оказывается, у англичан такое выражение - послали в Ковентри - это типа "уж послали - так послали")) Если, конечно, кому-то интересно.
Ну, и еще Дебретт - это издатели разных правил этикета. Ну, и, возможно, там не только правила, но и еще что-то типа перечисления знатных семейств королевства..
А вообще здесь был и французский, и для разнообразия латынь и вообще все очень живенько.

Сноски с переводом у меня были в конце страницы, так я их и оставила

Глава 4

Первые впечатления


Если верить всему, что вы читаете в художественной литературе, то можно подумать, что светские рауты и собрания самых прекрасных и добродетельных молодых людей неизменно ведут к счастливым встречам, свадебным колоколам и бесконечному семейному счастью. Я что-то ничего не читал о том, чтобы образованных джентльменов хорошего происхождения тискали не в меру восторженные женщины, не обращая никакого внимания на неодобрительные взгляды окружавших их пожилых матрон.
В свою защиту я с полной уверенностью скажу лишь то, что никак не поощрял к тому мадам де Монт-Сент-Жан, хотя она в этом нисколько и не нуждалась, ибо эта дама была весьма опытна в искусстве обольщения и моя помощь была ей совсем ни к чему.
Я отодвигался все дальше и дальше, пока не вынужден был выгнуться назад над подлокотником дивана, а леди все также давила на меня всем корпусом, не говоря уже о том, что ее рука весьма нескромно лежала сейчас на моем бедре. Если б я только мог, то немедленно бы сбежал; ведь у меня же есть гордость, в конце концов. Именно так я поступил, когда дородной актрисе варьете, сила которой равнялась ее пылкости, пришло в голову воспылать ко мне страстью. И хоть бегство – дело, безусловно, весьма постыдное, но в нем есть немало положительных сторон, которых явно недостает упорному сопротивлению.
И в свете столь нелестного обращения, я начал раздумывать, моя ли в том вина. Мои попытки выказать безразличие, которые, на мой взгляд, были совершенно очевидны, возымели совершенно обратный эффект. Возможно, мне следовало научиться длинно и многословно говорить о себе, чтоб показать этим бедным , заблуждавшимся созданием, какой я на самом деле скучный тип.
Однако, сейчас отсюда не убежишь. И я был поставлен в столь незавидное положение кузеном, грешки которого , кажется, взяли верх над его здравым смыслом, и он быстро исчез, предоставив мне самому выпутываться из этой неловкой ситуации. Я не хотел никого обижать, но у меня так же не было ни малейшего желания тратить вечер на пустые разговоры, как бы очаровательна не была моя собеседница, и именно сейчас, когда я узнал, что тот, кого я искал , присутствовал на балу и находился где-то в этой зале.
- Итак, месье Холмс, - прощебетала мадам, - чем вы занимаетесь?
Сказать ей правду было равносильно тому, чтобы выставить себя на посмешище, если мне не поверят, либо подвергнуться поруганию и немедленному изгнанию, если поверят. Нужно было что-то придумать, но идее, что пришла мне голову, явно недоставало тонкости, как назвал бы это Майлс.
- Стараюсь заниматься чем-либо, как можно меньше, - сказал я.
Но если я думал, что выставляя себя лентяем, а, следовательно, совсем не перспективным малым, я отпугну тем самым Мадам, то жестоко ошибался. Она рассмеялась, закинув голову назад, демонстрируя ряд самых ослепительно-белых зубов, какие я когда-либо видел, и соблазнительную тонкую шею светло-кремового цвета. Несомненно, она была прекрасна, с этими темными глазами и темными волнистыми локонами, но давала слишком большую свободу своим рукам, чтоб это пошло на пользу ей или же мне.
- Ах, месье, вы такой занятный английский джентльмен. Мой первый муж, - заявила она, бросив на меня взгляд из под полуопущенных век, -il n’etait pas amusant.* Он не позволял мне танцевать. Вы танцуете, месье?
- Боюсь, очень плохо.
- Mais c’est une bonne chose**, - сказала она одобрительно.- Ваш кузен тоже не танцует. А он самый совершенный джентльмен.
Ее рука вновь задвигалась.
- Откуда вы знаете моего кузена? – спросил я, делая глубокий вздох, чтобы придать себе уверенности.
Она улыбнулась, как кошка, подобно пантере, расхаживающей перед своей оцепеневшей жертвой.
-Il est mon ami, monsieur.*** Он был добр ко мне, после того, как умер мой бедный Генри.
- Генри?
- Мой последний муж.
- У вас их было много?
- Только трое… - Она немного подумала. – Или четверо, j’ai oublie. C’est sans importance.***
Мне пришло в голову, что если б я имел несчастье оказаться в ловушке законного брака, то это относилось бы к ситуациям, о которых я никогда не забуду. Или, по крайней мере, постараюсь забыть, но это будет выше моих сил, и воспоминания об этом будут преследовать меня до конца моих дней. Однако, оказалось, что мадам принадлежит к такого рода женщинам, что используют своих мужей так же, как все прочие используют чистые носовые платки. Хуже всего было то, что, кажется, она выбрала меня на роль перспективного мужа номер пять.


* не был веселым человеком.
**Но это и к лучшему
***Он мой друг, месье.
****я забыла. Это не столь важно



Пора было развеять эти ее иллюзии. Я оторвал от своей персоны ее жадные руки и сделал все возможное, чтобы оказаться подальше от ее сокрушительного напора. Но у мадам были другие планы. Она схватила меня за руку и твердой хваткой удержала на месте.
- Боже мой, месье Холмс, - сказала она, - какие сильные у вас руки, mais tres tendres.*. У вас очень длинные пальцы. Вы музыкант, верно?
- Я играю на скрипке, довольно сносно, так мне, по крайней мере, говорили.
- Нет, у вас настоящий талант. Я много могу сказать о человеке по его рукам.
Искушение было слишком велико для того, чтобы противиться ему.
- Может быть, и о его судьбе?
Она отшатнулась, словно от удара. Энергично замахав веером из кружев и страусиных перьев, так что в меня полетели крохотные пушинки, она отвернулась от меня и оглянулась назад.
- Вы не должны так говорить, месье , - резко сказала она.
Меня заинтересовала такая реакция. Я был заинтригован. Наконец, появилось нечто, что я мог использовать против этого хироманта.
- Вы осуждаете это, мадам?
- Oui. Il est odieux. C’est une abomination.**
- Мне это кажется достаточно безобидным.
- Нет, месье. Это дьявольские козни, а он, он - Дьявол.
Ее сверкающий взгляд устремился куда-то в противоположную сторону залы, в которую входил низенький толстый человек, щеголевато одетый и аккуратно причесанный, и был встречен шумным рукоплесканием присутствующих. Я услышал шепот, увидел любопытные женские взгляды и наблюдал за тем, как этот скромный объект всеобщего интереса мог управлять вниманием окружающих. Он улыбнулся преклонявшейся пред ним толпе, засмеялся и выслушал их льстивые речи, после чего повел своих обожателей в чайную комнату, подальше от почтенных матрон.
Если я правильно понял слова мадам, то вот, наконец, и объект моих поисков: хиромант и предсказатель судьбы, Риколетти. По правде говоря, это первое впечатление привело меня в некоторое замешательство. Этот человек ничуть не походил на того, кого я ожидал увидеть. Он был далек от стереотипа привлекательного, учтивого, сладкоречивого мошенника, которому обычно соответствуют такие люди. Одного этого было достаточно, чтобы я остановился и задумался.


*но очень нежные
**Да. Это ужасно. Это отвратительно.
Интуиция может завести так же далеко, как и воображение, но ничто не может быть столь деструктивно для умения логически мыслить, как предубеждение. Все, с кем я до этого говорил, делились своими сомнениями в способностях и честности Риколетти, и я слишком хотел им верить. Я считал, что доказать, что он всего лишь хитрый прохвост, будет элементарно. Я позволил себе допустить ошибку , которую до сих пор старался избегать.
Я не рассчитал силы эмоций, которые вызывал в людях этот человек, как в его пользу, так и противоположных. На мой взгляд, не подлежало сомнению, что этот коротышка был обманщик и мошенник самого дурного пошиба. То, что так много людей готово было поверить в обратное, более того, лишить себя жизни, полагаясь на его предсказания, как это было с несчастным Бассеттом, говорило о чем-то более непостижимом, нежели то, что можно было сказать по его внешнему облику. Шарм может многое, остальное довершит умение внушить доверие. Как сказал латинский поэт, зачем мне отрицать обладание тем, что у меня есть, по мнению других.
Передо мной встала сложная задача. Получается ,что не имеет значения то, что вы делаете в этом мире, принимаются во внимание лишь те ваши поступки, в которые вы заставили поверить людей; если это верно, то какие у меня шансы убедить других в том, что они обманываются относительно Риколетти? Если эти люди настолько легковерны, что приписывают ему способности провидца, то рассеять его чары будет труднее, чем мне это представлялось.
Но я все еще был полон решимости. Горящий взгляд этих прекрасных темных глаз говорил о каком-то неприятном воспоминании из ее прошлого , связанном с этим человеком. Внезапно общение с мадам представилось мне гораздо более захватывающим, чем за несколько минут до этого. У меня уже не было желания сбежать, наоборот, теперь я хотел продолжать наш разговор. И если это повлечет за собой некоторую вольность, которую она допустит по отношению ко мне, то ради общего блага я пойду и на это.
Я придвинулся ближе. Она не повернулась. Я коснулся ее обнаженного плеча, и она вздрогнула.
- Вам не нравится синьор Риколетти? – мягко спросил я.
- Нет, - ответила она. – Он злой человек.
- Мне он кажется довольно безобидным.
Она повернулась ко мне и, протянув руку, коснулась моей щеки.
- Вы так молоды и прекрасны, mais vous etes si innocent.*
- Не думаю, что я так уж невинен.
- О, поверьте, в сравнении с Риколетти, вы невинны, да. Держитесь от него подальше, месье. Обещайте мне, что вы послушаетесь моего совета!


*но так невинны.


Если б только поведение женщин подчинялось хоть какой-то логике, насколько бы все стало проще для всех нас. Замаячившую, было, передо мной тайну, тут же вырвали у меня из рук с просьбой сдержать обещание, которое мне, скорее всего, придется нарушить. Пока мадам не ответит мне, что думает об этом человеке, я тоже не собираюсь говорить что-то конкретно. И я не мог не принять во внимание и женские капризы, возможно, ее неприязнь к отвратительному Риколетти объясняется всего лишь тем, что он когда-то посулил, что красота ее однажды поблекнет. Тем не менее, я надеялся на большее.
- Сначала скажите мне, почему.
- Я не могу.
При столкновении с такой глупостью у меня еще был огромный запас терпения.
- Почему вы боитесь его? Скажите мне!
Она все еще упрямилась.
-Mais Dieu me pardonne, je ne peux pas!*
- Я помогу вам, мадам, но только если вы доверитесь мне.
- Вы? – произнесла она, глядя на меня с жалостью. – Бедный глупый мальчик, что вы можете сделать против такого человека, как Риколетти?
- Если вы что-то знаете о нем, если он что-то такое совершил, пусть это станет известно.
Чей-то деликатный, но довольно назойливый кашель положил конец нашему разговору. Рядом со мной вдруг возник молодой человек в элегантной, черной с позолотой, ливрее , на его лице играла подобострастная улыбка.
- Мистер Холмс? – сказал стюард с уверенностью, свойственной лицам, что наделены определенными правами и получают удовольствие, демонстрируя это другим. – Мистер Шерлок Холмс? Вас ожидают в чайной комнате.
- Зачем?
- Сэр, у меня нет полномочий отвечать на какие-либо ваши вопросы.
Меня рассердил тон, которым он сказал это. Если меня будет судить улыбающийся, прыщавый юнец в напудренном парике и чулках, свойственным прошлому веку, то я предпочел бы тогда хотя бы быть виновным в преступлении, в котором меня обвиняют.
Я был близок к раскрытию тайны, но теперь момент упущен, вряд ли мне второй раз предоставится такая возможность. Теперь мадам будет уже на стороже и больше уже не заговорит об этом. И эта небольшая пауза позволила ей вновь овладеть собой.


*Да простит меня Господь, но я не могу!

- Ну, вот, месье, - сказала она все тем же кокетливым тоном. – Думаю, что лорд Уолтон попросит вас покинуть бал.
Она игриво похлопала меня по подбородку. В некотором отношении я был рад уйти, но в то же время жалел об этом.
- Если мне и придется сейчас уйти, то думаю, что однажды наши пути еще пересекутся.
- Можете быть уверены в этом, месье. Soyez-en sur.*
Поклонившись на прощание, я ушел. Я униженно шел за этим напыщенным малым, а за моей спиной толпа уже шепталась и строила домыслы о моей грядущей опале. Если все дело, и, правда, обстояло именно так, то я не представлял, что же буду говорить, если учесть, что Майлса, который устроил мое появление здесь, нигде не было видно. Более же всего меня раздражало то, что я оказался заманчиво близко к интересующему меня человеку и теперь буду изгнан отсюда, не имея в ближайшем будущем шанса заговорить с ним.
Но если я буду устраивать сцены, это ни к чему не приведет, за исключением того, что двери высшего общества навсегда будут для меня закрыты. Это определенно сделает мою задачу еще более трудной; в сущности, меня пошлют в метафорический Ковентри, видимо, этот город был так очарователен в те времена, когда я уже бывал там прежде, что теперь я спешил туда вернуться. Поэтому я смиренно, как нашкодивший щенок с опущенным хвостом, прошествовал в комнату, где сидели какая-то леди и ее компаньон. Стюард знаком показал, что нам нужно ждать, и мы стояли там, пока леди усаживали в большое кресло, взбивали подушки, подложенные ей под спину, и пододвигали скамеечку для ее ног. Когда со всей этой канителью было покончено, она соблаговолила заметить наше присутствие.
- Мистер Шерлок Холмс, - провозгласил стюард и отошел в сторону, чтоб дать леди возможность получше меня разглядеть. – Как вы приказали, леди Агнес.
После чего он ретировался.
Леди Агнес оглядела меня с головы до ног с тем выражением презрения, которое обычно появляется в том случае, когда вы отведаете блюдо, не оправдавшее своей репутации. Она была тощей, как сухая ветка, а вот голос был гораздо более зычными властным, чем можно было предположить , исходя из ее комплекции. Суровый взгляд ее голубых глаз, прикованный сейчас к моему лицу, был чрезвычайно пронзительным, что заставило меня насторожиться. Возраст и дряхлость, вызванная болезнью, придавшие ее коже неестественный сероватый оттенок ,сделали ее худощавой и хрупкой, как паутинка, но твердость руки, с какой она сжимала свою трость, решительный подбородок и гордый наклон головы не оставили мне сомнений, кто является здесь хозяйкой.



*Можете не сомневаться.

- Я – леди Агнес Маркхэм, - произнесла она. – Ваше имя мне не знакомо, мистер Холмс. По чьему приглашению вы сюда прибыли?
- Мой кузен , Майлс, он…
- Я знаю, кто он. Мне хорошо знаком Дебретт. Но я не знала, что у этого джентльмена есть кузен по имени Шерлок. – Ее пронзительный взгляд встретился с моим. – Однако, не каждого жеребенка вносят в племенную книгу. Я вижу семейное сходство и рада видеть, что вы тот, кем себя называете.
- Благодарю вас, леди Агнес.
- И это вынуждает меня задать следующий вопрос: что вы здесь делаете?

@темы: Westron Wynde, Ужасное дело чарующего хироманта, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

15:26 

Ужасное дело чарующего хироманта. Глава 3

natali70
Эта глава пошла поживее. Но в ней было немало кусков, поставивших меня в тупик. Поэтому выкручивалась, как могла.

Ну, и тут были куски на французском, делала сноски. Рада, что когда-то пыталась его изучать и хотя бы примерно представляю грамматические конструкции. Кстати, во французском, в отличие от английского, есть разделение на "ты" и "вы", и с одной стороны не надо думать, как лучше перевести, но с другой меня озадачила тут эта пара, которая и на французском перескакивала с "вы" на "ты", и в результате на английском я все же решила все подвести к единому знаменателю "вы". А я сама выросла на книгах, где и друзья и даже родители с детьми обращаются к друг другу на вы и очень привыкла к этому в классической и исторической литературе.

А теперь продолжим.

Глава 3

Бал в Сент-Джеймс-холле


- Добро пожаловать на скотный рынок.
Признаюсь, в моей жизни было всего несколько случаев, когда я испытывал чувство настоящего страха. В первый раз это случилось несколько месяцев назад, когда я оказался в весьма незавидном положении и предстал перед выжидающей и не особо трезвой публикой в качестве местного телепата. Второй такой момент случился, когда я входил в шумный бальный зал Сент-Джеймс-холла.
У Данте было свое представление об Аде; мой Ад выглядел именно так.
Я бы повернулся и ушел, если бы меня не удержал Майлс.
- Не так скоро, кузен, - сказал он. – Я потратил довольно много времени и совсем не мало средств, чтобы ты был принят здесь сегодня вечером. И вот ты здесь, и ты не проявишь такой вопиющей неучтивости, поставив меня в затруднительное положение своим внезапным исчезновением.
И Майлс потащил меня в самую гущу этой галдевшей пестрой толпы, чтобы присоединиться к веренице леди и джентльменов, собравшихся засвидетельствовать свое почтение хозяйке бала, леди Уолтон. Было немногим позже десяти, и я уже был на взводе- мне порядком натер шею не в меру накрахмаленный воротник-, и уже порядком устал, хотя не уверен , была ли тому виной реакция на то, что меня окружало или последствия моих недавних злоключений. Ни один человек из тех, что были сейчас у меня перед глазами, явно ничем не выказывал, что время уже довольно позднее; все леди были столь же свежи, как цветы в их прическах , от самых юных девушек до их пожилых компаньонок, чьи увядшие щеки до смешного походили сейчас на спелые яблоки при помощи искусного применения пудры и румян.
Когда настала наша очередь, леди Уолтон, внешне ничем не примечательная женщина, с рассеянной улыбкой и натянутой миной, вся прямо преобразилась, едва ее взгляд упал на Майлса. Она приветствовала его довольно бурно, и в ответ он так и источал обаяние. Я часто спрашивал себя, почему Майлс не был женат. Он обладал природной способностью вызывать сочувствие и внимание у представительниц прекрасного пола, и умело использовал это в своих интересах. Он , несомненно, был льстецом, но делал это так, что нельзя было усомниться в его искренности и его собеседница верила, что все, что он говорит, предназначено лишь ей одной. В его присутствии леди Уолтон превратилась в глупенькую, наивную инженю, ее муж был низведен до статуса неотесанного болвана, и все это было достигнуто благодаря простому поцелую.
В тот вечер я питался крошками со стола этого превосходного джентльмена и грелся в лучах его славы. Боюсь, что рядом с его павлиньим великолепием я мог вызвать лишь разочарование, хотя леди Уолтон была очень любезна и выразила надежду, что я получу удовольствие от этого вечера. Она всегда будет рада любому другу Майлса ( и, видимо, всем его кузенам ) – так она заверила меня, бросая на него такой взгляд, что я подумал, что она желала бы узнать его поближе.
В противовес ей, ее муж медвежьей хваткой сжал мою ладонь и попросил рассказать о себе. Я не мог сказать ему, что я здесь с целью тайного расследования, главным объектом которого является один из его гостей – боюсь, что это вышло бы за границы этикета – и потому вновь вернулся к сказке о кузене, приехавшем в Лондон из деревни, чтобы попытать счастья.
-А кто вы по профессии, мистер Холмс? – спросил он и с подозрением уставился на меня, тряся своей бородой.
Я понял, что он решил встать на стражи моральных устоев на этом приеме. Что бы он не думал о Майлсе, он не мог воспрепятствовать его появлению здесь, раз это находило такое одобрение у его жены. Но я был человек посторонний, и это уже совсем другое дело. Стоит только шепнуть кому следует несколько слов, и я могу быть изгнан, не имея врожденного умения Майлса по части убеждения своих оппонентов.
Решить эту мою проблему было проще простого: придумать какую-нибудь правдоподобную историю и придерживаться ее. Если нужно играть роль, независимо от того, кто ты – артист в мюзик-холле или стюард в клубе - необходимы некоторые приготовления, чтобы довести свою легенду до совершенства. Я вполне заслуженно гордился таким умением, хотя в этот раз оно, кажется, меня подвело. И я не мог понять, почему, вот разве что по тому, что надо было играть самого себя, а эту роль я находил довольно трудной.
Благодарение богу, Майлс пришел мне на выручку.
- Это мой кузен, его старший брат, работает на правительство и надеется, что мистер Холмс изберет ту же почетную стезю. Лорд Уолтон, может быть, вы знакомы с мистером Майкрофтом Холмсом?
- Господи, - воскликнул тот. – Да, я знаю его. Этот человек дьявольски умен. – Не прошло и нескольких секунд, как его сомнения превратились в одобрение. – Ваш брат – умница, - сказал он, с жаром тряся мне руку, едва не вырвав ее из сустава с той же силой, с которой до этого он стиснул мою ладонь. – Идите по его стопам, и вы не ошибетесь, молодой человек.
Я поморщился и, заверив его, что сделаю все, что в моих силах, высвободил из его хватки свои онемевшие пальцы.
- Какая удача, что лорд Уолтон знаком с Майкрофтом, - заметил я Майлсу, когда мы отошли на безопасное расстояние.
- Удача здесь совершенно не при чем. Несколько поколений его семьи работало на правительство, и нынешней администрации не хотелось разочаровывать его намеком, что его мозги и сравнивать нельзя с умом его предков. Поэтому они предоставили ему офис, с камином и изрядным количеством виски, где он мог дремать, и его будили только, когда пора уже было идти домой. Все устроилось к полному удовлетворению всех заинтересованных сторон. – Майлс усмехнулся с видом заговорщика. – И к твоему также, дорогой кузен, потому что теперь ты приобрел тот соблазнительный ореол, который кажется весьма привлекательным матерям многих знатных девиц, и имя которому – «хорошие перспективы на будущее».
- Но это же ложь.
- Сколько раз я должен тебе говорить, что видимость – это все? Как правило, люди охотно верят в то, чего им хотелось бы, даже если это не является правдой.
- Это твой афоризм, Майлс?
- Нет, Юлия Цезаря. Хотя , когда я думаю, чем он кончил, то начинаю сомневаться в его мудрости.
Он увлек меня в величественный бальный зал, где двойной ряд диванов уже заполнялся гордыми матронами и их краснеющими дочерьми. На минуту перед моим взором промелькнуло море цветов, вееров, бархата , шелка и муслина, и тут Майлс потянул меня в чайную комнату, где был накрыт стол.
Как только мы вошли, в нашу сторону метнулось множество взглядов, и я услышал, как шепотом начали спрашивать, что это за неизвестный молодой человек. Майлс отвел меня в угол, подальше от их любопытных глаз, взял со стола два бокала и всучил один из них мне.
- Выпей, - приказал он. – У тебя такой вид, как будто ты в этом нуждаешься. Нет ничего лучше бокала доброго вина, дабы укрепить решимость, глядя в лицо превратностям судьбы. – Он пригубил свой бокал и скорчил гримасу. – Но это совсем не доброе вино. Это ж надо, стандарты падают.
- Я бы предпочел сохранить голову ясной, - сказал я, отвергая его предложение. – Чувствую, что этим вечером она мне понадобится.
Майлс засмеялся.
- Господи, Шерлок, ты нервничаешь, как Рейнеке-лис, оказавшийся на псарне. Что тебя так беспокоит? Ведь ты же не обескуражен этим своим положением?
- Каким положением?
- А то ты не знаешь, – буркнул он. – Однако, беспокоиться тебе совершенно не за чем. Бедность – это нормальное состояние для большинства здесь присутствующих. Никогда не следует вовремя платить по счетам, это смущает низшие сословия и производит нелестное впечатление, что у тебя есть деньги, что ужасно вульгарно. Жить не по средствам – это в порядке вещей. Лишь средний класс пытается жить как-то иначе.
- Я не уверен, что твои кредиторы согласятся с этим утверждением.
- Им доставляет удовольствие само состояние преследования, мой мальчик. Ничто ценное невозможно получить без труда. Это же правило можно применить и к этому празднеству, которое, безусловно, является самым абсурдным и нелепым изобретением из всех, какие только могут прийти в голову, чтоб свести вместе молодых людей. Что скотный рынок, что рынок невест – все одно и то же, разве что здесь не в пример теплее.
- Тогда что здесь делаешь ты?
Майлс бросил на меня пронзительный взгляд.
- А ты, кузен, коли уж на то пошло? – После этой его фразы повисло молчание, пока, наконец, на лице Майлса не появилась улыбка, смягчившая его черты. – Ну, это не мое дело. И более достойные люди шли к алтарю, питая более нежную привязанность к своим кошелькам, чем к своим избранницам. Если хочешь достичь успеха, ты должен преодолеть эту робость. Ты не можешь просто явиться на бал и ждать, что благодаря какому-то счастливому стечению обстоятельств удача сама упадет тебе в руки.
Он окинул меня критическим взглядом, внимательно изучая, как я выгляжу, облаченный в черный фрак самого лучшего качества, такие же брюки, отметил золотой блеск запонок на манжетах. Расправив мой белый жилет, дабы на нем не было ни единой складки, кузен издал одобрительный возглас.
- В следующий раз я непременно должен поздравить с успехом своего портного, - сказал он. – Ему удалось добиться невозможного – создать впечатление цветущего здоровья там, где не было на то никакого намека. По крайней мере, ты выглядишь очень достойно, несмотря на свои провинциальные манеры. Выше голову и помни, кем были твои предки, эти чистокровные норманны, не отличающиеся быстрым умом и большими амбициями, но преданные королю и отчизне.
- Пока это не противоречило их интересам, - парировал я, теребя свой несчастный воротник. – Сэр Хьюгонин де Холмси лишился головы за то, встал на сторону Монмута.
- Зато на эшафоте он был лучше всех одет, - сказал Майлс. – В своих последних словах он выразил глубочайшее сожаление по поводу того, что его не повесят, ибо лишение головы наверняка испортит все изящество его костюма. И с этим трудно спорить. – Он хлопнул меня по руке, теребившей воротник. – Перестань его дергать. Люди подумают, что у тебя блохи.
- Майлс, я едва могу дышать.
- Тогда ты будешь в хорошей компании. Бьюсь об заклад, что половина дам этим вечером признаются, что у них кружится голова, и , по меньшей мере, одна ухитрится упасть в обморок. Терпи неудобство, кузен: будет крайне невежливо, если ты узурпируешь привилегию дам и упадешь без чувств раньше них. Кстати, о дамах… - он заколебался… - Шерлок, обычно я не настолько прямолинеен и резок, но вынужден задать тебе этот вопрос. Здесь кто-нибудь привлек твое внимание?
Я покачал головой. Я здесь ищу не жену, а мошенника-хироманта по имени Риколетти.
- Позволю себе заметить, что ни одно другое место в мире этим вечером не могло бы похвастать присутствием стольких красавиц, - сказал Майлс, - и, тем не менее ,ни одна из них не поразила твое воображение. Какой ты странный малый… Могу ли я высказать предположение, что в твоем прошлом было мало волнующего? Ну, да, так я и думал. Мне показалось, что ты далеко не Казанова. Господи, кузен, разве ты ничему не научился в университете? Что ты там делал?!
- Я занимался, Майлс.
- Тогда, боюсь, ты даром потратил время. Теория – дело хорошее, но она никогда не заменит практики. Так же как невозможно быть теоретически вегетарианцем, так же невозможно быть любовником лишь в теории. – Он сделал паузу. – Послушай, ведь они не кусаются.
- Кто? – раздраженно спросил я.
- Женщины. О, у них , конечно, есть и когти и зубы, но сегодня вечером все их оружие в ножнах, уверяю тебя. Однако, - сказал он, вздохнув, - все мы когда-то были новичками на любовном фронте. Можешь ли ты поверить, что было время, когда меня считали застенчивым?
- Нет, мне не верится.
- Я очень быстро преодолел свою застенчивость. Когда ты сознаешь, что должен позаботиться о двух бестолковых братьях и сестре, тут уже не до застенчивости.
- Ты преувеличиваешь. Майкрофт сказал, что ты унаследовал значительное состояние.
- Что ж, кто я такой, чтобы спорить с твоим братом? Что еще он тебе сказал?
- Очень немного, только выразил свое неодобрение по поводу твоего образа жизни. Он сказал, что ты… пользуешься дурной репутацией.
Майлс улыбнулся.
- Обо мне говорили и похуже. И, тем не менее, такому испорченному человеку он доверил заботу о своем единственном брате. Это не кажется тебе странным?
Зная то, что двигало Майкрофтом, мне это странным не казалось. Если б Майлс знал об этих соображениях, думаю, он был бы далеко не в восторге и, возможно, положил бы всему этому конец. Но каким бы тягостным не был для меня этот прием, я должен был исполнить свой долг. И если по ходу дела, я должен был сносить общество моего совершенно непостижимого кузена, то, чем скорей я все это сделаю, тем будет лучше для всех.
От продолжения разговора я был избавлен благодаря внезапному и весьма своевременному появлению человека с очень серьезным лицом в форме морского офицера , который быстро шел к нам, расталкивая на своем пути праздную толпу. Его разгоряченное лицо, беспокойный взгляд и прерывистое дыхание говорили о том, что этот человек находится на грани нервного срыва.
- Майлс, слава богу, что я нашел тебя, - сказал он, с жаром стиснув руку моего кузена. – Я надеялся, что сегодня ты будешь здесь. Ты достал их? Скажи, что ты их достал.
На Майлса явно произвел впечатление этот всплеск эмоций , и он краем глаза осторожно взглянул в мою сторону.
- Тео, - сказал он. – Позволь мне представить тебе моего кузена, мистера Шерлока Холмса. Шерлок, это мой друг, лейтенант Теодор Генри Фэйрфакс, служащий на корабле Ее Величества, «Персее»
Фэйрфакс, мрачный, встревоженный и раздраженный, весьма небрежно поприветствовал меня, после чего вновь переключил свое внимание на моего кузена.
- Майлс, пожалуйста, мне нужно знать, - сказал он. – Хелена сегодня здесь. Если хоть одно слово об этом дойдет до ее ушей, это разобьет ей сердце.
- Ты должен верить в лучшее, - сказал Майлс. – Пока еще нет, но вскоре я получу их.
Терзания Фэйрфакса увеличились.
- Я отплываю в понедельник. К тому времени нужно заплатить, либо я погиб. Ради бога, Майлс…
- Все под контролем, мой друг, - успокаивающим тоном сказал мой кузен. – Все будет сделано.
- Если же нет… - Фэйрфакс содрогнулся, - Лучше бы мне умереть, чем причинить моей милой такие страдания.
- Не говори таких вещей. – Голос Майлса был тверд, что было разительным контрастом с взволнованными нотами, звучавшими в голосе его друга. Даже я почувствовал некоторое успокоение , несмотря на то, что лишь смутно догадывался, о чем идет речь. – Успокойся. Отыщи свою прелестную невесту и получи от этого вечера все удовольствие, какое только можно. Ты надолго уйдешь в море и , возможно, пройдет еще много месяцев, пока тебе еще раз представится такая возможность.
Его друг немного пришел в себя.
- Ты – лучший из людей, - сказал он, тепло пожимая Майлсу руку. – Полагаюсь на тебя и на мое будущее счастье.
Его сердечные благодарности все еще звенели у нас в ушах, когда бедный малый ушел и быстро растворился в толпе.
- Тео – славный малый, - произнес Майлс, - но ему недостает благоразумия. Ты понял, в какую беду он попал?
- Его шантажируют, и ты пообещал ему помочь.
- Именно так. Как это великодушно с моей стороны, не правда ли?
- Тебе следует пойти в полицию.
- Нет, об этом не может быть и речи. Полиция нам в этом не союзник.
- А шантажист?
- Это просто деловая сделка. У него есть товар, и мы готовы купить его по заранее оговоренной цене. Сожалею, но участие в этом деле полиции только лишь все усложнит.
- Сколько он просит?
-Тысячу фунтов.
Если эта сумма и вызывала у него шок, Майлс не подал вида, но я был потрясен.
- Этого человека нужно остановить, - сказал я. – Платя ему деньги, вы поощряете его злодеяния. Если ты не разоблачишь его, будут и другие жертвы.
- Тогда пусть они и идут в полицию. Почему вся тяжесть должна упасть на плечи Тео? И, кроме того, сумма не такая уж обременительная. Несомненно, он мог бы пойти за деньгами к своему старшему брату, но тогда ему пришлось рассказать бы ему о некоторых фактах, которые тот бы не одобрил, будучи представителем того класса, к которому он принадлежит. И при обычных обстоятельствах деньги уже были бы при мне, но ситуация сложилась не в мою пользу. Однако, деньги я достану, и Тео сможет жениться, не боясь публичного разоблачения. На том дело и закончится.
- Все не так просто.
Майлс посмотрел на меня с выражением терпеливой усталости.
- Ты делаешь из мухи слона, Шерлок, так же, как и Тео. Если ты вращаешься в таких кругах, то должен относиться к шантажу как к суровой действительности.
- Ты смотришь на подобные вещи сквозь пальцы?
- Нет. Просто я хочу сказать, что подобные явления вполне в порядке вещей. История показала, что самый быстрый способ сколотить состояние это забрать что-то у другого. Короли, знать, разбойники – все оперируют этим принципом. Наш шантажист из того же числа, с тем лишь исключением, что он угрожает не нашей жизни, а нашему честному имени. Очевидно, Тео стал его мишенью, будучи человеком хорошего происхождения и потому, что недавно был помолвлен. Все дело осложняет то, что он пятый сын и большую часть времени сейчас проводит в открытом море, вот почему он пришел за помощью ко мне.
- И как ты достанешь деньги?
- Ну, нам нужна небольшая отсрочка. Излишне говорить, что сегодняшний вечер устроен не только ради твоей пользы. Кстати, это напомнило мне, что я хочу кое с кем тебя познакомить.
Он направился в бальный зал, вытянув шею над перешептывающимися дамами, и, наконец, издал радостный возглас, когда увидел персону, которую искал. Минуя ряд кресел, мы направились к дивану, где сидела какая-то леди в сопровождении молодого человека, который с жадностью внимал тому, что она говорила. Увидев Майлса, она тут же распрощалась с этим своим поклонником, к его глубочайшему разочарованию, и ее лицо осветил такой восторг, что можно было не сомневаться, какие отношения связывали ее с моим кузеном.
- Селестина, - сказал он, садясь рядом с ней на диван и целуя ей руку с благоговением, которое выглядело довольно сладострастным, -tu es plus belle que jamais.*
Услышав такой комплимент, она грациозно потянулась с довольным видом, как какая-нибудь изнеженная кошка. Ей, видимо, было около сорока, и, несмотря на это, она не уступала в красоте ни одной из своих молодых соперниц, присутствовавших здесь в этот вечер, а во многом даже превосходила их, благодаря утонченности, которую годы придали ее поразительным чертам. Внешне она казалась одним из тех безмятежных, томных созданий с ленивой улыбкой, и только ее темные глаза, того же цвета, что и ее волнистые локоны, говорили о том, какая пылкая натура скрывается за этой маской благожелательного радушия. У меня было странное впечатление, словно я вырвался из тени на свет, и ощущал себя,как человек внезапно ослепленный солнечным лучом. Она излучала удовольствие, можно бы даже сказать некий дух декадентства, и улыбалась своему фавориту, показывая, что она польщена и готова быть более, чем благосклонной.
- Майлс, mon cheri, - сказала она, - я не видела вас целую вечность. Ou etais-tu?** Я ужасно по вам скучала.
-Как это ни прискорбно, но меня задержали дела, любовь моя, и теперь я спешу принести всю свою преданность к ногам самой прекрасной женщины в Англии.

*ты прекраснее, чем когда-либо прежде
** Где ты был?

- Только в Англии?
-Dans le monde. Dans l’univers. Les etoiles ne tarrissent pas d’eloges sur votre grande beaute.
- Милый мой мальчик, - она засмеялась и погладила его по щеке. – Votre excuise gentillesse est a la mesure de votre charme.** Но я не настолько глупа, чтобы вот просто так поверить вашей лести. Я знаю вас слишком хорошо. Qu’est-ce que tu veux?***
На его губах мелькнула улыбка хищника.
- Я хочу вам поведать о моих грехах, миледи.
Мадам рассмеялась.
- А они стоят того?
-Sana aucun doute.****
- Значит, ваш визит доставит мне огромное наслаждение. Вы останетесь?
-Helas, non.***** Долг требует моего присутствия в другом месте – по крайней мере, на какое-то время. Но вы не останетесь в одиночестве. Permettez-moi de vous presenter mon cousin, m.Sherlock Holmes.***** Шерлок, это мой дорогой друг, мадам де Монт-Сент-Жан.
Она протянула мне руку. Подняв голову, я увидел, что на губах Мадам играла загадочная улыбка, и она одобрительно улыбалась.
- Il est tres beau*******, - сказала она. – Ведь вы составите мне компанию, месье?
- Конечно, составит, - сказал Майлс. – Если нужно чему-то научить, то кто же может это сделать лучше вас, Селестина? – Он поцеловал ей руку и поднялся. – Pardonnez-moi, douce dame.******** Поверьте, что пока мы не встретимся вновь, я буду ощущать, как мне не хватает вас, чтобы ощущать себя цельным.

*В целом мире. Во всей Вселенной. Звезды без ума от вашей красоты.
** Вы столь же восхитительно любезны, сколь и очаровательны
*** Что ты хочешь?
****Бесспорно
*****Увы, нет
****** Позвольте мне представить вам своего кузена, мистера Шерлока Холмса.
******* Он очень красив
******** Простите меня, милая дама.

Я удержал его.
- Куда ты идешь?
- У меня есть дела, кузен. Развлекай мадам хотя бы ради меня.
Я понял, что в этом и заключались намерения Майлса. Лэнгдейл Пайк говорил о двух леди, которые будут оспаривать в этот вечер права на его привязанность, и не требовалось быть гением дедукции, чтобы понять, что он задумал воспользоваться мной, чтоб держать их в стороне друг от друга.
-Ну, а пока что, au revoir! – попрощался он. – Soyez douce avec mon cousin, il est tres timide.*
- Майлс, я это понял! – возмутился я.
- Тогда ты знаешь, как себя вести. Пора уже побороть эту твою сдержанность. Прими это, как боевое крещение. – Он похлопал меня по груди. – Я вверяю Селестину в твои надежные руки. И запомни, Шерлок, вызвать разочарование у леди считается верхом дурных манер.
С этими словами он ушел. Передо мной был выбор: убежать, как кролик, заслышавший, как к нему приближается фермер со своим ружьем, или участвовать в этом спектакле, пока мне не подвернется удобный предлог, чтобы уйти. Возможно, первый путь был более благоразумным, но поступить так, как и напомнил мне Майлс, даже в экстренном случае, было бы весьма прискорбным нарушением этикета. Я понял, что мне придется смириться с возложенной на меня задачей.
Мадам похлопала по сидению дивана рядом с ней, и я покорно сел, оставив между нами почтительное расстояние. Она стала пододвигаться, а я отсаживался, пока не оказался зажат между леди и подлокотником дивана.
- Ну, же , месье Холмс, - сказала она, пытаясь положить руку мне на колено, - почему бы вам не рассказать мне о себе?



*Будьте помягче с моим кузеном, он очень застенчив.

@темы: Westron Wynde, Ужасное дело чарующего хироманта, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

14:23 

Ценность доброты

natali70
Выкладываю перевод одного из фиков о встрече Холмса и Виктора Тревора во время хиатуса. Есть еще один гораздо более слэшный) Хотя и тут без слэша, конечно, не обошлось.

Изо всех сил старалась передать смысл и в то же время избежать косноязычия. Боюсь, что это удавалось не всегда, но сделала все, что могла.

Автор mainecoon76

Ценность доброты

- Я не могу, - решительно сказал мне Шерлок Холмс.
Я внимательно вглядывался в его черты, но обнаружил, что, увы, ничего не могу в них разглядеть , и всего менее – тоску, которую я надеялся там увидеть. Не то, что бы меня удивила его реакция: с тех пор, как он накануне без всякого предупреждения появился у меня на пороге, измотанный от своих скитаний и гонимый ветром, как пятнистый орел, и вновь возбуждающий мой ум своими поразительными способностями. В глубине души я знал, что не в силах удержать его, ибо легче приручить индийского тигра, чем связать узами Шерлока Холмса. Во всяком случае, он стал холоднее и был гораздо менее доступным, чем тот студент, которого я когда-то знал, самодостаточный и не нуждающийся в чьем бы то ни было обществе.
Но не в моей натуре принимать неприятный факт без борьбы.
- Друг мой, здесь вам не о чем беспокоиться, - возразил я. – Ваши враги никогда не найдут вас здесь. Вы же не можете вечно бежать. Взгляните сюда, - я указал жестом на расстилавшийся перед нами обширный пейзаж, живописную равнину, окрашенную теплыми оттенками заходящего солнца, окаймленную окутанными туманной дымкой лесами и горами, вздымавшимися на горизонте. Воздух был наполнен ароматом чайных листьев, и царившую вокруг тишину нарушали лишь стук копыт наших лошадей да естественные звуки природы. Этот вид неизменно наполнял мое сердце гордостью.
- Разве вы не говорили мне, что мечтаете, уйдя на покой, поселиться в каком-нибудь тихом уголке? – напомнил я ему об одном ночном разговоре, произошедшем двадцать лет назад. – А это, друг мой, лучше, чем пчеловодство. Здесь места, полные романтики и приключений, и необъятный простор для исследований для такого пытливого ума, как ваш.
Холмс усмехнулся этой моей слишком очевидной попытке убедить его.
- Я вспомнил, что у вас есть эта романтическая жилка, Тревор, - ответил он. – Но вы, может быть, вспомните, что у меня ее как раз нет. У меня есть долг, который я должен исполнить.
- В Лондоне?- я недоверчиво покачал головой. – Вы же сказали мне, что поймали этого «паука». Пусть другие разрушат его паутину. Конечно, если только в самом Лондоне нет чего-то такого, по чему вы… - Я замолчал, не произнеся опасного слова «тоскуете» и вместо этого сказал: - хотите вернуться туда? Это же всего лишь город, Холмс. Вы не настолько сентиментальны, чтобы страдать из-за какой-то точки на карте.
Мой друг прищурился, глядя прямо перед собой и ничего не отвечая, умышленно игнорировал мой вызов. Значит, дело не в Лондоне.

Внезапно, когда я внимательно изучал его худощавое лицо и яркие серые глаза, взгляд которых не желал встречаться с моим, в глубине души у меня зародилось подозрение. Конечно, это не вероятно, но все же…
- Холмс, - осмелился я, наконец, заговорить, - может быть, существует какая-то другая причина для вашего возвращения. Вы, - и я почувствовал, что краснею от собственной смелости, - кого-то там оставили?
Какую-то минуту казалось, что он обратился в камень, застывший, как те странные многорукие боги и богини, которым поклоняется местное население. Я не ждал ответа, но он повернулся ко мне с насмешливой улыбкой.
- Ревнуете, Тревор?
Про себя я отметил, что эта его черта нисколько не изменилась. Он по-прежнему мог читать по людям, так же, как другие читают книги, и он никогда не боялся сказать вслух о результатах своих наблюдений, даже если это и шло вразрез с правилами вежливости и этикета.
Но я и сам не был слишком уж горячим приверженцем этих правил.
- Да, - прямо сказал я. Он засмеялся, услышав такой честный ответ.
- Простите, - продолжил он уже более мягким тоном, и я заметил, что его напряжение несколько ослабло. - Но это действительно так… в общем, у меня есть друг, и он думает, что я погиб. И я должен исправить сложившуюся ситуацию.


В двух этих предложениях было больше информации, чем могли донести простые слова. Шерлок Холмс не принадлежал к числу тех, кто с легкостью использует слово «друг», и вновь у меня внутри все сжалось от чувства невосполнимой потери; однако я совершенно не мог понять, почему он счел нужным оставить друга, который, несомненно, оплакивает его, вместо того, чтобы воспользоваться его помощью в качестве союзника на вражеской территории.
- Почему бы вам не написать ему письмо? – спросил я, искренне недоумевая. – Большинство согласились бы пережить потрясение от драматического появления восставшего из мертвых ради того, чтобы знать, что он все еще жив.
- Я не могу. Пока не закончу свои дела.
- Но почему…
- Потому что они причинят ему вред, вот почему! – сердито прервал он меня, выходя из себя от отчаяния, не имевшего ко мне никакого отношения. – Они используют его, чтоб добраться до меня. Этого не будет. Я смогу оберечь его , даже если это будет последним, что я сделаю в своей жизни.

Вот так я и получил его, признание, которого не хотел услышать, а он, я уверен, не собирался произносить. Только на минуту передо мной промелькнуло нечто, скрывавшееся за этим спокойным, холодным фасадом и я увидел измученного человека, с усталым и напряженным от беспокойства лицом. Чтобы овладеть собой ему потребовалось всего несколько секунд, а я смотрел на него , испытывая одновременно жгучую ревность, грусть, но кроме того, я почувствовал как меня затопляет волна сочувствия – к нему и таинственному незнакомцу, которому каким-то чудесным образом удалось завоевать столь сильную привязанность моего друга, и все равно потерявшему его.

- Холмс, - сказал я через минуту, хотя и был уверен, что он предпочел бы закончить этот разговор; но если мне и в самом деле придется его отпустить, то пусть уж он, по крайней мере, удовлетворит мое любопытство. – Холмс, вы думаете, что ваш друг оценит вашу заботу? То есть то, что вы делаете, чтобы оберечь его?
- Скорее всего, нет.
- И, тем не менее, вы думаете, что он с радостью примет вас, когда вы вернетесь.
Он не ответил сразу же, рассеяно перебирая руками густую гриву его гнедого жеребца.
Конь фыркнул от удовольствия. Откуда-то издали до нас донесся пронзительный крик дикой обезьяны.
- Надеюсь на это, - наконец, произнес Холмс. – Он добрый человек.
Его глаза не отрывались от какой-то отдаленной точки на горизонте, словно бы он мог проникнуть взором сквозь тысячи миль через множество земель и морей и увидеть там знакомую фигуру.


Ну, эпитет «добрый», конечно не нуждается в подробном описании, но в устах Холмса он прозвучал так, словно титул, который предполагалось писать с заглавной буквы: добрый человек, исключительный человек, почти святой по сравнению с нами, простыми смертными, которые лишь стараются вести достойную жизнь и зачастую им это так и не удается. Я спрашивал себя, насколько же добр должен быть человек, чтобы оказаться под столь горячим покровительством и надежной защитой того, кто, как я воображал, предпочитал быть одиноким островом, не нуждающимся в ничьем обществе, кроме своего собственного. И я заходил в своих раздумьях еще дальше и не мог понять, как это могло быть, что Шерлока Холмса привлекала не какая-нибудь интересная личность, а просто добрый человек. Добрый, это значит, порядочный, верный, сердечный, смелый и великодушный: человек, который никогда не станет близким по духу Холмсу, потому что моего друга, как бы восхитителен он не был, навряд ли можно назвать добрым человеком. Любезность и доброта никогда не были самыми сильными из его достоинств, этот недостаток роднил нас, и если этот незнакомец, сам, будучи человеком добрым, видел эти пороки и все же считал Холмса другом, он, должно быть, и вправду, святой.
Я гадал, какова будет реакция этого добряка на обман, обошедшийся ему так дорого, а ведь эти недоверие и манипуляция были всего лишь упрямым желанием Холмса оградить его от какой бы то ни было опасности. Боюсь, что Холмс не знал, какие опасности таит в себе человеческий ум, а если знал, то, очевидно, считал, что его друг выше этого.
Когда последние лучи заходящего солнца исчезли за горизонтом, на видневшийся вдали величественный профиль Гималаев пала тень, и я знал, что пора поворачивать лошадей назад. В этих краях темнеет рано.
- Холмс, - медленно произнес я, пуская коня легкой рысцой. – Если бы это был я, то не знаю, простил ли бы вас.
- Не простили бы, - спокойно сказал он, как будто мог сказать это наверняка, несмотря на то, что уже немало лет миновало со времени нашего близкого знакомства. Возможно, он и в самом деле, точно знал это. – И вы были бы правы, потому что я не заслуживаю прощения. А мне нужен тот, что простит.


Он уехал на следующее утро, и я наблюдал, как он удаляется, идя навстречу неизвестности, ожидавшей его впереди, со своим багажом, настолько скудным, что он был просто увязан в небольшой узел и приторочен к седлу. Шерлок Холмс аскет по натуре, и потребности его совсем невелики; он рассказал мне, как смог выжить в самых ужасных условиях. Это стоило мне несколько бессонных часов той ночью, но я смог, наконец, принять тот факт, что не смогу ни привязать его к этому дому, ни удержать от того, чтобы броситься навстречу опасности, если таково было его решение; и еще труднее было принять то, что единственный человек, которому, возможно, такое и было под силу, был не я. Ему нужен был тот другой, принимающий и понимающий его уникальность, не ограничивающий его свободу, прощающий ему ошибки , который не привязывал его к себе никакими узами, и тем не менее, давал опору его исключительному интеллекту, мягко направлял его и учил прислушиваться к голосу собственного сердца. Ради него же самого я искренне надеялся, что его друг справится с этой задачей.


Много лет спустя и чисто случайно – хотя нам, простым смертным, не дано понять, существует ли такая вещь, как чистая случайность – я наткнулся на старый и довольно зачитанный журнал «Стрэнд мэгэзин», и к своему крайнему изумлению нашел там рассказ, тронувший меня до глубины души: повесть о горе и воскрешении, о дружбе и надежде, а еще более о прощении и непоколебимой преданности.

И в глубине сердца я был рад, что Шерлок Холмс, наконец, вернулся домой.

@темы: Шерлок Холмс, Виктор Тревор, Великий хиатус, перевод, фанфик

12:22 

Безмолвный город

natali70
Итак, начинаю выполнять обещания)

Рылась вчера в своих папках и отрыла один из обещанных фиков о генерале Гордоне. Рылась вчера и продолжу это делать и сегодня, потому что надо откопать Виктора Тревора, ну и достать поближе "Дело о безумии".
Была у меня мысль прокомментировать свои поиски, потому что натолкнулась на сокровища, о которых почти забыла. Ну, и вообще, можно сказать, что преисполнилась огромным энтузиазмом. Там в самом деле не паханное поле, не паханное, но очень плодородное))
И вновь обратила внимание на папки со слэшем, которых очень много и за который тоже надо потихоньку браться

Итак,

Безмолвный город



- Вы хотите сказать, что видели тот дворец, где погиб Гордон? – спрашивает меня Уотсон, и его взгляд уносится куда-то вдаль вслед за его воспоминаниями о таких же ужасных полях сражений.
Да. Я его видел. Минуло почти десять лет и это место представляет собой печальное зрелище, оно совсем заброшено; суровый климат и битва, которая велась в его залах и коридорах, разрушили это здание. Оно говорило со мной; укрывшись в одном из его уголков ,спустя столько лет я все еще мог читать его столь же просто, как любую книгу, в то время как скорбный крик эхом проносился по городу от минарета к минарету; оно говорило о погибших надеждах и разбитых мечтах. О честном человеке, выполнявшим свой долг, не думая о последствиях, человеке столь похожим на моего дорогого Уотсона, что мне не трудно было представить, как он стоит плечом к плечу с генералом Гордоном, готовясь к этому последнему роковому штурму дворца.
Ветер вздыхал и стонал в полуразрушенных стенах , а песчаный дождь падал вниз через крышу; в этом дворце не было жизни. Местные жители утверждают, что он населен призраками убитых, и многие клянутся, что видели призрак генерала в полном воинском облачении, стоящего на верхней площадки этой роковой лестницы. Я нашел здесь убежище; погибший соотечественник простер ко мне руку, чтобы дать пристанище и укрыть от тех, кто жаждал моей крови с той же жестокостью, с которой была пролита и его собственная.
После минутной паузы я очнулся и мягко ответил Уотсону:
- Да, печальное зрелище, руины. Его кровь все еще на тех ступенях.
Я вздыхаю и не могу заставить себя обременить этого преданного и великодушного человека рассказом о тех двух днях, что я провел в этом одиноком и безмолвном месте в то время, как мои преследователи разыскивали меня по всему городу. Или о последовавшей за этим удивительно спокойным выжиданием погоне, безумной и едва не ставшей роковой погоне по окраинам Хартума, а потом и по пустыне. Хотя немного позже я, может быть, и расскажу ему о своих дальнейших странствиях с караваном, на который я случайно натолкнулся; он обладает жизнелюбием и это каким-то восхитительным образом роднит его с теми людьми, моими спутниками из каравана.
Отбросив в сторону эти воспоминания, я делаю усилие и, придя в более светлое расположение духа, заканчиваю свой рассказ. Нас ждет впереди целая ночь тяжелой работы, и, дай бог, потом еще будет время для рассказов о дальних странствиях.

@темы: Шерлок Холмс, Пустой дом, Гранада, Великий хиатус, перевод, фанфик

21:41 

Тайна Тэнкервилльского леопарда Глава 12

natali70
Глава 12

Встреча с Майкрофтом оставила после себя болезненный осадок. Тем не менее, мне не следовало вымещать свое расстройство на первой попавшейся на глаза стене. Я разбил до крови костяшки пальцев и настолько, что моя белая перчатка стала почти совсем красной. После чего я излил свою досаду в нескольких метких словах.
Я имел все основания сердиться, хотя, возможно, больше на себя, чем на брата. Я мог бы справиться с этой ситуацией и получше, сказал я себе. Я позволил загнать себя в угол и поставить себя перед выбором, не доставившим удовольствие ни одному из нас.
Говорить, что мы близки, было бы явной ложью, но я чувствовал некоторое успокоение, сознавая, что он был там, в клубе, последний бастион защиты в тревожные времена. То, что мы стали чужими друг другу из-за какого-то пустяка, было абсурдным.
И это еще, мягко говоря. Мы встретились друг с другом, как два непоколебимых противника и каждый упрямо отстаивал свою точку зрения. Теперь мы были чужими друг другу, и мне было суждено пополнить ряды тех, что прозябали в нищете, если только мне не удастся заработать на жизнь, распутывая те загадки, с которыми, как я надеялся, придут к моей двери какие-нибудь несчастные люди.
Но вся проблема может быть в том, что у меня может не оказаться этой самой двери, в которую они могли бы постучаться. Я сказал себе, что если такой день и наступит, я не пойду за помощью к брату. Уж скорее я кончу свои дни в сточной канаве, чем признаю, что он был прав.
Но уж, по крайней мере, на ближайшие несколько дней у меня будет еда и ночлег. Моя неуклюжесть с напитком Майкрофта будет принята во внимание и это будет использовано против меня. Я не сомневался, что меня ждет один-другой приятный вечер, когда я на карачках буду шлифовать дубовый паркет.
И тут ничего не поделаешь. Мне было отказано и в финансовой помощи брата и в доверии тех, кто тяжким трудом зарабатывал себе на жизнь. В первый раз я осознал, насколько ужасно мое положение. В один прекрасный день наступит время, когда я буду рад и такому месту, как это, буду рад чистить строптивых скакунов и есть протухшее мясо. В конце концов, нищим выбирать не приходится.
Не в силах вернуться к своим обязанностям, я ушел и направился в кухню. Огонь в очаге совсем почти потух под присмотром близнецов Сэлсбери, которые пытались извлечь из этой ужасной ситуации максимум пользы и намазывали маслом все ломти хлеба, какие только могли найти. Сейчас, когда мистер Уорбойс томился за решеткой, а его жена все еще рыдала у себя в комнате, уж если что и можно было сказать наверняка, так это то, что сегодня ужина не будет, даже такого, главным ингредиентом которого было бы волокнистая конина, купленная по дешевке на местной живодерне.
Я опустил руку в миску с теплой водой и попытался найти утешение, смакуя кусок хлеба, это была первая более или менее приличная еда, которую я пробовал с тех пор, как поступил на службу в Тэнкервилльский клуб. Но даже этот кусок хлеба вступил в заговор против меня – зубы заскрипели, наткнувшись на что-то твердое. И появилось ощущение, что во рту у меня что-то не так. Выплюнув в ладонь хлебный мякиш, я увидел, что там зловеще поблескивало что-то белое. Языком я быстро нащупал то, что осталось от сломанного верхнего коренного зуба.
Боли это не причиняло, но отнюдь не способствовало поднятию настроения. В это проклятое заведение я пришел в отличной физической форме. Уже через день у меня был сломан зуб, кровоточила рука и стерты колени. Я был полуголодным, получил ожог от майора и выговор от старшего брата. И вдобавок ко всему я начинал сомневаться в своем здравомыслии. Майкрофт, будь он неладен, был прав. Это место было явно не для меня.
Но , увы, я был слишком упрям по натуре. Ничто на свете не заставило бы меня бросить это дело. Майкрофт мог бросить бы мне в лицо сотню доводов против и пытаться остановить мое расследование, умалчивая о том, что было ему известно, но меня нельзя было разубедить. Я пойду своим собственным путем, даже если то, то останется от меня к воскресенью, сможет спокойно уместиться в почтовом конверте.
Близнецы Сэлсбери вновь ковыряли свои прыщи, и у меня свело внутренности при мысли о том, что я возможно только что проглотил, поэтому со своим сломанным зубом и саднящей рукой я отправился на свежий воздух. В дверях я столкнулся с главным стюардом. У него, как обычно, был вид человека , на уме у которого были какие-то неприятности, и он скорчил еще более недовольную гримасу, едва только увидел меня.
- Холмс, мне жаловались на вас.
- Замечательно, - резко сказал я. – Мне уже все равно.
За это я схлопотал пощечину. Если б я не был так удивлен, то в отместку ударил бы его со всей силы в спину. К счастью для нас обоих, у мистера Фрейзера был опыт обхождения с темпераментными подчиненными.
- Следите за своим языком, молодой человек! – сказал он. – Я бы сию же минуту вышвырнул вас на улицу , если б у нас была хоть одна лишняя пара рук. К счастью для вас этот джентльмен не захотел поднимать шум. Сказал, что это была случайность. Это правда?
Я про себя поблагодарил Майкрофта за такую предупредительность.
- Да, так оно и было.
- Хорошо. Постарайтесь, чтобы больше это не повторилось. С вас вычтут шиллинг. Отправляйтесь в конюшню и почистите коня майора Хэндимэна. Когда закончите, приступайте к своему ночному дежурству. Ну, чего вы ждете?
У меня был на это язвительный ответ, но я передумал. Перспективы оказаться нос к носу с Сатаной было достаточно, чтобы испортить чье угодно настроение. Я направился к конюшне и как раз отпирал стойло, когда на деревянную панель легла чья-то рука.
- На вашем месте я бы не открывал ее.
Кэмпбелл выступил вперед из тени, где он тихо курил. Табак был дешевым и с ужасным тлетворным запахом, словно был приготовлен из того, что соскоблили с подошв чьих-то ботинок, добавив туда к тому же грязные носки.
- Мистер Фрейзер велел мне почистить Сатану, - сказал я.
- А, ясно, но он в другом стойле, - сказал Кэмпбел, указывая куда-то позади себя. – А здесь он велел мне запереть собаку. Не хочу, чтобы она вырвалась.
- Ваша собака? Я не знал, что у вас есть домашний питомец.
Он усмехнулся, обнажив желтые зубы, к которым пристали остатки пищи.
- Никакой это не питомец, Холмс. Это мастиф, причем, не чистокровный; а помесь с волкодавом. Он чемпион, выигрывал все бои, в которых участвовал.
Когда вам кажется, что невозможно скатиться еще ниже этой бездны человеческой порочности, вы вдруг понимаете, что можно пасть еще более низко. На собачьи бои, наравне с травлей собаками быков, был наложен запрет более сорока лет назад. Те, кто верил, что лист бумаги и учредительный акт парламента, закрепленный законом, может положить конец самым гнусным видам так называемых развлечений, жестоко ошибались.
- Разве вы не боитесь, что вас поймают? – спросил я.
- Что, здесь в Тэнкервилле? Кто же расскажет? Члены клуба обожают травлю.
- Готов биться об заклад, - пробормотал я.
-Хотите сделать небольшую ставку, мистер Холмс? – спросил Кэмпбелл. – Я знаю, что вы игрок, а моя собака – это дело верное.
Уж чего бы я очень хотел, так это без промедления послать за полицией, которая бы его арестовала. Мне все более и боле омерзительным становилось терпеть присутствие этого человека. К сожалению, это было необходимо, по крайней мере, в ближайшие несколько дней. Уж потом пусть приходит Лестрейд и арестовывает всю эту компанию и даже закрывает клуб, мне все равно.
- У меня нет денег, - сказал я. – Кроме того, на вашем месте я бы был осторожнее. Я слышал, как инспектор полиции говорил, что за клубом продолжают вести наблюдение.
Лицо Кэмпбелла вмиг стало серьезным.
- В самом деле? Но зачем?
- Из-за улик против мистера Уорбойса. Думаю, он хотел арестовать того, кто поставлял ему это подозрительное мясо.
Кэмпбелл выругался, бросил наземь сигарету и потушил ее каблуком.
- Если там рядом полицейские, то на сегодня бой придется отменить. Мне следует послать Чарли записку, предупредить, чтоб он держался подальше. Спасибо за предупреждение, приятель. Я этого не забуду.
- Не сомневаюсь, - пробормотал я, наблюдая за тем, как он исчез в темноте. – И я тебе не приятель.
Я испытывал некоторое удовлетворение от сознания, что на сегодня отменил их ужасное представление. Но это приятное чувство тут же испарилось пред пугающей перспективой встречи со злобным жеребцом и его острыми зубами. Однако, я усвоил прошлый урок и крепко держал коня за уздечку, пока счищал с его боков пот и грязь.
Исходя из того, что я видел, можно было сказать, что на нем ездили не очень далеко. Грязь на ногах была явно городского происхождения, с обычным присутствием в ней экскрементов животных, песка и рыхлой земли из множества парков и площадей. К одному копыту пристали раздавленные остатки какого-то цветка, теперь его лепестки совершенно утратили свой цвет и форму. Еще там было нечто похожее на клочок капустного листа, хоть в этом отношении я доверился тому, что говорили мне глаза и не стал проверять их свидетельство на вкус, учитывая то, где находился этот лист.
Плюс еще к этому засохшие лохмотья моркови по обеим сторонам копыта, и я пришел к неизбежному выводу, что Хэндимэн был где-то вблизи фруктового, овощного и цветочного рынка в пределах города. Ближайший рынок был в Ковент Гардене, прибежище торговцев, продавцов спичек и женщин с дурной репутацией.
Майор мало походил на любителя свежих овощей, и еще меньше на ценителя женщин, что за несколько пенни продавали свою увядшую красоту. Я подозревал, что он лишь проезжал через рынок куда-то относительно недалеко, где его конь смог в свое удовольствие пожевать свой импровизированный обед, пока его хозяин занимался своими делами. Возможно, я и подозрителен по натуре, но я не мог не подумать о том, что поблизости была знаменитая Хаттон Гарден, улица ювелиров.
Так же, как и Грегсон, я слабо верил в совпадения. Мертвые огранщики брильянтов, имеющие отношение к Тэнкервилльскому клубу, с одной стороны, и один из его членов, посещающий торговцев бриллиантами , с другой – тут уже случайности дошли до предела. Над этим стоило поразмыслить, и лучше всего в тихой комнате и с трубкой в руке. К счастью, в моем распоряжении было и то и другое.
Я закончил свою работу в конюшне, взял из своей комнаты трубку и табак и устроился как можно удобнее в комнатке, предназначенной для дежурного стюарда. Небольшая жаровня обогревала ее, не давая проникнуть внутрь холоду, и я расположился в заплатанном кресле на все свое долгое дежурство, откуда меня лишь порой призывали, когда в том возникала надобность у тех членов клуба, что остались здесь на ночь. Когда на часах пробило первый час ночи, я, наконец, смог остаться наедине с самим собой и тишиной, которая была мне необходима, чтобы поразмыслить над делом.
Хардинг был тем ключом, что связывал вместе разрозненные нити этой загадки. Но мне нужно было вернуться еще дальше назад, ибо это дело началось задолго до того, как он вышел на сцену. Джон Соммерс, незадачливый музыкант, который нашел способ заработать деньги и умер в то же время, когда был украден знаменитый алмаз. Через полгода умирает якобы бедный огранщик алмазов из Саутворка, оставив жестянку с деньгами и записку, которая указывала на кого-то в Тэнкервилльском клубе. Если майор Хэндимэн, как я подозревал, посещал торговцев алмазами, то это будет подтверждено или опровергнуто бдительным Уиггинсом и шайкой его братьев.
Если убрать все лишние подробности гибели этих несчастных, то становится ясно, что под всем этим таилась обыкновенная кража. Ия был уверен, что тут был замешан майор Хэндимэн. Я не забыл тот звук, что издал брошенный им на игорный стол кошель – в нем явно было нечто большее, нежели монеты.
Придя к такому выводу, я легко мог представить, что у Хэндимэна были бедные лакеи, вроде Соммерса, что похищали драгоценные камни, а он потом вручал их бесчестным резчикам алмазов, которые не задавали лишних вопросов и держали рот на замке, когда речь шла о повторной огранке алмаза. Когда первоначальный вид камня был изменен, кто бы мог сказать, откуда он взялся?
Единственным слабым местом в этом плане было то, что в него были вовлечены и другие люди. Соммерс говорил о «легком заработке»; возможно, он хотел выступить в качестве шантажиста? Если это так, то за это он и был убит.
Феншоу, возможно, также имел наглость рассчитывать на большее, но насчет него мне в голову пришла другая мысль. Его отец сделал огранку рубина «Маркиз» для короля Богемии. Что если через полгода после того, как он был украден, и полицейское расследование заглохло, Хэндимэн привез Фэншоу тот самый камень, который прославил его отца? Возможно, он упирался, не желая разрушить произведение своего родителя? У каждого есть свой предел, и я спрашивал себя, какие ужасные удары судьбы заставили Фэншоу узнать предел того, что он мог вынести.
Оставался только Хардинг. Все поступки этого человека указывали на его желание добиться справедливости в отношении своего зятя: проглядывание газет на предмет похожих преступлений, заключение союза с Финсбери и подкуп привратника, чтобы получить работу в Тэнкервилле. Зачем тогда он пошел к майору Прендергасту и потребовал у него денег? Это никак не вязалось с тем, что мне было известно об этом человеке. Я бы руку дал на отсечение, что он не был шантажистом; следовательно, ему для чего-то нужны были деньги.
Но уж в чем я был уверен, так это в том, что он, в самом деле, располагал информацией о темных делах, творящихся в клубе. Если рассуждать с точки зрения преступника, то что ему делать с похищенными драгоценностями? К услугам Хэндимэна были те, кто похитили для него алмаз и те, кто придал ему новую форму. Теперь ему нужен был лишь покупатель.
Это было столь разительно очевидно, что я удивился, что не понял этого раньше. Он открыто вел свои дела за карточным столом. Члены Тэнкервилльского клуба имели обыкновение закрывать глаза на вещи подобного рода - от измывательств над слугами до запрещенных законом собачьих боев. И к чему им задавать вопросы, почему Хэндимэн , делая ставку, поставил на кон не деньги, а нечто иное? Я мысленно вернулся к тем двум гостям клуба, игравшим с Хэндимэном. Одному из них достался кошель с брильянтами, а другой расплачивался за полученные нечестным образом барыши, проигрывая один кон за другим.
Смелость этого человека вызывала невольное восхищение. Для неискушенного наблюдателя он был просто удачливым игроком. У Прендергаста был более наметанный глаз, чем у остальных, хотя он и не смог понять, в чем дело. Он заметил, что что-то не так, и Хэндимэн впал в ярость. Не удивительно, что изобразили все так, будто бы это Прендергаст был шулером. Он был изгнан из клуба и Хэндимэн мог совершенно беспрепятственно продолжать в том же духе.
Должно быть, как раз об этом и узнал Хардинг. Чтоб сделать те выводы, к которым я пришел столь быстро, у него ушло два месяца. Не то, чтобы у меня были к нему какие-то претензии; у меня было перед ним преимущество, так как мне сразу было указано верное направление, тогда как ему почти не от чего было отталкиваться. Это не имело значения, ибо оба мы пришли к одному и тому же заключению. И вот как раз тут наши пути расходились. Хардинг был убит за то, что ему было слишком многое известно. Я был намерен дожить до того дня, когда Хэндимэн пойдет на виселицу за все свои преступления.
Но прежде я должен был доказать его виновность хоть в одном из них. А у меня были лишь одни догадки и подозрения. Показания Финсбери помогут нашему делу – и я очень надеялся, что в этот момент он изливает душу Лестрейду – но у нас все еще не было конкретных доказательств. Хороший адвокат разобьет Финсбери в пух и прах. Крики, что он слышал, мог издавать кто угодно. Что доказывало, что Хардинг был убит в этом доме?
В то время, когда я размышлял над этим делом, мне в голову пришло, что у меня под рукой находится средство, идеально подходящее для данной задачи. И это средство, влажный черный нос, являвшийся частью тощего тела шаловливого щенка, было самым лучшим. Тоби доказал, на что способен, проследив источник происхождения контрабандного мяса, приобретенного мистером Уорбойсом. Я был абсолютно уверен в том, что он сможет найти то место, где его прежний хозяин встретил свой конец.
Поднявшись наверх, я обнаружил в своей комнате незваную гостью. Эмили Раш подняла на меня свои большие печальные глаза, невольно напомнив мне Тоби, и поспешно поднялась с моей кровати.
- Мистер Холмс, вы сказали, что не будете возражать, если я буду кормить этого малыша, - сказала она извиняющимся тоном.
После того, как мы заключили это соглашение, произошло столько событий, что это совсем вылетело у меня из головы. Тоби радостно поглощал остатки цыпленка, что принесла наша гостья, оставляя при этом на полу сальные следы.
- Если вы хотите, чтоб я ушла…
- Нет, - сказал я. – Пожалуйста, останьтесь, мисс Раш. Хотя мне нужна помощь Тоби.
Я подошел к шкафу и вытащил нижнюю рубашку, оставшуюся там после Хардинга. Я понюхал ее, и сморщившись, пришел к выводу, что этого запаха грязного белья для Тоби будет вполне достаточно, чтобы взять след. Повернувшись, я увидел, что мисс Раш как-то странно смотрит на меня.
- Это нужно отдать в стирку, сэр? – спросила она.
- Нет, это вещь мистера Хардинга.
- Я знаю. Я видела ее на нем… - Она умолкла, осознав, что только что сказала. – О, я хочу сказать…
- Я знаю, что вы хотите сказать, мисс Раш, - мягко сказал я.
- Нет, мистер Холмс. Я же говорила вам. Он был не такой. Он сказал, что нам нужно подождать. Мы только разговаривали и… лишь слегка обнимались.
- Он обещал жениться на вас?
Она опустила глаза и начала теребить концы своего передника.
- Да. Мы были помолвлены, хотя он и не мог купить колец. – По ее щеке скатилась слеза. – Он сказал, что хочет увезти меня из этого места. Меня и мою младшую сестру, Алису. Она больна.
- Что с ней?
- У нее сильный кашель.
Я кивнул, хорошо зная, о чем она говорит. Чахотка, еще более обостренная из-за тех сырых и грязных жилищ, где обитали бедняки этого города. Теперь я знал, почему Хардинг потребовал денег у майора Прендергаста. Пятьдесят фунтов – незначительная сумма для игрока, который за один вечер может проиграть вдвое больше этого, но она была всем для человека, который задумал изменить этот мир к лучшему. Судя по всему, Майкл Хардинг был добрым человеком, что было большой редкостью в этом беспокойном мире.
- А ваша мать? Что бы она сказала на то, что вы хотите оставить работу в прачечной?
Мисс Раш покачала головой.
- Она уже пять лет, как скончалась, мистер Холмс. Я работаю прачкой. Я не могу позволить себе мыла, поэтому использую…
- Да, я знаю, - сказал я, вспомнив о горшке с мочой на кухне.
- Майкл, то есть, мистер Хардинг, сказал, что такой смышленой девушке, как я, следует работать в магазине, вместо того, чтоб весь день держать руки в холодной моче.
- Он был прав.
Опустившись на кровать, она горько зарыдала.
- Я не знаю, что мне теперь делать. Алисе нужны лекарства, а у меня нет денег. Без лечения ей станет хуже, а я не знаю, что буду делать, если потеряю ее. Она - все, что у меня есть.
У меня сложилось впечатление, что заняв должность Хардинга в клубе, ко мне перешла не только его комната, но нечто гораздо большее. Я словно унаследовал его друзей, его заботы, его проблемы и его благие намерения. Я почти физически ощущал его зловещую тень, стоящую у меня за спиной и требующую, чтоб я поступил по справедливости.
Я начал рыться в кармане. У меня оставались последние деньги из тех, что одолжил мне Лестрейд, фунтовая банкнота и несколько пенни. Мой брат говорил, что там, где речь идет о деньгах, я совершенно безответственен, но даже он бы не смог возразить, что это благое дело.
Я протянул девушке банкноту.
- Вот. Я хочу, чтобы вы взяли эти деньги.
Она подняла голову, утерев нос тыльной стороной ладони и громко всхлипнув.
- И что я должна за это сделать?
От этих слов меня охватило негодование.
- Ничего. Это ваши деньги. Купите лекарства для вашей сестры.
Она выглядела растерянной.
- Это правда? Я не хочу, чтоб меня обвинили в том, что я их украла.
- Вам не нужно об этом беспокоиться. – Я подхватил Тоби на руки. – Доброй ночи, мисс Раш.
Я оставил ее там, горя желанием оказаться подальше от всех этих несчастий, которые, казалось, обрушивались на меня со всех сторон. Уж не знаю, что такого было в этом ужасном доме, но я чувствовал, что оно подрывает мою волю и разрушает саму мою личность. Я забывал, как можно с головой уйти в исследование, обедать в ресторане, где от еды у вас не сломаются зубы, иметь свою комнату, в которую не ворвутся непрошенные гости. В отчаянии я сорвал с себя очки и взъерошил волосы. Мне нужно было стать самим собой, хоть ненадолго.
Опустив Тоби на пол, я сунул ему под нос рубашку. Он обнюхал ее и засопел, поскуливая, видимо, запах рубашки напомнил ему о человеке, который ее носил. Я убрал ее, и пес приник носом к полу. И тут же сорвался с места, с энтузиазмом замахав хвостом, словно корабельным флагштоком.
Комнаты членов клуба он оставил без внимания, за исключением Зала трофеев, где ненадолго задержался над кровавым пятном в том месте, где лежало тело Хардинга. Потом Тоби двинулся вперед, ища место, где запах был сильнее. Я последовал за ним вниз, в гимнастический зал, где он долго принюхивался к одному месту на паркете. Затем лег, склонил голову на лапы и обратил ко мне печальный взгляд своих глаз цвета шоколада.
Я опустился на колени и тщательно исследовал доски паркета. Они казались совершенно чистыми, благодаря частично и моим собственным усилиям предыдущей ночью. Однако нос Тоби распознал, что было не под силу мне, он уловил запах смерти, впитавшийся в эти доски. У него был отличный нюх и он великолепно справился со своей задачей, но подобное свидетельство вряд ли сможет удовлетворить суд присяжных.
Я одобрительно похлопал его по лапе.
- Ты отлично все сделал, мальчик. – Он исторг тягостный вздох. – Мы добьемся справедливости, - пообещал я. - Хардинг будет отомщен.
Тут у нас за спиной скрипнул паркет, и, обернувшись, я увидел мисс Раш, неуверенно приближавшуюся к нам. Она последовала за нами, хоть я и представить не могу зачем, и ее присутствие вновь пробудило во мне подозрение. Когда она приблизилась, я поднялся на ноги и вопросительно посмотрел на ее смущенное лицо.
- Что вы делаете, мистер Холмс?
Я решил, что бессмысленно заставлять ее и дальше пребывать в неизвестности.
- Кое-что ищу.
- Нашли? – спросила она.
Я покачал головой. Совершив свое черное дело, убийцы тщательно замели следы.
- А почему вы здесь, мисс Раш? – спросил я.
Она заставила себя улыбнуться.
- Вы не дали мне возможности поблагодарить вас там, наверху. Я имею в виду, за вашу щедрость. Ни один мужчина никогда ничего не давал мне, ничего не требуя взамен.
- Не все мужчины такие.
- Я знаю, - проговорила она. – Вы, как Майкл. Он тоже никогда ничего не просил. Вы… напомнили мне его.
К моему удивлению, она взяла меня за руку.
- Мисс Раш, - запротестовал я, пытаясь высвободить руку.
- Эмили. Пожалуйста, зовите меня Эмили.
Она пристально посмотрела на меня, лицо ее вспыхнуло, ее простодушные глаза засияли и широко распахнулись. Я вдруг смущенно осознал, как близко она стоит, почувствовал ее теплое дыхание и прикосновение руки, что внезапно легла мне на грудь.
- Я не Майкл Хардинг, - мягко сказал я.
Она кивнула.
- Я знаю, мистер Холмс, но когда я с вами, я чувствую себя такой защищенной… Вы заставляете меня забыть, кто я. Вы относитесь ко мне не как к бедной прачке. С вами я словно герцогиня какая…
Всю жизнь нам случается слышать комплименты и похвалу, лишь некоторые из них запоминаются, да и то на секунду. Но слова, что в ту ночь сказала мне мисс Раш, сохранились в моей памяти надолго. Полагаю, что та искренность, с которой она произнесла их, вызвала во мне ответное желание протянуть руку и мягко стереть с ее лица слезы. Он заулыбалась, на ее щеках появились ямочки, а печальные глаза потеплели.
- Знаете, - застенчиво сказала она, - без этих очков вы выглядите совсем иначе.
- Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете, - сказал я.
- Вы не Генри Холмс?
- Не совсем.
Это признание не оттолкнуло ее. Она приняла его, как данность, и казалась скорее заинтригованной, нежели негодующей.
- Кто же вы тогда?
Я так и не успел сказать ей это, ибо неожиданно услышал, как что-то царапнуло по полированным доскам паркета, и раздался стук захлопнувшейся двери. Обернувшись, я увидел, что мы уже не одни. У двери стоял огромный желтовато-коричневый пес, он настороженно оглядывался и принюхивался. Если у меня и были какие-то сомнения, что это пес Кэмпбелла, то стоило лишь взглянуть на потрепанную, исцарапанную намордником морду и покрытое свежими шрамами и залысинами тело этого зверя.
Он медленно перевел на нас взгляд своих налитых кровью глаз, и из его пасти вырвалось грозное рычание. Потом он двинулся на нас.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde

18:42 

Тайна Тэнкервилльского леопарда Глава 11

natali70
Глава 11

Трудно сказать, кого из нас больше удивила эта встреча. Это было последнее место, где я рассчитывал бы найти Майкрофта, и, очевидно, он думал то же самое и в отношении меня. Однако, библиотека Тэнкервилльского клуба была слишком публичным местом для воссоединения семьи. Дабы остановить поток разоблачающих заявлений, которые он готов был обрушить на мою голову, я перевернул поднос, пролив содержимое бокала ему на колени.
Майкрофт не привык вскакивать, но в этот раз он определено вскочил, и его прыжок был начисто лишен какой бы то ни было элегантности, как это свойственно особам имеющим склонность к полноте.
- Мой дорогой сэр, да вы насквозь промокли, - сказал генерал. И он резко вперился в меня глазами, в одном из которых был монокль. – О чем ты только думал, ты, неуклюжий болван?
- Ничего, - сказал Майкрофт.
- Приношу свои извинения, сэр, - сказал я – Я найду какое-нибудь полотенце, чтобы вы могли вытереться.
- Да, так будет лучше. Прошу прощения, генерал, но я на минуту оставлю вас, чтоб… - он указал на свои мокрые брюки. – Я скоро вернусь.
- Надерите там уши этому щенку, - прозвучал нам вслед голос генерал, когда мы выходили из библиотеки. – Это научит его в будущем не быть столь чертовски неуклюжим.
К чести Майкрофта надо сказать, что он сохранял самообладание до того момента, пока мы не вошли в Зал охотничьих трофеев и не убедились в том, что там никого нет. Тут его лицо приобрело необычный красновато-коричневый оттенок, а я вынужден был вынести праведный гнев своего старшего брата.
- Какого черта ты делаешь здесь, Шерлок? – начал он. И вгляделся в меня чуть пристальнее. – Это ведь ты, не так ли, за этими чертовыми очками?
Я снял очки.
- Конечно, я, Майкрофт. Кто же еще? И раз мы об этом заговорили, что здесь делаешь ты? Разве Тэнкервилльский клуб не лежит за пределами твоей привычной орбиты?
- Не пытайся сменить тему, - сказал мой брат, упрямо выпятив вперед подбородок в своей характерной манере. – С какой бы целью я сюда не пришел, я, по крайней мере , не одет, как…как… - Он едва мог заставить себя продолжить. - Как прислуга. Боже мой, Шерлок, если бы наша мать дожила до этого дня и увидела тебя в таком виде, это потрясение точно свело бы ее в могилу!
- Майкрофт, - сказал я, глубоко вздохнув, - не разводи такую мелодраму.
- Нет, брат, ты зашел слишком далеко. Я знаю, что некоторые из твоих интересов… - он тщательно подбирал подходящее слово – …эксцентричны, но, право же, я не нахожу слов. Что все это значит? Если это предел твоих амбиций, то лучше бы тебе было заявить об этом раньше и избавить отца от больших трат и хлопот, связанных с твоим образованием.
- Не говори ерунды, - возмутился я. – Ведь, ясно же, что я здесь работаю замаскированным и не под своим именем. – И я с гордостью изрек, - На самом деле, я работаю над делом.
Это не произвело тот эффект, на который я рассчитывал. Лицо брата по-прежнему выражало полнейшее неодобрение моих действий. И он был совсем не впечатлен.
- Так ты все еще одержим этими детективными глупостями? Я надеялся , что теперь ты занимаешься чем-то более полезным. И что это на этот раз, Шерлок? Пропавшая собака? Потерянные карандаши?
- Если хочешь знать, это убийство. И ограбление, - добавил я для ровного счета.
Майкрофт фыркнул.
- И что, скажи на милость, ты знаешь о любом из этих преступлений, что делает тебя достаточно компетентным специалистом, чтобы вести расследование? Этим должны заниматься профессионалы.
Если и можно сказать что-то наверняка о разговорах, которые вели мы, оставшиеся члены этой ветви семейного древа Холмсов, так это то, что нам едва удавалось поладить друг с другом. У нас была разница в семь лет, но она с тем же успехом могла быть и в семь столетий, ибо Майкрофт понимает меня не намного лучше , чем я понимаю его. Кто-то, наверное, скажет, что это потому, что мы слишком похожи; я же с этим категорически не согласен.
Я думаю, мне лучше судить о том, чем занять свой ум; Майкрофт же уверен, что он это знает лучше. Он склонен судить по результатам, я – по своим потребностям. Он считает, что я трачу время попусту, преследуя какие-то свои, весьма странные интересы, в то время как для меня это период овладения знаниями , которые в один прекрасный день могут оказаться бесценными для избранной мной профессии. Меня, в свою очередь, раздражает то, сколь вопиющим образом он пожертвовал своими принципами и своим огромным умом ради того, чтобы занимать «удобное» кресло в одном из правительственных департаментов. И ничего удивительного, что семейные встречи, подобные этой, неизменно перетекают в ссоры.
- Если хочешь знать, я помогаю расследованию, что ведет полиция, - сказал я, всовывая ему в руку полотенце, чтобы он мог вытереть себя. – А у меня есть клиент.
- Он заплатит тебе?
- Пятьдесят фунтов.
- Что он дал в качестве аванса?
- Свое честное слово.
Майкрофт закатил глаза.
- Боже мой, Шерлок, возможно, ты родился и с мозгами, но тебе самым прискорбным образом недостает здравого смысла. Я буду очень удивлен, если ты получишь хоть пенни.
- Майкрофт, сама работа является для меня вознаграждением, хотя я сомневаюсь, что ты способен понять это.
- Уж если я что и понимаю, мой мальчик,- сказал он этим отеческим тоном, который всегда заставлял меня скрежетать зубами от раздражения, - так это то, что ты вновь без гроша в кармане и у тебя нет либо средств, либо желания исправить сложившееся положение вещей. – Он стал промокать полотенцем промокшую одежду. На днях я говорил о твоем положении с нашими стряпчими, Янгами.
- И как обстоят дела у младшего мистера Янга?
Майкрофт бросил на меня надменный взгляд.
- Ему, по меньшей мере, семьдесят, и он слишком стар для того, чтоб его беспокоили безответственные юнцы, беспечно транжирящие свои деньги. Он вновь сказал мне, что ты приходил к нему, чтобы получить небольшой аванс. И по его подсчетам тебе выдан аванс на пять недель вперед.
Собственно говоря, так оно и было , хотя я и не подозревал, что за последнее время впал в такую нужду.
- Я поистратился. Во-первых, плата за квартиру. Проживание на Монтегю-стрит обходится недешево.
- Выход из этого положения , Шерлок, очевиден. Найди более дешевое жилье.
- Мне важна близость к Британскому музею и его библиотеке.
- Нет, уж если что и важно, так это то, что у тебя есть крыша над головой и еда у тебя в желудке. Боже мой, ты только посмотри на себя. Просто кожа да кости. Ты просто чахнешь с голоду.
Поскольку мы братья, у нас, и в самом деле, есть некоторые общие фамильные черты. Поверхностный наблюдатель мог бы отметить мимолетное сходство наших глаз, но в отношении всего остального мы с Майкрофтом точно пресловутые небо и земля. Он склонен к полноте, я – на грани крайнего истощения. И в самом деле, когда я смотрел на него сейчас, мне показалось, что он прибавил в весе, по меньшей мере, на десять фунтов, с тех пор, как мы виделись последний раз три месяца назад, когда я приходил к нему с просьбой оказать мне финансовую помощь.
- А что у тебя с рукой? – спросил он. – Ты держишь ее, как щенок подбитую лапу.
- Ожог, Майкрофт, ничего особенного.
- Я знавал одного парня, который из-за ожога лишился руки. Дай мне взглянуть.
Я вовсе не пришел в восторг от его беспокойства, так как знал, какова будет его реакция. Однако, он настоял на своем, и я вынужден был снять перчатку и позволить ему увидеть ожог. Майкрофт отшатнулся, словно я бросил к его ногам гадюку.
- Он совсем свежий, - сказал он изобличительным тоном. – Как это произошло?
Я осторожно натянул перчатку на руку и испытующе посмотрел на него.
- Сперва скажи мне, что ты здесь делаешь.
Он бросил на меня сердитый взгляд, но видя, что меня это ничуть не устрашило, удостоил меня ответа.
- Дело личного характера, - сказал он довольно решительно.
Этого было явно недостаточно. Я хотел знать больше.
- Да ты превратился в несносного маленького зануду, - сказал он.
- Тогда не оскорбляй мой интеллект.
- Ну, если уж тебе так интересно, я с помощью некоторых других джентльменов собираюсь основать собственный клуб. Генерал Фейрфакс, с которым, как ты видел, я беседовал, хотел бы присоединиться к нам. – На его пухлом лице появилась удовлетворенная улыбка. – Мы хотим назвать его «Клуб Диоген».
Я понятия не имел, что могло быть общего между элегантным лондонским клубом и греческим философом четвертого века до нашей эры. Дух Диогена, который смиренно принимал страдания сего мира и избегал его удовольствий, должно быть был бы вне себя, узнав, что его имя будет тесно связано с местом, где будет множество кресел с пухлым подушками, в которых будут восседать столь же пухлые джентльмены. Если только члены клуба не намерены в качестве подражания тому, в чью честь будет назван их клуб, поселиться в бочках, но, зная моего брата, это казалось совершенно невероятным.
- Возможно, ты будешь смеяться, Шерлок, - сказал он, увидев мою улыбку, - но в существующих ныне лондонских заведениях я нахожу весьма мало приятного. Меня мало привлекают праздные разговоры и бессмысленная болтовня. Это будет клуб для самых необщительных и нелюдимых джентльменов этого города. И полагаю, мы будем очень требовательно относиться к приему в клуб новых членов.
- Майкрофт, а тебе не кажется, что это слегка чересчур? Ведь наверняка же есть клуб для клерков Уайт-холла?
Как только эти слова сорвались с моих губ, я уже знал, что задел его за живое. Что-то изменилось в самом выражении лица моего брата. Это было нечто настолько неуловимое, что эту перемену мог заметить лишь тот, кто очень близко знал его. Эта тень исчезла так же быстро, как и появилась, и на долю минуты я даже вообразил, что мне это почудилось. Я и впрямь был уверен, в том, что обманулся, ибо, судя по этому, промелькнувшему по его лицу, выражению можно было подумать, что он испытывал сильную боль, так словное мое замечание уязвило самое больное его место. Либо мой брат был смущен, что для Майкрофта физически невозможно, ибо он невосприимчив к подобным вещам, либо, что более вероятно, то была моя прискорбная ошибка.
- Так значит, вот так я по твоим представлениям должен проводить свое время? – сказал он. – Что ж вполне адекватное предположение, хоть и совершенно ошибочное.
- И как же тогда? Ты никогда особо не говорил о своих занятиях.
- Потому что ты никогда не спрашивал. – Натянутая улыбка приподняла кончики его губ. – Я скажу тебе, как, брат мой, и если завтра утром ты зайдешь ко мне на квартиру, я отведу тебя в Уайт-холл и покажу. Завтра суббота и думаю, там будет довольно спокойно. Уверен, что никто не будет возражать.
Хотя он говорил это довольно располагающим тоном, я был уверен, что это было не столько предложение, сколько почти приказание. С тех пор, как я рассказал ему о своих планах относительно своей будущей карьеры, мой брат выражал на этот счет большие сомнения. Всего лишь хобби дилетанта, как он называл это, и весьма пренебрежительно высказывался по поводу того, что я смогу достойно зарабатывать этим на жизнь. И до сих пор он был совершенно прав. В этом году я как никогда много занимался тем, чем хотел, но то, что я заработал, никак не покрывало моих расходов.
Поэтому не нужно быть гением дедукции, чтобы предположить, какова цель этого его предложения. Несомненно, из самых лучших побуждений, Майкрофт сделает все, чтобы меня засосала та глубокая трясина, имя которой Уайт-холл, и я погибну в каком-нибудь безвестном правительственном департаменте, который размягчит мой мозг и сломает мою волю. И из тех же самых побуждений я намерен был сопротивляться, что было сил. Интересно, что он предпримет, столкнувшись с подобным сопротивлением.
- Насколько я понимаю, ты отказываешься? – спросил он.
- Да, Майкрофт, отказываюсь. Я не могу оставить расследование только потому, что ты это не одобряешь. У меня есть некоторые обязательства.
- Перед клиентом, который не заплатил тебе денег, и полицией, которая не отдает тебе должное. И в самом деле, очень стоящая причина, Шерлок. Нет, брат, я уже достаточно терпел этот вздор. Я поддержал год назад твое решение оставить университет, потому что надеялся, что ты будешь вести нормальный образ жизни.
- Каким бы он не был.
- В данном случае, нормальным может считаться какой угодно образ жизни, только не тот, что сейчас ведешь ты. Для сына джентльмена ненормально унижать себя, работая прислугой. Боже мой, порой я почти желаю, чтоб ты был таким же, как другие молодые люди, растрачивая свою жизнь на вино, женщин и песни.
Его лицо вновь окрасил румянец ,и брат мой становился все более и более раздражительным. Он имел право на собственное мнение, точно так же как я был вправе не прислушиваться к нему.
- Тебе известно, что меня спрашивают о тебе? Меня спрашивают, что сейчас поделывает мой умный младший брат. Знаешь, что мне приходится говорить им?
- Меня это нисколечко не интересует.
- Понятное дело. Я говорю им, что ты болен.
- Майкрофт!
- Потому что я не могу заставить себя сказать им правду.
- Не думал, что тебя волнует чье-то мнение.
- Это так, верно. Но вотэто , - он жестом указал на мою руку и весь мой внешний вид, - это беспокоит меня. Нет, Шерлок, ты отдал должное этой своей карьере, но теперь пора подумать о твоем будущем. Этим вечером это шутовство окончится. Завтра утром в девять ты придешь ко мне, и мы найдем тебе достойное применение и респектабельную профессию.
- А если я откажусь?
Он выпрямился в полный рост.
- Тогда, в пять минут десятого я пойду к нашим стряпчим и скажу, чтоб они больше не выдавали тебе деньги.
Я бросил на него гневный взгляд.
- Ты этого не сделаешь! У тебя нет таких полномочий.
- Кто распоряжается отцовским наследством?
- Ты, - мрачно сказал я. – Но лишь потому, что мне было только семнадцать, когда он умер.
- Тем не менее, я могу и лишу тебя наследства, если ты откажешься подчиниться. Когда ты возьмешься за ум, этот запрет будет снят.
Он так и сделает, уж кому это и знать, как не мне. Майкрофт никогда не бросался пустыми угрозами, и он был вправе дать стряпчим такие распоряжения, какие считал нужными. Но дело было в том, что я больше не был тем зеленым юнцом, которого он мог припугнуть. Деньги были необходимы, глупо отрицать это, но либо я смогу сам выбирать свою профессию , либо нет. Третьего не дано. Если я был дилетантом, как назвал меня инспектор Грегсон, то у меня не было никакого права выступать на этом поприще, размениваясь на пустяки. Если же я относился к своему делу серьезно, то я должен был оставаться при своем мнении, и значит игнорировать все посягательства Майкрофта.
Надо было видеть это выражение самого острейшего разочарования на его лице. Никогда еще мне не приходилось видеть его таким расстроенным, даже в тот день, когда он явился в мою школу сообщить мне о кончине нашей матери. Если что и могло сломать мою решимость, так это вот этот обвиняющий и приковывающий к себе взгляд. То, что я устоял, говорило о моем твердом намерении достигнуть своей цели , однако чувство вины пустило свои корни в самые потаенные уголки моей души, причиняя немало боли.
- Не могу выразить, как мне горько слышать это от тебя, - сказал мой брат тихим голосом , лишенным всяческих эмоций. – Я так надеялся на большее.
- Я тоже, Майкрофт. Но ты не понимаешь.
Он кивнул.
- Может быть, ты и прав. Возможно, я до сих пор не осознавал, какая бездна нас разделяет. А значит, будет вполне уместно, что с этого момента я больше не стану называть тебя братом. Если наши пути вдруг пересекутся, я не признаю тебя, не скажу ни единого слова поддержки. Не приходи в мой дом , пока не примешь мое предложение.
- Если такова твоя воля, то быть по сему, - сказал я.
Не глядя на меня, он размеренным шагом направился к двери.
- До свидания, Шерлок. Желаю тебе всяческих успехов. Только… - он на минуту остановился, чтобы смягчить резкий тон, что приобрел сейчас его голос. – Будь осторожен, хорошо?
И на этот раз он все-таки оглянулся, его взгляд был пронзительным и встревоженным.
- Когда ты суешь свой нос в дела опасных людей, не жди, что они будут спокойно стоять и позволят тебе свалить их. Ты не должен позволять злоупотреблять собой из совсем неуместного чувства долга. Ты достоин гораздо большего. Отстранись, пока еще можешь, пока другие не удалили тебя с поля .
Я ошеломленно смотрел на него, пораженный и сбитый с толку его словами. Было очевидно, что ему что-то было известно об том деле, но каким образом смог это узнать мой упрямый, властный, прозаический старший брат, чей мир вращался вокруг Пэлл-Мэлл и Уайт-холла?
- Майкрофт, что ты знаешь об этом? Скажи мне.
Он покачал головой.
- Не могу, даже тебе, Шерлок, пока ты продолжаешь упрямиться и оставаться здесь в столь ложном положении. Оставь это и ты все узнаешь.
- То есть я должен бросить это дело. Ты не оставляешь мне выбора.
Майкрофт глубоко вздохнул.
- Меня во многом восхищает твое упорство. Скажу только, что если ты будешь упорствовать, то тебе придется иметь дело с последствиями. Мертвые сраму не имут, но те, кого они оставили здесь, на земле, узнают немало горя. Теперь я должен идти. Генерал Фейрфакс должно быть гадает, что могло меня так задержать.
Когда его ладонь уже легла на дверную ручку, я два шага оказался рядом и удержал его.
- Майкрофт, если ты что-то знаешь…
- Я знаю, что тебе это не по плечу.
- Ты всегда недооценивал меня.
- Я никогда не сомневался ни в твоих способностях, Шерлок, ни в том, что однажды ты добьешься успеха. Говорят, сливки всегда всплывают на поверхность. Но у тебя нет никаких перспектив. В некоторых отношениях ты проницателен, в других – наивен, как младенец. Это твой последний шанс. Пойдем со мной .
Третий закон движения гласит: Для каждого действия существует равное противодействие. Мы были воплощенным подтверждением этого закона. Каждый был уверен в своей правоте и полон решимости подчинить своей воле другого. Не было точек соприкосновения, где мы могли бы найти общий язык. Отсюда мы могли лишь разойтись в разные стороны.
Я отошел и открыл перед ним дверь.
- Понимаю, - тихо сказал Майкрофт. – Значит, мне остается лишь попрощаться с тобой.
- Ты увидишь, что я прав, - сказал я.
- Я надеюсь на это ради тебя же самого. Хорошего вам дня, сэр.
И он, не оглядываясь, вышел.

@темы: Шерлок Холмс, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde, фанфик, перевод

21:09 

Тайна Тэнкервилльского леопарда Глава 10

natali70
Глава 10

Мне и в лучшие времена не нравилось, когда по отношению ко мне кто-то давал волю рукам, а уж тем более, когда это исходит от истеричных юнцов, отчаянно требующих у меня некую информацию. Нас с Тоби настолько взволновало это вторжение, что мы не сразу овладели ситуацией, хотя к стыду своему должен признать, что пес оказался проворнее меня. Он впился своими маленькими острыми зубами в голень напавшего на меня молодчика, заставив Финсбери вскрикнуть и ослабить свою хватку. Я оттолкнул его, оторвав от себя, и он зашатался, теряя равновесие.
Поскользнувшись на бумагах, Финсбери упал. Боевой дух покинул его . Лицо исказилось гримасой отчаяния и он горько зарыдал. Он так и сидел на полу, тер кулаками глаза и безудержно голосил, словно капризный ребенок. Мы с Тоби озадаченно наблюдали за ним, полные любопытства, и ни один из нас понятия не имел, что с ним делать. Я даже подумывал вновь натравить на него собаку, чтоб только положить конец этому нескончаемому всплеску эмоций, пока, наконец, Финсбери не пришел в чувство и не взял себя в руки.
- Я так боюсь, - простонал он. – Кто вы? Вы из полиции?
Попытка объяснить, почему ответить на такой прямой вопрос был далеко не просто, заняла бы целый вечер. И вместо этого я выбрал менее взыскательную альтернативу, рассчитывая внушить и благоговение и доверие.
- Я хочу добиться правосудия и справедливого возмездия за убитого, мистер Финсбери. – Я сделал паузу, чтобы придать своей следующей фразе больше значимости. – Хоть я очень сомневаюсь, что это имя вы получили при рождении. Ваш отец был огранщиком алмазов, верно?
Глаза Финсбери широко распахнулись, словно у младенца, который впервые увидел солнечный свет.
- Откуда вы узнали? Кто сказал вам?
Я улыбнулся.
- Мне никто не говорил. Я пришел к этому логическим путем. Более того, я могу заявить вам, что вместе с Майклом Хардингом вы пытались добиться справедливости и отомстить за своих родных. Вы знаете, из-за чего он погиб. Осмелюсь предположить, что вы даже знаете, кто это сделал. Почему вы не сказали этого полиции?
Черты его лицо исказились, и он вновь погрузился в глубочайшее отчаяние.
- Потому что я не знаю! – воскликнул он. = Хардинг ничего не говорил мне о своих планах. Он сказал, что пока у него нет твердой уверенности, так будет безопаснее. Да простит меня Бог, но я был слишком напуган, чтобы что-то сказать им.
Чувствуя, как во мне пробуждается раздражение, я вздохнул, когда он, вновь потеряв самообладание, уронил голову на руки.Я не верил, что его страх был искренним, но постоянное потакание его мягкотелости делу не поможет. Взяв его за руку, я повел его к кровати и заставил сесть. Дрожащей рукой он взял предложенную мной сигарету, и потребовалась долгая минута, чтобы его нервы успокоились настолько, чтобы он мог говорить.
- Пора сказать правду, - сказал я. – Вы обязаны сделать для Хардинга хотя бы это.
Он неуверенно кивнул.
- Кажется, я должен довериться вам, мистер Холмс. Это ваше имя?
- Фактически, да. А ваше?
- Ну, как вы совершенно правильно сказали, мое настоящее имя – Самуэль Ван Прааг из Амстердама.
- И, несомненно, из алмазного квартала, отсюда и профессия вашего отца. Он вынужден был с позором бежать и привезти вас в Англию в довольно юном возрасте.
- Да, но как вы узнали об этом?
- Я заметил в вашем голосе небольшой акцент. Следовательно, английский не является вашим родным языком, однако вы находитесь в этой стране достаточно долго, чтобы приобрести отличное знание языка и почти идеальную дикцию. Зачем же тогда вашему отцу покидать место, которое являлось превосходным источником заработка для человека его профессии, если только он не был вынужден сделать это? Что касается его профессии, я заметил, что в официальном полицейском отчете род его деятельности помечен как «ремесленник» - такая неопределенная формулировка очень подходит тому, кто хотел бы держать в секрете свою настоящую профессию. Даже если речь идет о плотнике, то его так и записывают. Значит, ваш отец, явно, обладал довольно нетривиальным ремеслом. Добавьте это к моему предыдущему тезису, и логический вывод напрашивается сам собой.
На лице Финсбери появилась вымученная улыбка.
- Это очевидно теперь, когда вы все объяснили.
- Это почти всегда так. Пожалуйста, продолжайте.
- Моя семья занимается огранкой алмазов на протяжении пяти поколений. Мой дедушка производил огранку рубина «Маркиз» для короля Богемии. Возможно, вы слышали о нем?
Должно быть, немного наберется таких, кто не слышал. Полтора года назад вести об его исчезновении ошеломили весь мир, когда дерзкий вор извлек его из той самой короны, которую тогдашний король Богемии должен был надеть на прием в Букингэмский дворец. Полицейское расследование велось с невиданным размахом, учитывая статус владельца пропажи, и хотя незадачливый лакей был брошен за это преступление за решетку, громко протестуя и говоря, что он невиновен, этот рубин больше никто не видел.
- А что касается моего отца, - продолжал Финсбери, - то он мог бы прославиться, если бы не пристрастился к кутежам и опиуму. Он говорил, что опиум порождает у него видения, которые оживляют его творческие способности, но по правде говоря, единственным эффектом от этого зелья была лишь дрожь в его руках. Вы понимаете, мистер Холмс, что мало у кого было желание иметь с ним дело. Для огранки алмазов требуются железные нервы и крепкая рука. Одна единственная ошибка может обойтись очень дорого.
Он нервно вытащил сигарету и выдохнул неровное дымовое облако.
- Мы не могли жить, не имея заработка. В Лондоне есть свой собственный алмазный квартал, и отец надеялся все начать сначала. Моя мать была англичанкой и, когда мы обосновались в Лондоне, он взял ее девичью фамилию Фэншоу. Некоторое время казалось, что все идет хорошо. Он бросил принимать наркотики, и наши дела казалось бы пошли на лад. А потом ему предложили заняться огранкой алмаза «Розовая Виктория».
- Это название мне не знакомо.
Финсбери удрученно покачал головой.
- Этого и не могло бы быть, хотя если бы огранка была бы успешной, алмаз мг бы стать одной из самых красивых вещей в мире. Это был редкий розовый алмаз, очень ценный. Теперь его больше нет. Моего отца подвели нервы. Целый месяц он мучился, пытаясь добиться наилучшего качества огранки и, когда приблизился день, когда все должно быть готово, он нашел убежище в опиумном притоне Лайм-хауса, чтобы укрепить свой дух смелостью и «видениями».
Изрядный кусок пепла упал с сигареты на его ботинки, подобно каким-то снежным серым хлопьям, и Финсбери на минуту остановился, чтобы подумать.
- Он был не в том состоянии, чтоб взяться за такую задачу. Алмаз разлетелся вдребезги при первом же надрезе. После такого дороги назад уже не было. Моя мать оставила его и вернулась в свою семью, забрав с собой и меня. С той поры он исчез из моей жизни. Я работал аудитором в компании, выполняющей работы по серебру, в Бирмингеме, когда в прошлом году прочитал сообщение о его смерти. Его называли Человек-единорог. – С губ молодого человека сорвался безрадостный смех. – Он даже умереть не мог достойным образом.
Последовало долгое молчание, нарушаемое лишь звуками судорожного дыхания Финсбери. Какими бы недостатками не был наделен старый огранщик, я чувствовал, что он был вновь восстановлен в своих отцовских правах. Старая любовь живет долго, а сыновняя любовь, возможно, еще сможет раздуть пламя преданности даже после стольких лет разъединения.
-В полицейском отчете говорится, что он был убит китом, - заметил я.
Финсбери фыркнул.
- И это столь же правдоподобно, как и то, что он был убит единорогом, не правда ли? Коронером был некто по имени Темплтон, ему было не менее девяноста лет, и он был глух, как пробка. Я уверен, что он постоянно дремал. Это было издевательство, мистер Холмс. Он убит рогом нарвала, следовательно, это сделал нарвал – таков был его вердикт. Если вы спросите, что я думаю об этом, то я скажу вам, что он хотел покончить с этим как можно быстрее и вернуться домой к своему чаю и мягким шлепанцам. Разве это правосудие? Мой отец был убит.
- Я склонен к тому, чтобы согласиться с вами. И по этой причине вы отказались от своей работы в Бирмингеме и вернулись в столицу. Но почему сюда, в Тэнкервилльский клуб?
Он бросил прогоревший окурок и с мрачной решимостью затушил его каблуком.
- Во время своих изысканий я встретил еще одного молодого человека, Майкла Хардинга. Муж его сестры был убит при похожих таинственных обстоятельствах в Мейда Вейле.
Я подумал о поведении Финсбери накануне днем, когда я встретил его в первый раз. Он был мрачен и молчалив, и как только его товарищи начали на все лады склонять Хардинга, он тут же ушел. Тогда я решил, что ему есть, что скрывать, но я взял неверный курс, предположив, что он имеет какое-то отношение к убийству. Но я и представить себе не мог, что эти двое были друзьями.
- Да, насколько я понимаю, речь идет о деле Джона Соммерса, жертвы «призрака».
Вытаращив глаза, Финсбери окинул меня настороженным взглядом, в котором сквозило подлинное благоговение.
- Вам, кажется, уже почти все известно. В таком случае, не вдаваясь в излишние подробности, я скажу вам, что Майкл, то есть, Хардинг был убежден, что здесь был какой-то обман. Он сказал, что его шурин много раз упоминал, что нашел прибыльный источник дохода. Легкий заработок, сказал он Хардингу, а он был впавшим в бедность музыкантом, пристрастившимся к выпивке. Хардинг подозревал, что Соммерса убили именно из-за этих денег. Он предложил вместе добиться того, чтоб убийцу настигла заслуженная кара.
- Как он узнал, что эти убийства связаны между собой?
- По той манере, в которой они были совершены. Он, кажется, самым внимательным образом изучал все газеты на тот случай, если убийца в очередной раз нанесет свой удар. Майкл сказал, что слишком уж много совпадений и скорее всего все это дело рук одного и того же человека.
- Вы поверили ему?
- Нужно было выбрать одну из двух теорий – либо эту, либо ту, с китом-убийцей. Я знал, какую предпочесть.
- И вот вы оба оказались здесь. Почему же вы выбрали Тэнкервилльский клуб?
Бедняга нервно сглотнул.
- Потому что отец оставил мне записку.
Вот это открытие. Другие проторили для меня эту тропу и оставили мне путеводную нить. Из могилы, с помощью своего союзника Хардинг ближе, чем когда либо, подвел меня к раскрытию личности человека, стоявшего за этими таинственными убийствами, которые унесли жизни его шурина, Питера Фэншоу и его самого.
- Эта записка… Что в ней говорится?
- Она была спрятана под половицей в его комнате, в Саутворке. Мистер Холмс, там царил настоящий кавардак. Было впечатление, что кто-то там что-то искал. Соседи сказали, что ничего необычного в такой краже со взломом нет, ибо хозяин дома отказывался поставить на двери хорошие засовы. Я заглянул под пол, потому что отец всегда говорил мне, что это последнее место, которое обыскивают грабители. Я нашел жестянку, в которой было несколько банкнот и клочок бумаги, на котором было что-то вроде расписки о полученных суммах. Последние месяцы каждые четыре недели ему выплачивал пять фунтов некто, записанный как «Тэнк. Кл». – Финсбери нервно улыбнулся. – Хардинг был умный малый. Он сказал мне, что это кто-то из Тэнкервилльского клуба.
-Логично. Значит, ваш следующий шаг был наняться сюда на службу.
Финсбери мрачно кивнул.
- На это ушло некоторое время. Оказалось, что местный персонал склонен оставаться на своих местах на более длительный срок, чем это можно было ожидать, учитывая специфичность их работы.
- Это само по себе наводит на определенные размышления, - заметил я. – Из тех, кто работает здесь довольно долго – Уорбойс, Фрейзер, Кэмпбелл и Джефрис?
- Только не Джефрис. Он пришел в клуб за несколько месяцев до нас. Его предшественник покончил с собой. Его нашли повешенным в одной из конюшен. – Финсбери увидел выражение моего лица и быстро уточнил. – Судя по всему, у него были финансовые трудности. Он должен был почти двести фунтов людям, которые не любят долго ждать возврата долгов. Ситуация, весьма похожая на ту, что произошла и с вами, если то, что вы сказали, было правдой, - неуверенно добавил он.
По моим губам скользнула улыбка.
- Не совсем. Вы уверены в том, что этот несчастный наложил на себя руки?
Финсбери пожал плечами.
- Мы особо не размышляли на этот счет. Говорят, что кредиторы слишком давили на него. Вот почему мистер Фрейзер отреагировал столь резко на ваши слова о карточных долгах. В ту ночь, когда он умер, его избила банда хулиганов. Видимо, для него это оказалось слишком.
- Это определенно лишь один из вариантов развития событий, - сказал я, обдумывая все, что могло за этим стоять. – Но наверняка эти кредиторы хотели лишь вернуть свои деньги. А от трупа много не получишь. И вот, что интересно…
- Что?
- Уж не был ли этот несчастный еще одной жертвой Тэнкервилльского клуба. Но пока у нас нет существенных доказательств, это не более, чем догадка. Давайте придерживаться того, что нам известно. Значит, вы с Хардингом получили здесь работу. Как это вышло, что одновременно здесь появилось сразу несколько вакансий?
- Насколько я понимаю, изначально эти места были предназначены для близнецов Сэлсбери, но… ну, вы же их видели. Не скажешь, что у них презентабельный вид. – Его бледные щеки тронул слабый румянец. – Я сменил свое имя на Финсбери, чтобы никому не пришло в голову связать мое появление здесь с гибелью моего отца. А потом Хардинг предпринял кое-какие действия, чтобы мы смогли получить два этих места.
Я вопросительно поднял брови. Финсбери бросил на меня взгляд и продолжил.
- Он подкупил привратника, мистера Баллена, чтобы тот удалил из списка имена других кандидатов. Это сработало. Это было почти два месяца назад. Сначала мы мало продвинулись вперед, вернее, следует сказать, что мне ничего не удавалось выяснить. Я был слишком осторожен. Как и отцу, мне не хватало смелости.
- Но Хардинг что-то открыл?
Он вновь коротко кивнул, с явной неохотой.
- На прошлой неделе что-то его весьма взволновало. Сказал, что знает, почему были убиты наши близкие. Я попросил его рассказать. Он отказался. Сказал, что должен еще убедиться. А когда это случилось, они его убили.
Я почувствовал, как у меня по спине поползли мурашки. Финсбери говорил об убийцах Хардинга во множественном числе. Я пришел к верному заключению, что тут был замешан не один человек, но как об этом узнал Финсбери, если Хардинг не посвящал его в то, что ему было известно?
Когда я спросил его об этом, он судорожно вздохнул и опустил голову.
- Мистер Холмс, мне это известно потому, что я слышал, как он умирал.
Признаюсь, что от этого признания меня, до сей минуты продрогшего, так и обдало жаром. Отвращение, точно какой-то червь-паразит, проникло в самые глубины моего существа, и все инстинкты во мне взбунтовались против такого вопиющего открытия. Меня прямо таки замутило от его слов, но я должен был слушать дальше.
- Что произошло? – спросил я.
Финсбери горестно застонал.
- Что произошло? – спросил я еще требовательнее, схватив его за плечо и тряся его безвольную фигуру. – Скажите мне!
- Было уже поздно, - заканючил он. – У него было ночное дежурство. Я спустился вниз, чтобы вновь спросить, что ему известно. Я услышал… господи помилуй, я услышал его крики. Я услышал, как они убивали его.
Задать следующий вопрос оказалось неимоверно трудно.
- Что же вы предприняли?
- Ничего. Я побежал в свою комнату и укрылся там. И что я мог против них?
Эмоции редко берут надо мной верх. Я прикладывал все усилия, чтобы они никоим образом не проявлялись и не оказывали влияния на меня, как сыщика, который должен быть исключительно хладнокровным. Но его слова вызвали у меня такое отвращение, что все свои силы я употребил на то, чтобы сдержаться.
- Их имена, Финсбери? – Я снова начал трясти его за плечи. – Кто его убил?
- Я не знаю! – воскликнул он. – И не хочу знать. Я хочу отсюда убраться.
- Тогда почему вы еще этого не сделали?
- Потому что я боюсь. Они здесь следят за вами, мистер Холмс, они следят за всем, что вы делаете. Если бы я сбежал той ночью, то они бы поняли, что я был с ним заодно. Даже сейчас я не могу отсюда уйти, не возбудив в них подозрений.
Я вспомнил об отметинах на теле убитого и о том, как находясь в мрачных стенах морга, я был уверен в том, что перед смертью Хардинга пытали. Если они выпытывали у него все, что было ему известно, то теперь весь вопрос в том, что именно он им рассказал. Подвергнутый ужасным пыткам, даже самый смелый человек может сломаться и выдать свои тайны. Если Хардинг рассказал им о своем сообщнике, жизнь Финсбери в опасности.
Однако, вот же он, рыдающий, сломленный, но пока еще ему ничто не угрожает. То, что на его жизнь никто не покушался, подтверждало мою уверенность в том, что никто и не подозревал о его существовании. Либо убийцы ждут подходящего момента, выжидая, чтобы прошло немного времени, прежде, чем под крышей Тэнкервилльского клуба произойдет еще одно убийство. Будучи достаточно дерзкими, они могли бы нанести удар и сейчас, зная, что полицейское расследование подошло к концу. И каким бы жалким трусом он не был, я опасался за него.
- Вы не можете здесь оставаться, - сказал я.
- Неужели вы не понимаете? – всхлипнул он. – Я не могу. Нет такого места, куда бы я мог от них скрыться. Вы же видели, что они из себя представляют. То, что произошло с вашей рукой просто пустяк, по сравнению с тем, на что они способны.
Я бы не сказал, что это пустяк, но сейчас было не до споров.
- Здесь творятся ужасные деяния, из тех, что свершаются лишь во мраке ночи, - продолжал Финсбери. – Они сами устанавливают для себя законы и никого не боятся. И если только они узнают, кто я и что вам сказал, они убьют меня, так же, как убили Хардинга и моего отца.
- Но вы мне ничего не сказали, - парировал я. – Вы ничего не видели, ни в чем не признаетесь и вы оставили своего друга умирать в руках убийц. Вы прекрасный образец для подражания, Финсбери.
- Я знаю, кто я, - сказал он. – Я трус, как отец. Я не лучше его.
- Нет, вы другой. Вы можете пойти в полицию и сказать им, что вам известно. Вы можете помочь мне отдать этих убийц в руки закона, и пусть правосудие возьмет это дело в свои руки.
Он согнулся в две погибели, рыдая и качая головой. Я опустился на колени рядом с ним и заставил поднять на меня взгляд.
- Если вы останетесь, они могут узнать, кто вы такой, если уже не знают.
- Боже всевышний, - прошептал он. – Я не думал…
- Пока полиция была здесь, они ничего не могли против вас предпринять, даже если и собирались. Вы говорите, что боитесь теперь бежать? Если вы дадите им ускользнуть, Финсбери, однажды они найдут вас, в этом вы можете быть уверены. Помогите мне сейчас и мы покончим с этим.
Он бросил на меня неуверенный взгляд, на его залитом слезами лице были видны следы внутренней борьбы.
- Как? – спросил он, наконец.
- У меня есть связь со Скотланд Ярдом. – Я дал ему адрес Лестрейда. – Идите к инспектору этим же вечером, поле того, окончится ваше дежурство. Скажите ему все, что сказали мне, и он может вам помочь. Скажите ему, что это я послал вас.
Финсбери пораженно смотрел на меня сквозь слезы.
- Но кто вы?
- Меня зовут Шерлок Холмс. Я частный детектив-консультант.
- Да, но…
Подняв руку, я принудил его замолчать. Я был уверен, что слышал скрип половиц за дверью. Быстро пройдя через комнату и выглянув за дверь, я обнаружил, что на площадке никого не было. Ни единого звука удаляющихся шагов, ни единой тени на желтоватых стенах. Я был уверен, что мне это не почудилось, хотя полностью доверяя собственным глазам, я готов был поверить, что это могло быть просто поскрипывание пола в старом, просевшем здании.
- Пойдете? – спросил я, возвращаясь к Финсбери.
Он с безжизненным видом кивнул.
- Если вы настаиваете.
- Настаиваю. Если то, что вы говорите, правда, вы будете в большей безопасности вне этого дома.
- А вы?
Это был справедливый вопрос. Финсбери сообщил мне достаточно для того, чтобы начать собирать в единое целое различные нити этого дела. С одной стороны, у меня был убитый огранщик алмазов. С другой – некий скандал за игорным столом. Да еще похищенные алмазы, убитые музыканты и садист, вполне способный на злодейское убийство несчастного Майкла Хардинга. Похоже, что мне еще недоставало некоторых деталей, чтобы найти общую связь между всеми этими нитями, дабы раскрыть эту тайну.
- Я должен остаться, - сказал я. – Все еще далеко не ясно.
Финсбери встал и протянул мне руку.
- Тогда да поможет вам Бог, мистер Холмс, ибо я не могу.
- Смелее, мистер Финсбери. Мы положим этому конец.
Появившаяся на его губах улыбка не тронула его покрасневших глаз. Вместо этого я увидел там едва заметный блеск доверия. Ради него же самого я надеялся, что поступаю правильно, отправляя его к Лестрейду. В случае неудачи, еще был Грегсон, но я не доверял ему. Он вполне мог прибыть с шумным отрядом полицейских и от этой шумихи все крысы разбегутся по норам. Я сказал себе, что у Лестрейда достанет ума, чтобы позволить мне продолжать действовать согласно собственному плану. У меня было два дня; я надеялся, что этого будет достаточно.
А пока мои обязанности и мое расследование шли рука об руку в параллельных направлениях. Я быстро оделся, затащил Тоби в его возвышенное убежище и поспешил вниз. Был вечер пятницы, и некоторые из членов клуба уже устраивались за карточными столами. Среди них заметно выделялось мрачное лицо майора Хэндимэна. Естественно, я направился в его сторону.
За тем столом сидело четверо. Хэндимэн развалился на стуле, вытянув одну ногу вперед, как ловушку для неосторожных, проходящих мимо него; на его лице была написано спокойствие человека, уверенного в своих силах и надеющегося извлечь из этого выгоду. Напротив него сидел тот джентльмен, что завтракал с Мораном, майор Стенхоуп, худощавый мужчина с гладко выбритым лицом и мягкими манерами, которые, как мне подумалось, плохо вязались с его решительным подбородком. С ними за столом были еще два человека, которых я не узнал, хотя судя по их поведению, они явно не принадлежали к лицам воинского звания. И хоть внешне они выглядели довольно респектабельно, однако, у меня на их счет были сомнения. Не подходящие для клуба, как сказал бы о них мой брат, и не только потому, что они не обладали необходимыми для этого качествами.
Вспомнив о том, что сказал мне майор Прендергаст о полосах карточного везения Хэндимэна, когда он играл не с членами клуба, я попытался повнимательнее, насколько это было в моих силах, понаблюдать за происходящим за этим столом. И я увидел, что майор эффектно проигрывал, спустив почти все выигранные деньги. Не имея уже достаточно средств, чтобы покрыть долг, он вытащил из пальто небольшой кошелек и швырнул его на стол. К счастью, я стоял довольно близко и услышал, что, судя по звуку, в нем были далеко не монеты.
- Вот, - вальяжным тоном произнес Хэндимэн. – Этого будет достаточно.
Его оппонент, темноглазый мужчина с капризно поджатыми губами, взял кошелек и взвесил его на руке.
- Пересчитывать нужно?
- Разве вы не доверяете мне , Тэйлор?
- В той же мере, в коей и вы доверяете мне. Однако… - Джентльмен положил кошелек обратно и усмехнулся. – Говорят, среди воров есть честь, Хэндимэн.
С этими словами они раскрыли свои карты. Майор перенес свое поражение лучше, чем я ожидал, он лишь пожал плечами. Он даже не протестовал, когда Тейлор забрал свой выигрыш и, извинившись, сказал, что ему пора уходить. При отсутствии одного из игроков, игра временно прервалась, пока, как всегда вовремя, в комнату не зашел Моран, и его тут же пригласили присоединиться к игре.
После этого к Хэндимэну вновь вернулась удача. К тому времени, когда меня позвали услужить нескольким членам клуба, расположившимся в библиотеке, он выиграл у другого гостя клуба не менее трех сотен фунтов. Но вся штука в том, что и Моран и Стенхоуп выиграли у него не меньше. Либо этому малому патологически не везло, либо эти трое были в заговоре с целью вытянуть из него деньги. Если бы не случай с Прендергастом, то я счел бы такую идею необоснованной. Что бы ни происходило за этим столом, они были определенно искусными игроками, и сколько бы я не старался, я не видел никаких признаков, говорящих о том, что игра ведется нечестная.
Досадно, но то, что меня отзывали в библиотеку, говорило о том, что я не смогу продолжать свои наблюдения. В библиотеке генерал средних лет с густыми бакенбардами и грубовато-добродушными манерами беседовал с джентльменом помоложе, лицо которого было скрыто за высокой спинкой его кресла. Генерал заказал виски и бренди с содовой для своего друга, которые я им и принес.
- Виски для вас, генерал, - сказал я, ставя стакан на низкий столик. – А для вас, сэр, бренди с…
Слова застряли у меня в горле, когда я впервые взглянул в лицо его гостя. Его водянисто-серые глаза посмотрели на меня в ответ, вызвав настоящий шок, ибо передо мной были знакомые, хоть и выражавшие ужас, черты моего старшего брата , Майкрофта.


***

Часть главы переводилась весьма судорожно, как я уже сказала. и в то же время что-то есть в том, когда переводишь вот так, чуть ли не целую главу сразу, а не кусками. Оно совсем по-другому идет, пробуждается что-то вдохновенное и тебя буквально несет. Возможно, есть несколько неловких кусков, которые все же оставила как есть в целях сохранения структуры предложения, задуманного автором.

Ну вот не знаю, нужно ли что говорить. Все, и в само деле, довольно красноречиво. И понятно очень рвусь переводить дальше. Кстати вот этот перевод помог сегодня не рассыпаться на куски во время очередной жизненной неприятности. И снова спасибо мистеру Холмсу, который очень тут такой настоящий.
Если вспомнить наши последние разговоры на тему, он тут как раз и судья, и защитник.

Надеюсь, что следующая глава переведется очень быстро. Она, как вы понимаете, обещает быть интересной

@темы: Шерлок Холмс, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde, фанфик, перевод

03:16 

Тайна Тэнкервилльского леопарда Глава 9

natali70
Глава 9

Должен признаться, что когда Грегсон назвал меня моим настоящим именем, я почувствовал некоторую тревогу. Очевидно, ему было известно, кто я такой, но судя по его вопросу, он вместе с тем, не был уверен, с какой целью я здесь находился. Я решил, что должно быть меня сейчас расспросят об этом и постараются выведать все мои секреты. И я также четко решил для себя, что он не узнает от меня ничего, что позволит ему опередить в ходе расследования меня или Лестрейда.
А сейчас этот человек улыбался, как кот, готовый броситься на загнанную в угол мышь. Он был слишком самоуверен для того, кто надеялся получить какую-нибудь информацию. Возможно, он всегда так держал себя с разными злодеями; но даже, если и так, на меня это нисколько не подействовало. Я сел на стул напротив констебля с мясистым лицом и тусклым взглядом, единственного, кто еще присутствовал в комнате, и стал ждать, когда начнется битва умов.
- Значит, вы не отрицаете, что это ваше имя? – сказал Грегсон почти учтиво, словно мы были старыми друзьями, обсуждающими мировые проблемы за чашкой чая с пирогом.
- Я не отрицаю ничего из того, что является правдой, - ответил я.
- И тем не менее ваши коллеги , кажется, считают, что вы некто по имени Генри Холмс. Не могли бы вы объяснить, в чем тут дело, сэр?
На меня были направлены взгляды двух этих человек, достаточно пристальные, чтобы я почувствовал себя не в своей тарелке. Я невольно принял защитную позу, скрестив руки на груди. Грегсон улыбнулся еще шире, когда заметил мою реакцию на его вопрос, и я понял, что был безнадежно скомпрометирован.
- Хотите, скажу, что я думаю? – спокойно сказал он.
- Должен сказать, что это было бы довольно занимательно.
Блеск в его глазах приуменьшился.
- А я скажу, что было бы еще занимательнее, если б я арестовал вас. Что вы на это скажете?
- По какому же обвинению?
- О, уверен, что я что-нибудь придумаю. Кража женского белья с бельевой веревки. Как вам это, мистер Холмс?
Честно говоря, это звучало совершенно отвратительно. Я готов был поверить, что инспектор не шутит. Если он арестовал Уорбойса из-за какой-нибудь, я уверен, незначительной улики, то там где дело касается меня, у него, наверняка, не возникнет проблем с тем, чтоб такое обвинение выглядело вполне вероятным. Не имеет значение, правда ли это, ибо газеты поднимут настоящую шумиху и не станут утруждать себя опровержением и извинениями, после того, как я буду оправдан. Что тогда станет с моей нечастной практикой? И , представить только, что скажет на это мой брат?!
- Прошу вас, инспектор, просветите меня на этот счет, - сказал я сдержанно. – Откуда вы узнали мое имя?
- Ну, что ж, - сказал он, монотонно произнося слова, точно корова, жующая свою жвачку. – Просто я такой человек, который все замечает. Не правда ли, констебль Фаулер?
- Да , сэр. Вы все замечаете.
Ответ был вялым, лишенным каких бы то ни было эмоций. И застывшее выражение лица констебля со слегка отвисшей челюстью, на которое я обратил внимание, как только вошел, ничуть не изменилось. Либо он был самый равнодушный человек, какого я когда-либо встречал , либо он довел до совершенства искусство высокомерного отношения к ничего не подозревающему начальству. Я склонялся к последнему, хотя в его глазах не мелькало ни единой искры, которая позволила бы предположить, что за этой вялой наружностью скрывается острый ум. Возможно, он видел и слышал слишком много, чтобы теперь не испытывать скуки. Если это так, то я ему сочувствую. Имея столь неотесанного начальника, как Грегсон, я очень быстро был бы вымотан.
- И я приметил кое-что относительно вас, мистер Холмс, - продолжал Грегсон. – Ваше имя.
Если он пытался произвести на меня впечатление своей проницательностью, то потерпел полное фиаско, ибо мне его слова ровным счетом ничего не говорили.
- Мое имя? – спросил я. – И что же оно сказало вам?
- Оно сказало, что не стоит доверять совпадениям, особенно там, где дело касается этого недотепы Лестрейда. А-а, я вижу, вы его знаете.
Это была уловка, явная попытка подловить меня, ибо я прекрасно сознавал, что ни мои движения, ни выражение лица ни чуть меня не выдали.
- И какой же вы из этого делаете вывод? - спросил я.
Он потер рукой подбородок.
- А такой, что никто у нас, в Ярде, не мог понять, как такому непроходимому идиоту, как Лестрейд, удалось раскрыть это дело об убийствах в мюзик-холле. И тут один из констеблей, задействованных в этом деле, сказал, что в Хокстонском Ипподроме был один молодой человек, который мог бы много чего рассказать, и они даже некоторое время думали, что это именно он стоит за всем этим. Я заглянул в бумаги по делу, и угадайте, чье имя я там нашел?
- Мое, - сказал я, сожалея, что не подумал в тот раз о том, чтобы воспользоваться псевдонимом.
- Совершенно верно. Как я и сказал, мистер Холмс, я все подмечаю. Поэтому, когда я пришел сюда и узнал, что не успел еще остыть труп погибшего, как на его место заступил еще один мистер Холмс, то подумал, что это очень подозрительно. Ведь я так и сказал, констебль?
- Да, сэр. Вы сказали, это подозрительно.
Я взглянул на констебля. Выражение его лица было столь же лишено эмоций, как и прежде, и несмотря на это, я увидел, как он подмигнул. Это, вкупе с изобилием информации, находящейся в распоряжении Грегсона, породило во мне неведомое прежде чувство тревоги, которое положительно действовало мне на нервы. Говоря о своем сопернике, Лестрейд как-то упустил из виду, что инспектор отнюдь не лишен ума. Делая наблюдения, он логическим путем вывел то, что между нами есть какая-то связь, и это могло сделать мою жизнь крайне некомфортной , а мое положение здесь – весьма шатким.
- Итак, - продолжал Грегсон, - у меня появились подозрения. И вот теперь, когда вы вошли сюда и идеально подошли под описание того другого парня, я решил рискнуть. И оказался прав, верно, констебль?
- Да, сэр.
Грегсон наклонился ко мне через стол.
- И теперь я говорю вам, что вы работаете для Лестрейда. Я прав?
Я фыркнул и решил, что не дам себя запугать. Лестред, несмотря на все свои недостатки, позаботился о том, чтобы мне не пришлось лгать.
- Да, вообще-то, нет, инспектор.
Грегсон прищурился.
- Что?
- Я получил гонорар от одного своего клиента за то, что займусь изучением некоторых его дел, касающихся Тэнкервилльского клуба.
-Понятно. – Грегсон откашлялся. – Имя этого джентльмена?
- Я не могу сказать. Для меня немыслимо предать доверие клиента.
- О, вы говорите, немыслимо? Прежде нам не приходилось слышать такое слово, не правда ли, констебль?
- Нет, сэр. Не приходилось.
- А насколько для вас будет немыслимо, если я на длительный срок упрячу вас за решетку, мистер Холмс, за отказ сотрудничать с официальными представителями власти?
Я молчал. Грегсон, поджав губы, сел обратно на стул.
- Знаете, наш главный суперинтендант – забавный человек. Верно, констебль?
- Да, сэр. Просто умрешь от смеха.
Грегсон озадаченно посмотрел на него.
- Нет, я имел в виду, что иногда ему в голову приходят странные мысли. Знаете ли, мистер Холмс, не нравятся ему все эти любители. Не любит, когда они вмешиваются в расследования. Он говорит, что если они хотят изображать из себя полицейских, то почему бы им не наняться к нам на работу и не узнать как это все происходит на деле, вместо того, чтобы заниматься этим чисто любительски? Ведь вы именно этим занимаетесь, мистер Холмс? Вы сыщик-любитель?
Я бы поспорил с таким утверждением, но все относительно. Я расследовал всего несколько дел и был мало известен. Для постороннего человека я, возможно, в самом деле, кажусь любителем, хотя я бы все же предпочел назваться начинающим детективом-консультантом.
- Я пытаюсь пролить свет на те загадки, что озадачивают и сбивают с толку обычного человека, - ответил я.
Грегсон нахмурился.
- Что вы имеете в виду?
Я вздохнул и задался вопросом , не умышленно ли этот человек прикидывается столь тупым. Если все мои столкновения с полицией будут проходить в таком ключе, то чувствую, что потрачу на разъяснения не один час.
- Люди приходят ко мне со своими загадками, и я пытаюсь помочь им разобраться в этих проблемах.
- Кому вы помогали на Хокстонском Ипподроме?
- Одному своему приятелю, Горацию Мерривейлу.
- Надеюсь, он сможет это подтвердить?
- Сомневаюсь. Думаю, его нет сейчас в стране. Он поет.
- А, комические куплеты или что-то в этом духе?
- Нет, он поет в опере. У него глубокий бас.
- Значит, вы работали там не для Лестрейда?
- Нет, инспектор. Наши пути пересеклись совершенно случайно.
- Какое совпадение, что это вновь произошло и теперь.
Я выдержал его пристальный взгляд.
- Да, - согласился я. – Но не более, чем и в тот раз.
Он пожал плечами.
- Ну, я простой человек. Не правда ли, констебль?
- Да, сэр. Очень простой.
- И мне не нравятся совпадения. Все происходит не само по себе, за всеми событиями стоят люди. И когда все происходит не так, как было запланировано, то говорят, что это совпадение.
Я ничего не сказал, придерживаясь того взгляда, что мудрее помалкивать и считаться дураком, чем спорить с другим дураком и тем самым доказать, что это мнение вполне оправдано.
- И , исходя из этого, я побеседовал со старым Ффэрли-Финчем, главой этого балагана, и знаете, что он сказал? Скажите ему, констебль.
- Он сказал, что в прошлом году была прекрасная охота на рябчиков.
Грегсон нетерпеливо махнул рукой.
- Нет, нет, констебль, о мистере Холмсе.
Констебль Фаулер вытащил записную книжку и некоторое время листал ее прежде, чем нашел нужное место.
- Он сказал, что инспектор Лестрейд велел ему взять мистера Холмса в качестве прислужника, чтобы поспособствовать ему в расследовании смерти Майкла Хардинга.
На лице инспектора вновь появилась хищная улыбка.
- Не повторите ли вы ранее сказанное вами, мистер Холмс?
Хорошо лгать – это тоже искусство. Вообще, чем больше придерживаться правды, тем достовернее получается. И вам не понадобится держать в памяти на будущее сфабрикованную вами версию, что может повлечь за собой проблемы, если у вас плохая память или голова занята чем-то другим.
В моем случае, отрицать что-то было трудно, поскольку Грегсон уже был в курсе. И у меня создалось впечатление, что его конечной целью было превзойти его соперника в Скотланд Ярде, воспользовавшись этой информацией. Я решил прощупать почву.
- Что вы хотите, инспектор? – спросил я.
-Содействия. Я предполагаю стать Главным инспектором еще до того, как мне исполнится сорок.
- Похвальные амбиции. Но какое отношение это имеет ко мне?
Инспектор вытащил из кармана внушительных размеров носовой платок и громко в него высморкался.
- Вот, как я это вижу, - сказал он, тщательно вытирая каждую ноздрю по очереди. – Мне видятся два варианта. Я докладываю Главному Суперинтенданту, что Лестрейд приписывает себе чужие заслуги по расследованию преступления, которое он не мог раскрыть целую вечность, и его вышвыривают из полиции. Отделение полиции в Ратленде будет избавлено от присутствия в их рядах такого невежественного болвана, как он, а вы получите заслуженное признание.
- Вы слишком добры, - кратко сказал я.
- Нет худа без добра, мистер Холмс. С другой стороны… - он сделал паузу, и я увидел, что в его задумчивом взгляде вновь промелькнула уверенность, - я могу ничего не сказать о вашем тандеме. Лестрейд уедет в Ратленд, а мы придем к пониманию. Я не настолько горд, чтобы порой не принимать небольшую неофициальную помощь. Ну, так что, мистер Холмс, какой вариант вы предпочтете?
Выбора , и правда, не было. Публичное признание это, конечно, не плохо, но не за счет усердно работающего семейного человека, у которого вот-вот родится еще один ребенок. Что же касается заключения союза с Грегсоном, то эта идея мало меня привлекала. Интересно, знал ли Лестрейд, насколько беспощаден этот человек. С меча, которым он нанес удар своему сопернику, все еще стекала кровь, а он уже думал, как лучше воспользоваться преимуществами своего положения. И он имел наглость теперь говорить, что решение за мной.
Это было, как если бы он хотел разыграть эту партию, а я должен был всего лишь помочь ему. К воскресенью мы будем знать, кто победитель, а кто побежденный. Если выиграем мы, Лестрейд поступит с ним по своему усмотрению. Если же мы потерпим поражение, то у инспектора, по крайней мере, будет работа, и его семье не придется голодать.
- Думаю, я предпочту второй вариант, - сказал я, наконец.
- Вы не пожалеете об этом, мистер Холмс. Право же, меня восхищает преданность. Но есть разница между преданностью и глупостью. Вы подтвердили то мнение, что сложилось у меня на ваш счет, вы умный молодой человек, который знает, когда нужно поддержать фаворита.
Я заскрипел зубами, услышав этот покровительственный тон, и изо всех сил старался не показать то, что чувствую.
- Не сомневаюсь, что вы захотите остаться здесь на службе в интересах вашего «клиента», - продолжал инспектор.
Я кивнул.
- Можете оставаться, я не возражаю. Я даже замолвлю за вас словечко перед старым Ффэрли-Финчем. Можете считать это любезностью.
Мне никогда не нравилось, когда кто-нибудь делает мне любезность. Главная проблема здесь заключается в том, что никогда не знаешь, когда тебя попросят вернуть этот долг. А исходя из образа действий Грегсона, я заключил, что его доброе отношение может в будущем обойтись мне очень дорого.
- Что ж, полагаю, наши дела здесь окончены, - сказал он, вставая. – Пойдемте, констебль, нам еще нужно допросить подозреваемого в участке, прежде чем отправляться по домам.
- Этот подозреваемый – мистер Уорбойс? - спросил я. – Почему вы арестовали его по обвинению в убийстве, инспектор?
- Потому что он совершил его, мистер Холмс. Похоже, он задумал что-то недоброе и об этом узнал Хардинг. В день своей смерти он разговаривал с Уорбойсом. Он сказал ему, чтобы он перестал и взялся за ум, не то он сообщит в Комитет клуба.
- Уорбойс признался, что убил Хардинга?
Грегсон покачал головой.
- Отрицал, прямо из кожи вон лез, но они все так делают. Он ни на минуту не смог одурачить меня. У меня, знаете ли, нюх на этих смутьянов, и когда Главный сказал, что я должен быстро произвести арест, я так и сделал. Он виновен; это ясно, как день. Он покупал мясо из-под прилавка.
Я кивнул. Благодаря Тоби, мне не приходилось смущаться из-за своего неведения, стоя сейчас перед инспектором.
- Собственно говоря, лошадиное мясо, которое он выдавал за баранину.
Лицо Грегсона побелело.
- Вы говорите, лошадиное? Он сказал только, что он покупал дешевое мясо.
- Без сомнения, очень дешевое.
- Ну, это уже что-то. Полагаю, вам не известно, где он его доставал?
- У Дэниэлса, в Сохо. На Слотер Роу.
- Запишите это, констебль, - сказал Грегсон. – Ну, мистер Холмс, вы были честны со мной по поводу этого дела. Я буду рассматривать это, как знак доверия между нами.
- Благодарю вас, инспектор.
- Не торопитесь, молодой человек. Я хочу, чтоб вы дали слово, что ничего из того, о чем мы сегодня говорили, не станет известно Лестрейду.
Вот теперь это было довольно веское замечание. Оно говорило о том, что при всей уверенности Грегсона в том, что он вытеснил из Скотланд Ярда своего соперника, даже в эту минуту он сознавал, что Лестрейд все еще может подкопаться под него. При таких соображениях, было не очень трудно согласиться на эти условия. Я ничего не скажу Лестрейду, не потому, что желал сохранить эти новости в секрете, а потому что в них для него не было ничего существенного. Он предсказывал, что Грегсон срочно произведет арест и так оно и случилось. Никто из нас не обязан информировать инспектора, что он посадил под замок не того человека.
Фактически, в этом умалчивании было наше преимущество. Надеюсь, что увидев, как полиция , найдя предполагаемого виновного, несколько ослабила свой контроль, настоящий преступник расслабится и совершит какую-нибудь ошибку. Все, на что мы могли надеяться, это то, что он сделает это еще до вечера воскресенья.



А пока я столкнулся с проявлением огромного любопытства со стороны своих коллег. Грегсон и констебль ушли, и главным сосредоточением всеобщего интереса стал я; всех интересовало, что было причиной таких длительных расспросов. К счастью, я был избавлен от еще одного допроса весьма своевременным появлением мистера Фрейзера, который вовсе не забыл о том, как поздно я вернулся. Наказанием за мою медлительность, сказал он, будет ночное дежурство.
По сравнению с полировкой целых акров деревянного паркета, перспектива просидеть всю ночь была подлинным облегчением. У меня будет время подумать и будет время узнать о сокрытых пока тайнах Тэнкервилльского клуба. Так даже лучше, у меня будет оправдание для того, чтобы подкрепить себя несколькими часами сна перед тем, как приступить к своим вечерним обязанностям. И я счел, что мне крайне повезло, ибо наказание могло быть гораздо хуже.
И пока главный стюард не передумал, я забрал Тоби, припас кое-что из объедков ему на ужин, и потихоньку улизнул. Наверху, в своей комнате я оставил Тоби заниматься большими костями, а сам устроился на кровати, чтобы внимательно прочитать те материалы, что дал мне Лестрейд про человека, якобы убитого единорогом и выброшенного на побережье Темзы.
Но как я не пытался, очевидная связь между смертью этого человека, Питера Фэншоу, и другими убийствами от меня ускользала. Было написано, что он ремесленник, а под это определение подходило множество профессий, жил он в мансарде над публичным домом в Саутворке, и ему было сорок семь лет. Никакой связи с Тэнкервилльским клубом, и не было никаких оснований предполагать, что его профессия, какой бы она не была, могла свести его с кем-то из его членов. В официальном заключении о его смерти говорилось, что он умер от того, что был проткнут длинным спиралевидным рогом, которым обладает разновидность китов, известных, как нарвал. По крайней мере, это положило конец рассуждениям о мифических существах, бегающих по улицам английской столицы.
Несколько более озадачивало утверждение коронера, что Фэншоу, должно быть, упал в реку и стал жертвой агрессивного кита. Я пытался вспомнить, видел ли когда-нибудь в Темзе такое животное. Нет, никогда не видел. Там редко можно было увидеть и рыбу, а уж появление кита было бы просто потрясающим зрелищем. Это было бы смехотворно, если бы я не читал отчет об обстоятельствах гибели человека.
Самым ценным, что я мог из него извлечь, было то, что Зал трофеев клуба мог похвастать несколькими рогами нарвала, один из которых мог использоваться для совершения этого кровавого деяния. А может быть и нет. Как минимум, можно было сказать, что это смелое предположение. Перед глазами у меня все плыло и они закрывались, поэтому я решил отдохнуть, а позже исследовать, есть ли на стене пустое место, оставшееся от похищенного рога. Теперь же я уступил непреодолимому соблазну сна и вскоре был потерян для мира.
Мне снились констебли, призраки и реки крови, несшие свои потоки вдоль каменных берегов, так что это было настоящие облегчение, когда я проснулся от того, что кто-то настойчиво барабанил в дверь. Солнце давно уже зашло, поэтому в комнате было темно и довольно холодно. Я совершенно окоченел. Только моим ногам было тепло, ибо на них , удобно устроившись, в клубок свернулся Тоби.
Стук повторился, и я попытался отозваться. Мой голос был хриплым, и я и сам с трудом мог его слышать. Я шевельнулся и папка, лежавшая у меня на груди, упала на пол , рассыпавшись каскадом бумаг и газетных вырезок. Когда я наклонился, чтобы поднять их, дверь открылась, и темноту прорезал луч света.
- Мистер Фрейзер послал меня разбудить вас, - произнес чей-то угрюмый голос.
Подняв голову, я увидел, что в дверях стоит необщительный Сэмюэль Финсбери. Я впервые услышал его голос и был удивлен , уловив в нем легкий акцент. Не немецкий, и вроде не французский, скорее датский, так что чутье заставило меня предположить, что родом он откуда-то из Нидерландов.
Однако, у меня не было возможности проверить свою теорию, ибо его взгляд быстро скользнул с меня на разбросанные по полу бумаги. Сверху лежал доклад коронера и именно на нем и задержался его взгляд, глаза этого малого внезапно округлились от изумления. В следующую секунду он издал крик, подобно душе, терзаемой демонами, и в мгновение ока бросился на меня, схватив за лацканы, и начал колотить меня головой об стену.
- Кто вы? – вскричал он. – И что вам известно о смерти моего отца?

@темы: Шерлок Холмс, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde, перевод, фанфик

17:46 

Тайна Тэнкервилльского леопарда Глава 8

natali70
Глава 8

У дверей кафе, под небесами, что сейчас заволокло тревожными тучами, мы расстались – Лестрейд направился в Скотланд Ярд, чтобы собрать там свои вещи в преддверии его отъезда на север, а я – обратно в Тэнкервилльский клуб, чтобы выполнять свою тяжкую работу и распутать паутину убийств и интриг, которая с каждым днем запутывалась все больше и больше. Теперь, когда на горизонте угрожающе маячило понижение инспектора по службе, я более, чем когда-либо осознавал, что ставки в этом деле для нас обоих поднялись на неизмеримую высоту.
Я уже привык иметь дело с официальными служителями закона. Лестрейд был трудолюбивым и довольно терпимым, хотя порой ему столь удручающе не хватало воображения, столь необходимого в моем искусстве. Однако, у него были качества, с которыми можно было работать. Он обладал врожденным инстинктом к выживанию, который я находил весьма похвальным, и умом,достаточным для того чтобы использовать его хотя бы в полсилы.Но мне в любом случае было совсем не по вкусу его смещение с должности. Как гласит пословица, лучше тот дьявол, которого ты знаешь.
Я быстро возвращался по Пикадилли, зная, что уже опаздывал и второй раз за день получу выволочку от мистера Фрейзера. Вместе с трусившим рядом со мной Тоби, мы обогнули здание Королевской Академии и проскользнули в конюшни позади Тэнкервилльского клуба. Я остановился, чтобы отдышаться возле кучи отходов с кухни, и неожиданно поводок выскользнул у меня из рук. Тоби сорвался с места, пригнув голову, махая хвостом и таща за собой поводок, поменяв таким образом их роли.
Твердая, практичная сторона моей натуры приказывала оставить его, говоря, что я не должен рисковать, ведь за столь позднее возвращение мне легко могут отказать от места. Ведь, в конце концов, он был не мой, и меня беспокоили более важные вопросы, нежели судьба безобразного щенка в огромном городе, где пруд пруди бездомных, которые умирают сотнями без приличной еды и теплого очага.
С серого пасмурного неба на землю посыпалась легкая снежная пороша, усеяв мои ресницы тончайшими белыми хлопьями. Я подумал, как в эту ночь Тоби будет бродить по улицам, замерзший, потерянный и одинокий. Я подумал, что к утру он замерзнет насмерть, и будет лежать на земле, мимо него будут идти равнодушные прохожие, пока уборщики не засунут его холодное тельце в свою тележку и не сдадут за несколько жалких пенни на живодерню.
У меня и в самом деле не было выбора. Я махнул рукой на осторожность и побежал следом за ним.
Можете назвать глупостью этот риск столь многим ради столь малого, но я льщу себе мыслью, что ощущал в этом собачьем стремлении к свободе какую-то более глубокую цель. Чем далее я следовал за ним, тем больше понимал, что это не произвольный маршрут, а проложенный кем-то другим накануне вечером, когда таинственный незнакомец принес мистеру Уорбойсу то дешевое мясо. Тоби взял след по запаху от пропитавшейся кровью коричневой оберточной бумаги и шел по нему, пока не вышел туда, откуда он начинался.
И хоть меня и порадовало его желание помочь, но он мог бы выбрать для этого и более подходящее время. И я также предпочел бы иметь дело с более осторожным псом, который не выскочил бы, забывая о собственной безопасности на оживленную Риджент-стрит. Благосклонное провидение, должно быть, взяло его в тот день под свое крыло, ибо, я понятия не имею, каким образом, он невредимым оказался на противоположной стороне улицы.Я с содроганием наблюдал, как его коричнево-белая фигура шныряла меж ног перепуганных лошадей, в последнюю минуту уворачиваясь от надвигающихся на него колес экипажей.
Однако, он все же оказался на противоположной стороне улицы, после чего исчез в закоулках Сохо. Моему собственному продвижению по улице препятствовали тележки торговцев и сердитые кэбмены, которые поносили меня на чем свет стоит, а также моих предков и потомков за то, что я позволил такому сумасшедшему псу бросаться им под колеса. Я извинился и поспешил вперед.
От элегантных витрин магазинов и чистых, подметенных улиц я спустился в более обветшалый мир, где полуразрушенные здания опирались друг о друга, подобно пьяным гулякам. Уберите не ту стену и вся эта масса рухнет. Выстиранное белье, задеревеневшее на морозе , свисало на веревках, протянутых из окон мансарды, за ним приглядывали вульгарного вида женщины, одетые в грубую одежду грязно-серого и коричневого оттенка. Тут и там располагались маленькие таверны, в которых толпились завсегдатаи этих мест; из открытых дверей этих заведений на улицу просачивался одуряющий двойной запах застоявшегося табачного дыма и крепкого эля.
Это было не самое подходящее место для молодого джентльмена. Даже Генри Холмс, как бы жалок он не был, вскоре привлек внимание насквозь пропитанной джином женщины и детей с голодными глазами. И по этим убогим улочкам быстро поползли слухи о том, что в их мирке появился незнакомец; и у его появления могло быть две причины: у него были деньги, которые он намерен был потратить или же, напротив, испытывал проблемы с тем, где их достать. Любая из причин была достаточным основанием для того, чтобы обернуть проволоку вокруг его шеи и вздернуть повыше, чтобы избавить этого болвана от имевшейся у него мелочи.
Я поспешил вперед, дошел до пересечения улицы с Гропер-лэйн и вынужден был остановиться. Тоби нигде не было видно. Я слегка отдышался и начал искать его следы. Снег уже перешел в дождь и любые следы, оставленные псом, тут же смывало. Я потерял его, и вместе с тем не был вполне уверен, что и сам знаю, где теперь нахожусь.
Раздумывая над сложившейся ситуацией, я вдруг понял, что здесь я уже не один. Меня с интересом рассматривали две женщины с изможденными лицами, одетые в полинявшие платья, подол которых был приподнят достаточно высоко для того, чтобы выставить на всеобщее обозрение их лодыжки.
- Ищешь развлечений, милок? – сказала одна из женщин; во рту у нее недоставало переднего зуба, а растрепавшиеся каштановые волосы норовили выбиться из под ее черной фетровой шляпы.
- Нет, - ответил я, все еще не отдышавшись. – Я ищу собаку.
Ее лицо вытянулось.
- Что ж, о вкусах не спорят.
-Мэйбел, он, наверное, имеет в виду этого коричнево-белого ублюдка, который пытался помочиться тебе на ногу, - сказала ее подруга, с раскрасневшимися от мороза щеками и с изможденным от долгих лет лишений лицом. – Мистер, мы видели, как совсем недавно это грязное отродье пробежало здесь. Видимо, бежал к старику Дэниэлсу. Это ваш пес?
- Да. Где находится этот Дэниэлс?
- Вниз по Слотер Роу. Вы его не пропустите. Идите на запах.
- Спасибо, мисс.
Она улыбнулась почти застенчиво.
- Боже, да чтоб мне провалиться, никто еще не называл меня прежде «мисс». Я прямо почувствовала себя богатой благородной леди. Бьюсь об заклад, что вы настоящий жентмен, не то, что те, что приходят сюда.
На этой ноте мне удалось поспешно ретироваться. Я последовал за Тоби вниз по Слотер Роу, и вскоре у меня перехватило горло от зловонного запаха крови и экскрементов и едва не стошнило. Немного впереди были открытые ворота, из которых раздавался собачий лай и чей-то крик.
Я бросился через эти ворота в небольшой двор и там обнаружил Тоби, который вцепился в ногу какого-то человека, который пытался нанести ему смертельный удар огромным ножом мясника. Это грозное орудие опустилось как раз на дугообразно обрезанный кончик хвоста собаки, из которого тут же брызнула кровь. Тоби моментально отскочил в сторону и, скуля, бросился ко мне.
Теперь этот малый с ножом и опасным блеском в глазах повернулся ко мне.
- Этот проклятый пес ваш? – вскричал он, брызгая слюной.
- Да, - признался я.
- В таком случае вам лучше увести его отсюда, пока я не положил конец его проклятому лаю раз и навсегда, - сказал он. – Таким, как вы, нужно запретить держать домашних животных, раз вы не можете уследить за ними.
Взмахнув в нашу сторону ножом, чтоб подчеркнуть сказанное им, этот тип, недовольно ворча, вернулся к своей работе. Теперь, когда угрожавшая нам обоим опасность миновала, у меня появилась возможность внимательнее осмотреть то место, куда привел меня Тоби.
Улице дали верное название. Тоби шел по запаху, который тянулся от Тэнкервилльского клуба до скотобойни (slaughter – убой скота) В небольшом сарае с потолка свисала подвешенная за крюк мясника туша, а несколько мужчин сдирали с животного шкуру. Еще один человек снимал подковы с копыт при помощи плоскогубцев, осторожно откладывая в сторону подковы и гвозди, которые еще можно было использовать.
Булыжники под ногами были влажными и блестящими от крови, так что выпавший снег превратился в красноватую жижу. От кучи требухи на холоде поднимался пар, вонь, исходившая от нее, смешавшись с запахом мочи, превратилась в отвратительные миазмы. Летом это место, должно быть , являлось сосредоточением всех мух на этой территории и подлинным испытанием для соседей; мне удалось мельком увидеть их лица, прижавшиеся к закопченным стеклам окон домов, со всех сторон окружавших этот двор.
Я увидел достаточно. Обмотал носовым платком кровоточащий хвост Тоби и взял его под мышку. Сколь бы высоко я не оценил проявленную им инициативу, он всего лишь подтвердил вывод, к которому я пришел до этого, то, что мистер Уорбойс покупал некачественное мясо прямо со скотобойни, экономя, таким образом, пенни, выделенные на покупку мяса. Несомненно, это был интересный факт, о котором стоило бы рассказать Комитету клуба, но это мало чем могло помочь мне в вопросе, кто убил Майкла Хардинга. Это был весьма слабый мотив для убийства, хотя мне были известны дела, в которых убивали и за меньшее.
Гораздо более волнующей была мысль, пришедшая мне в голову на полпути от Слотер Роу. Теперь я вспомнил, что не заметил на скотобойне никаких следов овец или коров. Вот ответ на мой вопрос, почему у баранины был такой странный вкус. У меня забурлило в животе.
На минуту я остановился, дабы успокоить возмущение в своем желудке, позволив ему отторгнуть накопившийся нечистый воздух, а затем собрался с духом и направился назад в Тэнкервилльский клуб. Ничего удивительного, что Хардинг заявил, что является вегетарианцем. До тех пор, пока не будет точно установлено, что продовольствие поступает в клуб от почтенного мясника, я и сам воздержусь от потребления мяса.
Теперь я опаздывал уже на полчаса. Это было достаточным основанием для главного стюарда, чтоб отказать мне от места и без влияния Лестрейда на Главу Комитета клуба, мне не к кому будет обратиться за помощью, чтобы опротестовать это решение. К своему глубокому огорчению, я чувствовал, что придется пойти на унижение. Принять такое решение было отнюдь не легко, и оно совсем не вязалось с моей гордой натурой, однако, на карту было поставлено слишком многое. Чем раньше я доберусь до сути этого дела, тем скорее смогу отбросить эту ужасную почтительность и перестать пресмыкаться. Оставалось только надеяться, что я буду убедителен в своей притворной искренности.
Но случилось так, что я задержался еще дольше. У меня на пути поднялась какая-то суматоха при участии констебля, пожилого джентльмена и шайки маленьких оборванцев, одного из которых полисмен держал за руку и который изо всех сил старался вырваться. Это было не мое дело и никто не просил меня вмешиваться, но даже я мог заметить, что у самого маленького мальчишки, стоявшего ко мне спиной за пояс был засунут туго набитый кожаный кошелек, который явно ему не принадлежал. Мне не нужно было слышать жалобы говорливого джентльмена на то, что у него украли кошелек, чтобы понять, что здесь произошла кража, и кто ее совершил.
На меня повлияли слова констебля о том, что он арестует мальчишку и предъявит ему обвинение. Мальчик еще не достиг того возраста, когда человек несет ответственность за совершенные преступления, а похоже было, что он проведет за решеткой, как минимум, некоторое время. Бросив на него взгляд, я не мог не подумать, что нормальная еда и пара крепких башмаков принесли бы ему больше пользы, чем общение с закоренелыми преступниками, которые ,скорее всего, научат его своему ремеслу и окончательно вовлекут на путь преступления.
Совесть – серьезная помеха для человека, который старается сохранять дистанцию, как и надлежит профессионалу. И вкупе с умоляющими глазами пса, который, кажется, обладает сверхъестественным умением читать мои самые тайные мысли, она погубила меня. Я становился похожим на Хардинга, доблестного спасителя несчастных из различных безнадежных ситуаций, и самого попавшего в самую безнадежную и ужасную ситуацию, какую только можно представить.
Как бы там ни было, я не мог просто пройти мимо. Я подкрался сзади к этому мальчугану, выхватил у него кошелек и подошел к констеблю.
- Не этот ли кошелек потерял тот джентльмен? – спросил я с самым невинным видом. – Я нашел его вон там, на мостовой.
- Боже мой,- воскликнул он, - это и в самом деле, он. Должно быть, я уронил его, когда вытаскивал свой носовой платок. Констебль, отпустите мальчика. Как видите, все в порядке. Это ужасная ошибка.
Он был достаточно порядочным, чтобы признать свою ошибку, хотя полисмену, кажется, совсем не хотелось отпускать мальчишку. Он, видимо, понимал, что за этим что-то кроется, но так как никто не пострадал, он не мог больше удерживать предполагаемого нарушителя закона.
- Очень хорошо, сэр, - сказал он. – А ты, сынок, ступай себе по добру-по здорову, и чтоб я тебя здесь больше не видел.
- Вам нечво мне пришить, коп, - сказал мальчуган в той манере жителей восточного Лондона, что так ужасно корёжат половину слов. – Я ничё не сделал.
- Значит, ты ничего не сделал, да? – сказал констебль.- Но судя по твоим собственным словам, что-то ты все же сделал.



(Примечание переводчика: Здесь, как мне кажется, полисмен придрался к тому , что мальчик допустил грамматическую ошибку – двойное отрицание. То есть , отрицание отрицания. Я попыталась несколько неуклюже передать это по-русски. А в оригинале вот как это выглядит:
«I ain’t done nuffin’.
-Oh, so you ain’t done nothing, eh? – said the constable. – Then you must have done something, by your own admission.



- Ба, да о чем это он толкует? Я ж только что сказал вам любезный, я не сделал не ничего.
Констебль вздохнул. С этим мальчуганом бесполезно было спорить о тонкостях грамматики.
- Ну, марш отсюда, маленький негодяй и захвати с собой своих приятелей-воришек, - сказал он, отпуская их взмахом руки. Весело смеясь, ватага мальчишек стремглав побежала прочь. – Знаете, сказал он мне, - вы вовсе не оказали им услуги. С этими детьми это просто вопрос времени. Поймите, у них задатки преступников.
-У каждого должен быть свой шанс, констебль, - ответил я.
Он с сомнением поднял бровь.
- Посмотрим. Просто вопрос времени.
С этими словами, он, насвистывая, пошел прочь. Я нырнул в неприметную улочку позади Пикадилли и держал свой путь через лабиринт аллей и конюшен. В нескольких ярдах от заднего входа в Тэнкервилльский клуб у меня возникло сильное впечатление, что за мной кто-то идет. Дважды я оглядывался и каждый раз ничего не видел. В третий раз я заглянул в арку и наткнулся на своих преследователей. Это была стайка из шести сопливых, оборванных мальчишек, усмехающихся мне в ответ; ими руководил мальчуган постарше, тот самый, что был задержан полисменом.
- Да? – сказал я.- Что вам угодно?
Надо отдать ему должное, храбрости мальчишке было не занимать. Он смотрел на меня с таким смелым и дерзким видом, на который у меня самого вряд ли бы хватило духу в его возрасте перед лицом взрослого человека.
- Зачем вы это сделали? – спросил он.
- Сделал что?
- Отдали этому старикашке назад его деньги. Они были нашими. Мы нашли их. Ладно бы, кошелек был у него в кармане, но я его нашел и все, было ничье – стало мое. Вам, господин, это должно быть известно.
- А если бы этот констебль нашел это у вас, молодой человек, вас в мгновение ока потащили бы к мировому судье.
Он усмехнулся.
- Ничего бы из этого не вышло. Я слишком молод.
- Сколько тебе лет?
- Шесть, - не колеблясь, ответил он.
Я усомнился, так ли это. Я бы сказал, что ему лет восемь –девять.
- Когда ты родился?
- Летом.
- Говоря дерзости, ты в суде далеко не уедешь. Теперь ступай домой, все вы, и не создавайте себе проблем.
Мальчуган шаркнул ногой и пнул о стену гнилое яблоко.
- Мы бы пошли , да вот какое дело. Поскольку из-за вас мы остались без денег, я и парни считаем, что вы должны за это заплатить.
- И с какой же стати мне это делать?
Эта ангельская мина сменилась на крайне демоническую.
- Потому что мы видели, как вы выходили из Сохо, где полно этих хорошеньких мамзелей. Ну и что сказала бы об этом ваша жена?
Я едва мог поверить своим ушам. Этот малыш, этот беспризорник, грозил мне шантажом.
- Ничего не скажет, - ответил я. – Я не женат.
- Тогда ваш хозяин, - продолжал мальчишка. – Мистер, он знает, чем вы занимаетесь в свободное от работы время?
Его приятели захихикали, и я заметил, как мальчики помладше со знающим видом подталкивали друг друга локтями.
- Почему вы не в школе?
- Да мы бы там были, только вот сегодня у нашего учителя разболелся живот, и он не пришел.
И вновь у меня зародилось сомнение, что нога этого мальчугана хоть когда-нибудь переступала порог школы. Все свои знания он получал на улице, столь дурно использовался энергичный ум, который , как я полагал, пульсировал в голове этого чумазого плута.
- Твой отец знает, чем ты занимаешься? – спросил я.
- Вряд ли. Он взял и умер прошлой зимой. Наша старая Ма последовала за ним два месяца назад, она и малыш. Ее приятель больше не захотел, чтобы мы жили с ним, поэтому мы живем у моей бабушки. А из-за слабой груди в это время года она нуждается в хорошем питании, поэтому мы не можем вернуться с пустыми руками, ведь так, мистер?
- Мы? – переспросил я, поглядывая на эту разношерстную группу. – Вы что, все живете с ней?
- Да. Младший остался дома, но остальным приходится работать, да, чтобы принести домой хлеба или чего-нибудь еще. Вот это мои братья: Билли, Фредди, Томми, Фрэнки, Берти…
Я поднял руку, требуя тишины. С этой самой минуты я уже больше не запоминал, кто есть кто. На протяжении многих лет, старший брат уходил , а его место занимал следующий. Я неизменно называл вожака этой честной компании по их общей фамилии. Так началось мое длительное сотрудничество с семьей, оказавшееся бесценным для моей работы, а я помогал им удерживаться на стезе добродетели.
- Как тебя зовут? – спросил я.
- Уиггинс, господин. Джо Уиггинс.
- Значит, Уиггинс. А теперь, мастер Уиггинс, что бы ты сказал о достойной оплате за хорошую работу, вместо воровства и вымогательства?
- То есть работать на вас?
- Да. Я частный детектив-консультант.
- И вы ведете расследование? Вот, черт возьми! Я знал, что вы не лакей. Я ведь так и сказал, а, парни?
Мальчишки что – то забормотали в знак согласия.
- Так что мы должны делать?
Я прокручивал в уме мысль о том, чтобы самому последовать за майором Хэндимэном и посмотреть, где он находится, когда его нет в клубе, но так как теперь в моем распоряжении была целая шайка профессионалов, было бы ужасно глупо не использовать их таланты по назначению.
- Есть один человек, который выезжает из этого клуба на большой белой лошади, - сказал я. – Я хочу, чтобы вы последили за ним и сказали мне, куда он ездит. И еще мне, возможно, понадобится, чтобы вы выполняли для меня кое-какие поручения, относили записки и прочее. Вы согласны?
В городе, где царит торговля, за хорошую цену вы сможете получить все, что угодно, даже нанять шайку уличных мальчишек. Мое высокое мнение об умственных способностях этого мальчика подтвердилось, когда он показал себя ловким дельцом.
- Полкроны задатка для меня и моих братьев.
- Это слишком много, - сказал я. – Фартинг.
- Ну, имейте совесть, мистер. Два шиллинга.
- Шиллинг.
- По рукам, - сказал Уиггинс. – Хотите, мы будем слоняться здесь и наблюдать за тем, чем занимаются все эти судомойки? Бьюсь об заклад, что в таком месте, как это , может затеваться какое угодно мошенничество.
Я надеялся, что у него не было какого-то скрытого основания для такого предложения, но оно казалось достаточно логичным. Я ответил согласием и вскоре отдал им деньги, получив в ответ заверение, что они выполнят мою просьбу и будут докладывать о том, что узнают. Как я и сказал, я надеялся, несмотря на хитрые лица этих мальчуганов, которые побежали по аллее, унося свою добычу.
Теперь я уже безнадежно опоздал. Я завел Тоби в пустое стойло, где он сможет остаться до тех пор, пока не будет достаточно безопасно, чтоб я мог забрать его оттуда, и попытался незаметно проскользнуть в кухню. Но, увы, я натолкнулся прямо на выходящего оттуда мистера Фрейзера, который вел под руку рыдающую миссис Уорбойс.
- Итак, вы появились, да? – ворчливо сказал он. – Где вы были?
Я махнул в сторону клуба, давая понять, что усердно трудился в его стенах. Однако, у мистера Фрейзера голова была, очевидно, занята чем-то другим.
- Ладно, но уж раз вы здесь, то тоже можете войти. Они хотят вас видеть.
- Кто?
Он скорчил недовольную мину.
- Полиция. Делом этого погибшего малого, Хардинга, занимается теперь новый инспектор. И это настоящая беда, уж поверьте. Он только что арестовал мистера Уорбойса.
- Арестовал мистера… -неуверенно проговорил я – За убийство Хардинга?
У миссис Уорбойс вырвался горестной стон и мистер Фрейзер успокоительно похлопал ее по руке.
- Ну, ну, - сказал он.- Все это ужасная ошибка. Ну, молодой человек, чего вы ждете? Входите и думайте, что говорите, или тоже окажетесь в наручниках.
- Он хочет со мной говорить? – спросил я. – Но меня же здесь не было, когда умер Хардинг?
- Ну, я не знаю, но он называл ваше имя.
Это были неприятные новости. Этот новый инспектор, видимо, был никто иной, как Грегсон, о котором говорил мне Лестрейд. И я спрашивал себя, является ли случайностью то, что он хочет со мной поговорить, или же ему известна настоящая причина моего пребывания здесь. И выяснить это можно было лишь одним путем. Я распахнул дверь кухни и вошел.
Во главе стола сидел крепкий человек с льняными волосами, с открытым лицом и выразительным взглядом светло-голубых глаз, пронзительных и твердых, как лед. Он что-то писал, но поднял голову и улыбнулся мне, как кот , увидевший мышь.
- А! – сказал он, откидываясь назад и складывая перед собой руки. – Хорошо. – Я ждал вас. Берите стул и присаживайтесь.
- Я не уверен, что вы хотели поговорить именно со мной, инспектор, - ответил я. – Меня не было в Тэнкервилльском клубе, когда был убит Майкл Хардинг.
- Я знаю, - сказал Грегсон. – И меня интересует, что вы здесь делаете, мистер Шерлок Холмс.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde

02:39 

С тех пор, как я впервые увидел твое лицо... продолжение

natali70
Хочу заметить, что вновь благодаря мистеру Холмсу сделала кое какие открытия для себя на этот раз по части материала, что раньше использовали для производства скрипичных струн. Не могла понять, в чем дело, пока не стала копать , чтобы узнать подробности и ниже , на всякий случай, дам ссылку


***

Лестрейд оказался сговорчивым, и мой кошелек весьма заметно пополнился. Он предлагал моему вниманию одно дело за другим – расследования были небольшие, но довольно прибыльные, особенно те, в которых виновного нельзя было привлечь к суду по закону. Странный он человек, этот Лестрейд, со своей собственной моралью, его всегда больше волновал дух, нежели буква закона. Он питал слабость к несчастным, которые не могли рассчитывать на защиту своих прав, или она была им не по карману – женам, с которыми жестоко обходились мужья, женщинам, дети которых подверглись насилию со стороны их партнера или родственника. Я был расположен к нему более, чем к кому-либо другому из Скотланд Ярда, и на эту симпатию он отвечал, предлагая работу, которая была мне необходима. Таким образом, ко мне поступали дела, которые я неизменно доводил до успешного завершения. Однако, я был вынужден просить Уотсона освободить гостиную, когда приходил Лестрейд или кто-то из клиентов, ибо испытывал абсурдный страх слишком сильно раскрыться, снять завесу тайны с себя, со своей работы. В моей жизни было слишком много людей, находивших мои дедуктивные способности странными, даже неестественными. Я был не настолько уверен в дружеском отношении доктора, и не хотел, чтоб он стал одним из моих критиков.
Уотсону было любопытно, чем я занимаюсь, это было ясно, но он был слишком хорошо воспитан, чтобы задавать мне подобные вопросы. Хотя они явно вертелись на кончике его языка, он держал их при себе и удовольствовался лишь случайным вопросительным взглядом, брошенным в мою сторону, когда, хромая, поднимался к себе. Многообразие моих знакомых озадачивало его, а возможно, еще и то, что мои клиенты были из самых разных слоев общества – кто-то из них мог принадлежать к королевской семье и жить во дворце, а кто-то - мыть его мраморные ступени. Я бы, в свою очередь, выходил бы из гостиной, освобождая ее для его посетителей, если бы таковые были, но к Уотсону никто не приходил. Он был так одинок, еще более одинок и лишен друзей, чем я. Я даже как-то раз предложил пригласить к обеду Стэмфорда, не потому, что питал к нему какие-то дружеские чувства, но чтоб Уотсон мог пообщаться с кем-то ,кроме меня. Он отклонил мое предложение, нахмурившись и решительно покачав головой.
-Лучше не надо, Холмс, конечно, если вам все равно. Вряд ли я могу сейчас составить хорошую компанию со своей меланхолией и расстройством желудка.
Мне стало стыдно. А не слишком ли я навязывал ему и свое общество? В течение дня мы мало бывали вместе, ибо я часто уходил по своим делам, а он не выходил из дома, если только погода не была слишком мягкой, но вечера мы, в основном, проводили вместе, курили в довольно дружественной, как мне казалось, обстановке. Часто мы сидели молча, если только не обсуждали последние политические новости, потом, сидя у камина, делали несколько глотков бренди с содовой и в десять расходились по своим комнатам, обменявшись сердечным рукопожатием. Мое присутствие обременяло его? Он предпочел бы уединение? Должно быть, эти мысли отразились на моем лице, ибо он добродушно улыбнулся.
- Холмс, говоря о компании, я не имел в виду вас. Полагаю, порой мы будем ссориться – думаю, было бы неестественно, если бы этого не случалось, когда мы живем под одной крышей, - но в вашем присутствии я чувствую себя непринужденно. С вами мне не нужно бояться жалостливых взглядов или назойливых вопросов. Я очень люблю наши тихие вечера – эти комнаты – убежище, а ваше общество не обременяет меня, а приносит радость. Я одинокий человек, как вы, несомненно, уже поняли. И для меня большое утешение иметь столь близкого по духу… - он заколебался прежде, чем произнести -… «соседа по квартире»,- и поспешно добавил – а ваша музыка, Холмс, подлинное наслаждение, хоть вы и доводите меня до безумия или до чего-то еще более худшего вашими кошачьими концертами, когда на вас находит такой стих, но вы всегда вознаграждаете меня, без возражения играя то, что я попрошу.
- Очень рад, что смог угодить, - ответил я, пытаясь скрыть замешательство за формальной вежливостью.
Он только что сказал, что ему нравится мое общество? Запнулся на слове «друг» и заменил его более нейтральным?
– Хотя, увы, ради точности должен вам напомнить, что струны теперь делают из металла и хоть туда и добавляются волокна из внутренностей животных, но это никоим образом не домашние кошки, для этого используются кишки овец. А ваши музыкальные предпочтения вполне соответствуют моим, поэтому играть для вас для меня не труд, а удовольствие. Потакая вашим желаниям, я получаю удовольствие и сам. И мне не часто случалось иметь столь понимающего слушателя.
Моя педантичность вызвала у него смех, и затем он задал несколько вопросов о производстве скрипичных струн. Так что вопрос о компании отошел на задний план. Но доктор поднял его вновь, когда мы прощались, расходясь на ночь по своим комнатам в одно воскресенье, в которое он много часов страдал от непрекращающейся боли, а я лишь бессильно выражал сочувствие, не в силах помочь. Он переносил свои страдания со стоицизмом, от которого во мне содрогался каждый нерв, и я отчаянно желал, чтобы он принял чего-то от этой боли.
- Благодарю вас, - сказал он просто, протягивая руку. – Сегодня, Холмс, я был для вас чертовски плохой компанией, примите мои самые искренние извинения. Я с вами почти не разговаривал и те немногие слова, что я произнес, были резкими и грубыми.
- Не важно, - ответил я, сжав его руку. – Я только хотел уговорить вас выпить что-то обезболивающее. Мне ужасно не нравится видеть, как вы страдаете.
Он отпустил мою руку и отвернулся.
- Может , тогда мне следует страдать так, чтоб вы меня не видели. Потому что я не могу принимать наркотические средства, Холмс, понимаете? Когда я был… когда вот это – он указал на плечо и ногу – произошло в Афганистане, я принимал опиум так же, как какой-нибудь мальчуган-лакомка – сладкие леденцы. Когда я осознал это, то сам сократил дозу, но было уже слишком поздно, у меня уже появилась зависимость, и потребовалась вся моя воля, чтоб побороть ее. Я уверен, что вам приходилось слышать о таких вещах.
- Я слышал, - ответил я. Он считал меня воздержанным и аскетичным человеком, не подозревая насколько близко мне знакома зависимость, о которой он говорил. – Сожалею, Уотсон. Не нужно уединяться, от этого я буду чувствовать себя неловко. Может, лучше попробовать другие средства, которые могли бы приуменьшить вашу боль. Вы слышали о турецких банях? Или, может, бывали в них? Горячий воздух расслабляет напряженные мускулы и облегчает боль. Рекомендую вам это средство и буду рад сопровождать вас туда.
-Конечно, я слышал о них. И бывал там, когда, будучи в армии, был за пределами Англии. Но мне не известны такие места здесь, куда бы я мог пойти – Холмс, разве подобные места здесь не пользуются дурной славой ?
Я знал, что он имеет в виду. Турецкие бани – если вы были человеком определенного сорта, если вы знали, чего ищете, если вы знали о закрытых комнатах над этими банями, если вы знали, что сказать, чтобы вас впустили туда – были одним из немногих безопасных мест, где могли встречаться инверты. Однако, я думал лишь о том, как облегчить его страдания.
- Да, некоторые из них, - ответил я.
Сердце мое упало. Я начинал испытывать симпатию к этому человеку; если он окажется одним из тех, кто выказывал неискоренимую, инстинктивную ненависть к самому понятию инверсии, то это будет для меня ударом. В тот момент я был не готов раздумывать над тем, насколько сильным ударом могло бы быть для меня, если бы он оказался одним из таких людей , ибо это определенно могло бы послужить причиной для нашего расставания. Невинность, неосведомленность, безразличие я мог бы снести. Ненавистью он мог бы сокрушить меня, не пошевельнув и пальцем.
- Некоторые, - повторил я. – Но их посещает множество уважаемых, женатых джентльменов и я уверен, что жар парилки пойдет вам на пользу. Но если вы не хотите рисковать, то я не буду больше об этом заговаривать…
- Согреться, - проговорил он, закрывая глаза. – Согреться и освободиться от этой ужасной боли.
Я невольно проговорил в ответ что-то о понимании (ибо также плохо переносил холод) и его глаза открылись.
- Простите меня, Холмс, - вы, должно быть, думаете, что я просто неудачник, ноющий о своих недугах. Да, я пойду с вами в бани, уж хотя бы для того, чтобы вырваться из этих четырех стен; хоть я и благодарен им за то убежище, что нашел здесь, но в последние недели их вид порядком мне наскучил. Что касается риска, то я не думаю, что в этом есть что-то сильно рискованное. Только мне хотелось бы пойти в какое-нибудь уважаемое заведение. И достаточно чистое.
- И вы не будете против , если встретите там мужчин, которые… ? – вынужден был спросить я. Я не мог пустить дело на самотек, когда это значило так много.
- С инвертами? Господи, да за кого вы меня принимаете? Я же врач. Холмс, мне приходилось встречать мужчин самого разного толка – о, да и женщин тоже, и за границей и здесь. Я мог бы рассказать вам истории, которые шокировали бы ваш невинный слух. Я знаю, что есть люди, которые ненавидят то, что называют «грехом столь ужасным», но я никогда не мог этого понять. Ибо, как , должно быть, вам известно, против него выступают лишь традиционные взгляды , которые преходящи, да еще религия; бывали времена, когда в этом «грехе»не было ничего необычного и он не являлся предметом для порицания. Только, прошу вас,не говорите, что теперь я лишился вашего доброго мнения обо мне. Я знаю, что вы хладнокровны, по крайней мере, так сказал мне Стэмфорд, но я не могу поверить, что вы до такой степени подвержены предрассудкам, свойственным обывателям. Вы проявили доброту ко мне, который ничем не может на нее ответить, и я знаю, что вы способны проявить сочувствие.
- Нет, - ответил я, - я не настолько ограничен.
Я испытывал облегчение, но вместе с тем и грусть. Этот человек не выдаст меня; я был прав, решив довериться ему. Но, несмотря на его терпимость к таким отверженным, как я, он никогда не узнает меня до конца. Я приковал бы его к себе железными обручами в качестве неизменного спутника, прилагал бы все усилия, чтобы удостоиться чести называться его другом. Теперь я знал это, теперь я увидел, как он мягкосердечен. Но именно по этой причине я не позволю ему узнать меня, чтобы наша дружба не претерпела крайних изменений и в нем не проснулись подозрения.
- Завтра мы пойдем в турецкие бани на Нортумберленд-авеню и посмотрим, смогут ли они исцелить вашу боль.
- Спасибо, - сказал он просто, вновь протягивая руку. – Благодарю вас, Холмс, за вашу доброту.
- Это пустяки, - ответил я, отвечая на его рукопожатие, и мы разошлись по своим комнатам…

… о, но как же он был прекрасен в тот завтрашний день, что нельзя было не заметить даже при тех взглядах мельком, что я сдержанно позволил себе кинуть на него. Возможно, кто-то сказал бы, что у него было слишком много шрамов, но для меня каждый шрам красноречиво рассказывал его историю; слишком худой, слишком изнемождённый, но превосходно сложенный , плотный и стройный. От банной варежки для растирания его кожа раскраснелась, приобретя ярко розовый оттенок, как это могло бы произойти под ласкающей рукой любовника; пар расслабил его напряженные измученные мускулы. Он улыбался, наслаждаясь этим избавлением от боли, и за эти часы помолодел лет на пять. Я был рад тому, что морфий сделал меня нечувствительным к его красоте, в противном случае мое тело наверняка бы меня выдало.

@темы: Шерлок Холмс, С тех пор, как, перевод, слэш, фанфик

20:58 

Тайна Тэнкервилльского леопарда. Глава 6

natali70
Глава 6

- Мы вам наскучили? – раздался из-за газеты властный голос.
В эту минуту, внезапно выведенный из состояния бездумной покорности, я испытывал совершенно противоположное чувство. Пальцы, сомкнувшиеся на моем запястье, обладали железной хваткой, они со всей силы сдавили мне руку, и кожа под этими тисками приобрела болезненно-желтоватый оттенок.
Неприятно, но терпимо, чего нельзя было сказать о прикосновении к обжигающе горячему кофейнику. Я не мог отпустить его, горячий металл жёг костяшки моих пальцев сквозь тонкую ткань перчаток, и рука поневоле дрожала от испытываемой боли.
Газета медленно опустилась, явив моему взору того, кому принадлежала эта рука. Джентльмен лет пятидесяти, плотного телосложения, в одежде простого покроя, с выгоревшими на солнце красновато-коричневыми волосами, теперь уже густо припорошенными сединой. Серебряные пряди виднелись и в его коротко стриженой бороде, двумя серебристыми линиями подчеркивающей резкие очертания нижней части его лица и поднимающейся к впалым щекам. Этот образ довершали орлиный нос с постоянно раздувавшимися ноздрями и пара пронзительных карих глаз,почти золотых у зрачков и близко посаженных.
Он ждал ответа. Я не смел открыть рот, боясь, как бы единственным моим ответом не был вскрик от боли в обожженных пальцах. Кофейник дребезжал в моей ослабевшей руке, и горячий кофе выплескивался нам на руки.
Если это и причинило ему боль, то он не показал этого. По крайней мере, в его золотистых зрачках отразилась усмешка, дрожавшая на кончиках его губ, и он с вызовом смотрел на меня, как бы утверждая, что более вынослив. Не хочу даже думать, сколько бы мы так простояли. Униженно просить о пощаде было ниже моего достоинства, а он точно так же и подумать не мог о том, чтоб смилостивиться.
Этой безвыходной ситуации положил конец внезапный приход главного стюарда, который подбежал к столику с необычным для него волнением; видимо, согласно его кодексу военного, подобная обстановка пробудила его желание утихомирить старшего офицера и быть ему полезным.
- Майор Хэндимэн, сэр, - пролепетал он. – Что здесь случилось?
Итак, это был владелец коня, столь верно названного Сатаной. Мне подумалось, что они очень подходили друг другу по темпераменту. Оба невзлюбили меня и выбрали довольно болезненный способ показать свои чувства. На будущее надо учесть, что находясь рядом с ними, следует быть осторожнее.
А на этот раз вмешательство Фрейзера оказалось, как нельзя более своевременным. Майор отпустил меня. Я поставил кофейник и отдернул руку, едва в состоянии пошевелить пальцами. Мне больше ничто не доставляло дискомфорта, но обожженная рука так и горела. Если б я увидел, что она объята пламенем, то нисколько бы не удивился. Мне бы очень хотелось опустить ее в холодную воду, но майор Хэндимэн еще со мной не закончил.
- Ну, мистер Фрейзер, вы проворны, как всегда, - сказал Хэндимэн, лениво промокая пятна от кофе на своем обшлаге. – Я правильно понимаю, что пока еще вы отвечаете за обслуживающий персонал Тэнкервилльского клуба?
Щеки главного стюарда окрасил румянец.
- Именно так, майор.
- В таком случае, возможно, для вас настала пора уступить это место другому. Я никогда бы не подумал, что настанет день, когда вы позволите неумелой швали, вроде этого щенка, обслуживать членов клуба, зевая во весь рот.
Меня так и затрясло от гнева, причем больше из-за того, что меня поймали на месте преступления, несмотря на все мои попытки скрыть свою усталость, нежели от оскорбительного эпитета, которым он меня назвал.
- Он будет оштрафован за это, не беспокойтесь, сэр, - сказал главный стюард.
- Этого недостаточно. Штраф скоро забудется. Здесь нужно что-то такое, что запомнится надолго.
Хэндимэн взял кнут, который я заметил рядом с его стулом, и любовно погладил его рукоять. Затем с такой силой опустил ее на стол, что зазвенела стоявшая на нем посуда.
- Парень, рядовых, что осмелились зевать в моем присутствии, пороли, - сказал он, взмахнув кнутом у меня перед носом. – Думаю, что двадцать отличных ударов научат тебя хорошим манерам. И еще двадцать за этот твой дерзкий взгляд!
Я подумал, что стоит напомнить ему, что в гражданской жизни поступают несколько иначе. Но я забыл, где нахожусь. Нас, гражданских лиц, здесь было совсем немного, и я увидел, что предложение майора подвергнуть меня наказанию вызвало несколько одобрительных кивков. На какую-то вселяющую ужас минуту я решил, что сейчас он сдержит слово. Но тут какая-то высокая фигура встала между нами, положив конец этой ситуации.
- У них достаточно проблем с тем, чтобы удержать здесь имеющийся штат прислуги, и без ваших угроз применить силу, Хэндимэн, - раздался спокойный голос майора Морана. – Пусть молодого человека оштрафуют, и это будет для него уроком. Если же он снова будет вести себя подобным образом, вы сможете отхлестать его кнутом с полного нашего одобрения.
Несколько человек рассмеялись. Моран улыбнулся. Напряжение, витавшее в воздухе, растаяло.
- В один прекрасный день, Моран, вы зайдете слишком далеко, - буркнул Хэндимэн.
- И вы тоже, майор, - спокойно ответил Моран.
Громко фыркнув от бессильной ярости, Хэндимэн отшвырнул стул и выскочил из комнаты. Моран облегченно вздохнул и повернулся ко мне.
- Как ваше имя, молодой человек? – спросил он.
- Мистер Холмс, сэр.
- Что ж, мистер Холмс, в будущем старайтесь держаться подальше от неприятностей, - сказал он.- Еще один промах будет дорого вам стоить, попомните мое слово. Второй раз майора Хэндимэна будет не так легко утихомирить.
Я позволил униженному Генри Холмсу ответить там, где моя гордая натура промолчала бы.
- Благодарю вас, сэр.
Моран пристально посмотрел на меня.
- Не давайте мне повода сожалеть об этом, молодой человек.
Если б я был наделен даром предвидения, то, наверняка бы, смог в полной мере оценить иронию этих его слов. Через шестнадцать лет у него будет достаточный повод ненавидеть меня более, чем кого либо другого. Однако, сейчас мы еще не стояли по разные линии баррикад. Нас мало беспокоило существование друг друга, наши жизни соприкоснулись здесь друг с другом совершенно случайно. Жизнь сплетет свой узор, сблизив эти нити, и наши роли слуги и солдата мы сменим на роли охотника и преследуемой им добычи. Да, однажды он пожалеет об этом, но не здесь и не сейчас.
То что касается меня, то я был вне себя от негодования, что кто-то имел наглость считать , что мне нужен защитник и еще хуже было то, что мне пришлось это допустить. Сказалось напряжение выбранной мной роли, которое оказывало на меня довольно глубокое и беспокойное воздействие. Если мне придется исполнять свою роль более продолжительное время, уверен, что это кончится тем, что я просто потеряю себя.
Когда эта драма была окончена, другие члена клуба потеряли ко мне интерес и кто возобновил свой прерванный завтрак, а кто ушел по делам. Моран не стал возвращаться к своему столу, а просто принес извинения.
- Желаю вам хорошего дня, Стенхоуп, - сказал он своему компаньону.- Долг зовет.
- Возможно, мы решим, куда пойдем сегодня вечером, если вы все еще будете в городе.
- Несомненно. Стряпчие вынудят меня остаться еще на несколько дней.
И вот так коротко попрощавшись, он ушел. Точно очнувшись, Фрейзер сделал мне знак тоже уйти из столовой. Едва мы оказались за ее пределами, он поспешно потащил меня во двор и принялся распекать.
- Как вы посмели так нас позорить! – вскричал он и его лицо побагровело от гнева.
- Я не специально, - ответил я. - Можно ли обвинять меня за то, что я устал?
- Мне дела нет, даже если вы валитесь с ног от усталости, молодой человек, - бросил он мне в ответ. - Но вы не должны допускать, чтоб это видели члены клуба. Вы, кажется, забываете, что когда вы находитесь при исполнении своих обязанностей, вы на виду у всех. Ваше поведение бросает тень на всех нас.
- В будущем я постараюсь зевать в более уединенном месте.
- Уж постарайтесь. Полагаю, что фунт, вычтенный из вашего жалованья, поможет вам это запомнить.
Я еще не получил ни пенни из моего жалованья, а уже был должен. Кроме того, мне сказали, что штраф за зевание составляет всего только шиллинг. Я подвергался наказанию за безрассудную реакцию майора Хэндимэна и за то, что он заклеймил позором умение Фрейзера управляться со своими подчиненными. Это было крайне несправедливо, и я был настолько неблагоразумен, что так прямо об этом и заявил.
-Два фунта за вашу непозволительную дерзость! – воскликнул Фрейзер. – А теперь прочь с глаз моих. Лошадь майора нужно привести в порядок и нужно начистить серебро. И учтите, мистер Холмс, если я еще раз замечу такое поведение, вас вышвырнут отсюда в мгновение ока. На вас свет клином не сошелся и на ваше место мигом сыщется немало других, с которыми к тому же не будет столько проблем.
Я глядел ему вслед, чувствуя, как во мне закипает гнев. Этот человек был тираном, оскорбляющим тех, кто не мог поквитаться с ним за это. Я мог бы бросить ему в лицо тысячу обвинений, но я сдержался, исходя из других соображений.
Нечего было и думать о том, чтобы быть уволенным со службы сейчас, когда я нисколько не продвинулся в расследовании дела, которое привело меня сюда. Моя репутация будет погублена, а Лестрейда начальство, вероятно, просто уволит за нераскрытое преступление, сделав из него элементарного козла отпущения.
Кроме того, нельзя было сказать, что утро было потрачено совершенно впустую. Я видел человека готового применить насилие даже из-за малейшего проступка, а его приятели совсем не спешили остановить его. И если я искал подозреваемого, то майор Хэндимэн ,был как раз тем человеком, что был мне нужен.
Я припомнил, каким почти извращенным удовольствием засияли его глаза, когда он наблюдал за мной после того, как я обжег руку. И меня поразили слова Морана про то, что когда-нибудь майор зайдет слишком далеко. Значит, Хэндимэну уже случалось хватить за край? Хардинг был замучен до смерти по его наущению и была изобретена невероятная небылица, чтобы скрыть это наказание, перешедшее все разумные грани?
Такая теория как-то все объясняла, но одна мысль о том, что за этим стояло, заставляла меня содрогаться от ужаса. Я очень надеялся, что мне не придется оставаться здесь достаточно долго для того, чтобы узнать до какой грани может дойти мстительная натура майора.
Достаточно уже и того, что моя правая рука была теперь почти покалечена. На перчатках виднелись водянистые кровавые пятна в тех местах, где от ожога образовались волдыри, которые потом лопнули, и ткань прилипла к коже. В этом месте пульсировала боль, а перчатка , казалось, крепко-накрепко прилипла к моей руке. Я сделал глубокий вдох, стиснул зубы и стянул ее.
Мне удалось отлепить ее от руки вместе с лохмотьями кожи, причинив себе немалую боль. Перед моим взором предстали красные ожоги, которые шли от ногтей к костяшкам пальцев, и можно было подумать, что я опустил руку в банку с красной краской. И самое легчайшее сгибание пальцев причиняло мне мучительную боль.
Я закусил губу, поспешно пошел к кухне, и там опустил руку в самый первый горшок с холодной водой, какой попался мне на глаза. Мистер Уорбойс, который, как всегда что-то ел, с интересом взглянул на меня.
- Что с вами случилось? – поинтересовался он.
- Обжег руку, - пробормотал я. – И все благодаря майору Хэндимэну.
Уорбойс хмыкнул.
- Это на него похоже. Любит он выжимать из новичков все соки. Что вы сделали?
- Я зевнул.
- Весьма легкомысленно с вашей стороны. Это просто подарок для такого, как он, хотя обычно ему даже не нужен предлог. Ведь вон, что он сделал с этим молодым Хардингом, а ведь тот был невинен, как младенец.
Естественно, я сразу навострил уши.
- Что он сделал?
- Воткнул ему в руку вилку, сказав, что он шмыгает носом. Бедняга был простужен. Понятное дело, что он шмыгал носом. А для вас он вон что заготовил. У него забавные наклонности , у этого майора.
Я бы назвал их садистскими. В злобной агрессии майора не было ничего забавного.
- Так он обжег вас? – спросил Уорбойс, выковыривая что-то из своих пожелтевших зубов и вновь засовывая это что-то обратно в рот. – Но на вашем месте я не стал бы опускать руку в этот горшок.
Я не особенно размышлял над тем , что за жидкость там была, лишь бы была холодной. Теперь же при более внимательном рассмотрении, я почувствовал неприятный запах, который поднимался из глубины горшка. Вытащив руку, я увидел, как по моим пальцам стекают бледно-желтые капли.
- Что это? – настороженно спросил я.
- Трехдневная моча, - усмехнулся Уорбойс. – Прачечная использует ее, когда им нечем больше отбеливать белье. Ей пользуется старуха Раш. Мы с моей хозяйкой держим ее специально для этого.
В жизни каждого человека бывают моменты, когда он внезапно осознает полную бессмысленность существования. Стоя на кухне Тэнкервилльского клуба, с рукой, вымокшей в старой моче, я ясно осознавал, что такая минута настала и для меня. Если б кто-то спросил меня, в чем же смысл всего этого, я не знал бы что ответить.
У меня было ощущуение, словно я оказался в какой-то эксцентричной диккенсовской пародии на этот мир, который, как мне казалось, я хорошо знал, и ошибочно считал, что могу подчинить его своей воле. Там, за порогом клуба , был нормальный мир, где еда была съедобной, собак не содержали на чердаке и кухня не считалась подходящим местом для хранения отходов человеческой жизнедеятельности.
Я жил в настоящем кошмаре, и спастись из него мог, лишь благодаря своему собственному уму.
Благоразумие подсказывало, что мне следовало бы отсюда уйти. Но по правде говоря, я был настолько же удручен, насколько и взбешен и остался, чтобы вычистить злобного коня и отполировать целые акры столового серебра. Я поддерживал свой моральный дух сознанием того, что у Лестрейда есть, что мне сказать, и я горячо надеялся, что это нечто такое, что положит конец моему пребыванию в этом месте и тому тяжкому испытанию, которому я добровольно себя подверг.
В четверть первого я был готов двинуться в путь. Я ненадолго вернулся к себе в комнату, чтоб взять пальто и шляпу, и лишь на минуту замешкался на пороге, когда услышал , как чьи-то острые когти скребут наверху доски потолка. И тогда под влиянием минуты ужасной сентиментальности, я позволил жалости взять над собой верх.
Даже не подумав о том, что делаю, я освободил Тоби из его жалкого обиталища и спрятал под своим пальто. И только, когда мы оказались в относительной безопасности под кровом конюшни, я позволил ему увидеть неяркий свет пасмурного зимнего дня.
Было совершенно очевидно, что прежде он никогда не бывал снаружи, с тех пор, как едва не утонул в реке. Этот мир был нов и увлекателен для него, наполненный мириадами потрясающих зрелищ и незнакомых запахов, для молодого пса все это было подлинным чудом. Его нос весь подергивался, а большие карие глаза широко распахнулись от возбуждения.
Особый интерес вызвали у него мусорные ящики и все свое внимание Тоби уделил коричневой упаковке от того контрабандного мяса, что накануне получил Уорбойс. Пока щенок был занят своим исследованием, я нашел длинную веревку и сделал из нее импровизированный ошейник и поводок.
Но когда я попытался заставить его отойти от этого мусора, пес застыл на месте, как вкопанный, настойчиво поскуливая и нетерпеливо поглядывая в сторону вожделенной помойки. Не сомневаюсь, что он бы хотел исследовать еще множество уголков, но это была не моя забота. Мне был назначен точный час для встречи, а времени, чтоб добраться до места назначения оставалось уже немного. Поэтому я сгреб Тоби в охапку и направился в сторону Пикадилли.
После периода почти полной изоляции,есть нечто нереальное в том, что вы движетесь в людской толпе. Вы уже утратили умение с легкостью пробираться по многолюдным улицам, и пересекать оживленные дороги становится положительно опасно. Теснимый и толкаемый со всех сторон локтями, я был вынужден сойти с тротуара, чтобы не сталкиваться с попрошайками, и едва не угодил под проезжающий экипаж, в результате чего выпустил из рук Тоби. Я смутно помню коня, взвившегося на дыбы перед лающим псом, и кэбмена, призывающего на мою голову все возможные проклятия. Я выдернул Тоби из под нависших над ним копыт и перешел на более тихую улицу.
Более благодаря случаю, нежели здравому рассуждению, я прошел мимо помпезного собора Рена и оказался на Джермин-стрит. Все было до боли знакомо. Немного впереди было заведение Бромптона и Раджа, моего портного, а еще дальше многочисленные табачные магазины, с запахами достаточно соблазнительными , чтобы занять и меня и Тоби на множество приятных часов. Этот мир был привычным для меня, но по воле случая я стал здесь чужим, этот факт стал мне абсолютно ясен, когда я вошел в тихую гавань Сент-Джеймс –сквер.
Высокие, величественные здания окружали меня со всех сторон, а в самом центре площади деревья с нагими ветвями, лишенными их летнего великолепия, стояли за оградой, доступные лишь тем, у кого был от них ключ. Здесь можно было укрыться от сумятицы Пэлл-Мэлл и Риджент-стрит, расхаживать по площади, наслаждаясь ее утонченной респектабельностью и забыть об омерзительной действительности за ее пределами.
Но вся ирония в том, что мир никогда не бывает где-то далеко, он присутствует в невидимых руках слуг, которые трудятся, чтоб их лорды и леди могли и дальше могли пребывать в своем элегантном неведении. То ли благодаря моему недавнему опыту , то ли чисто интуитивно, благодаря тому месту , где я безнадежно погряз в обмане, я стал смотреть на вещи по-другому.
Я увидел, что фасад во всей своей красе, так же фальшив, как и та личина, что я надел на себя, это все только для вида, так же, как ухищрения, которые применяют женщины для своей красоты, это лишь верхний слой картины. В один прекрасный день трагедии, что скрываются за этими каменными стенами, станут основной сферой моей деятельности , если только моей практике, подобно неоперившемуся птенцу, удастся расправить свои крылья . Погубленная репутация, украденный бриллиант, ложь и жестокость – я уверен, что ко мне придут за помощью, столкнувшись со всеми этими бедами, а возможно, и с чем-то большим . Я сосредоточу все свое внимание на человеческих несчастьях и попытаюсь вернуть в жизнь этих людей хоть немного радости.
Это представлялось довольно мрачной перспективой – сурово стоять между раем и адом и быть последней надеждой на спасение, слишком большая ноша для невзрачного молодого человека в поношенном костюме, за которым следовал странного вида пес. Но какое бы выражение не породили на моем лице такие мысли, оно явно встревожило обитателей этого модного квартала. По любопытным взглядам, что бросали в мою сторону проходящие леди, кутающиеся от холода в теплые шали и муфты, я понял, что мое присутствие произвело небольшой переполох в этом спокойном уголке.
Ну, а когда в мою сторону энергично направился полисмен, я понял, что прохлаждался здесь гораздо дольше, чем нужно. Я подергал за поводок, чтобы отвлечь Тоби от вылизывания некоторых интимных частей его тела, и мы ушли с площади. Проходя мимо квартиры моего брата на Пэлл-Мэлл, я на минуту замедлил ход, но зная, что его скорее всего там нет, а даже если бы и был, то он вряд ли оценил бы мой внезапный приход, я поспешил на Трафальгар-сквер.
В записке не указывалось точное место встречи, поэтому я расположился возле одного из львов Ландсира, с этого места открывалась прекрасная перспектива на близлежащую местность, и ждал, когда появится Лестрейд, чтобы и самому тотчас выйти на сцену. Надо мной, на своей колонне смутно вырисовывался Нельсон, гораздо менее величественный из-за чаек, сидевших на его шляпе и нещадно пачкавших его спину. Такова цена известности и особенно такой беспримерной известности тех, что увековечены в бронзе.
Когда колокола церкви Святого Мартина пробили один час, я заметил одинокую фигуру, направляющуюся в мою сторону, разгоняя у себя на пути стаи голубей. Лестрейда я узнал бы где угодно, даже сейчас, когда его лицо было до половины закрыто шарфом. Я выпрямился и стал ждать, когда он ко мне подойдет.
- Вы пришли, - сказал он, пар от его дыхания повис в холодном воздухе. – Боже, мистер Холмс, вы выглядите довольно скверно.
- Полагаю, это от недосыпания и плохого питания, инспектор, - ответил я.- Что у вас есть сообщить мне?
- Вы получили мою записку?
Я даже не стал утруждать себя ответом. Очевидно, что получил, иначе меня бы здесь просто не было.
Он засопел и смахнул каплю , повисшую на кончике его покрасневшего носа.
- Я не был уверен, что вы правильно поймете мое послание.
- Поскольку там говорилось, что «нам нужно поговорить», то вывод напрашивался сам собой.
Он слегка рассердился.
- Нет, я имею в виду время и место. Мне пришлось проявить изобретательность в связи с тем, что вы были, ну… так сказать, во вражеском лагере.
- И как видите, я здесь.
Я не стал добавлять, что исходя из его шифра, это было совершенно элементарно. На что еще могло намекать число 1805, кроме, как на дату победы, одержанной на море Нельсоном, а если учесть тот факт, что Лестрейд взял на себя труд вложить в конверт карточку с этим числом, то было совершенно очевидно о каком месте идет речь. Что это может быть, как не Трафальгар-сквер? А на кисете с табаком стояло имя Хобсона, о котором было известно, что у него был только один сорт отборного табака, и каково же время встречи, как не один час пополудни?
- Ваш? – спросил Лестрейд, кивнув в сторону Тоби, который жадно рассматривал его, высунув язык.
- Он принадлежал Майклу Хардингу, - объяснил я. – А вам не нужна собака, инспектор?
Он покачал головой.
- По крайней мере, не такая. Черт возьми, я скорее назвал бы ее горгульей. – Он издал тихий смешок. – Жена бы с меня шкуру спустила, если б я явился домой с таким псом.
Я слабо улыбнулся.
- Итак, мистер Холмс, у меня кое-что есть для вас, - сказал Лестрейд, вытаскивая из-под пальто несколько папок. – Ради бога, не потеряйте их, они все у нас в единственном экземпляре.
- Что это такое?
- Полицейские отчеты о Человеке-единороге и парне, убитом призраком.
-Якобы убитом призраком, - напомнил я ему, просматривая папки. – А то, что другой джентльмен был убит неистовым единорогом столь же верно, как и то, что Майкла Хардинга задрал мертвый леопард.
- Судя по всему, у кого-то ужасное чувство юмора, - попытался согласиться со мной Лестрейд. – Вы смогли что-то разузнать?
- Нет, - пробормотал я. – Хотя я встретил так называемого джентльмена, которого с удовольствием считал бы главным подозреваемым. Вам что-нибудь известно о майоре Хэндимэне?
Лестред поджал губы и немного подумал.
- Хэндимэн, - задумчиво произнес он. – Это имя мне кажется не знакомо. А что заставляет вас думать, что он в этом замешан?
- Потому что он проткнул ладонь Хардинга вилкой и обжег мне руку горячим кофейником. У него склонность к ужасной жестокости, которая, позволю себе заметить, легко может довести его до убийства, лишь только предоставится удобный случай.
Инспектор широко распахнул глаза.
- Вы серьезно пострадали, мистер Холмс?
Я небрежно махнул рукой.
- Жить буду. Вы постараетесь выяснить что-нибудь насчет майора?
- Я сделаю, что смогу. Хотя есть джентльмен, который будет здесь с минуты на минуту, и он сможет рассказать вам значительно больше. Именно он и является причиной, по которой я назначил эту встречу. Я хочу, чтобы вы поговорили с ним.
Я заинтересованно поднял брови.
- Продолжайте.
- Он появился вчера вечером, сказал, что хочет поговорить с кем-нибудь о смерти Майкла Хардинга. Оказалось, что ему кое-что известно об этом молодом человеке.
- И кто этот источник информации?
-Некий майор Прендергаст, бывший офицер Индийской армии Ее величества и бывший член Тэнкервилльского клуба.

@темы: фанфик, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde, перевод, Шерлок Холмс

21:37 

С тех пор, как я впервые увидел твое лицо... продолжение

natali70
Для начала, пара слов от себя.

Наверное, это написано в художественном смысле очень неплохо, потому что переводить порой нереально трудно. Видимо, автор использует порой какие-то поэтические сравнения, о которых мне приходится только догадываться.
В этой главе, оказывается, нет примечаний, хотя, на мой взгляд , они бы тут не помешали. Внизу дам несколько ссылок.

Холмс опять заставляет погружаться то в химию, то в музыку)
Я, возможно, многого не знаю об эпохе, наверное, надо прочесть хотя бы Чернова. Но вот , читая фики поняла, что Холмс весьма себе не любил музыку Гильберта и Салливана, считал ее легкой. Причем это встречается у разных авторов. Решила, на всякий упомянуть об этом. А сегодня пришлось всерьез копать в этом направлении и узнала, что это были авторы комических опер, не такая уж и легкая музыка, а Холмс ее где-то чуть ли не попсой называл. Он был серьезный товарищ)

Ну, а теперь дальше



***

И мой компаньон с наслаждением смаковал апельсины и прочие деликатесы из тех, что подавала нам миссис Хадсон. Его аппетит заметно улучшился, а я проводил настоящее научное исследование, пытаясь графически проследить, насколько его более здоровый цвет лица и сама наружность зависят от изменений в качестве питания. Это давало мне весьма полезные данные для некоторых моих личных теорий о ценности для организма тех или иных продуктов, и я потратил на это не один с таким трудом заработанный соверен.
Обсуждая вышеупомянутые вопросы, мы с миссис Хадсон стали общаться уже совсем запросто и вскоре между нами установились довольно доверительные отношения. Она немного напоминала мне мою первую няню, и Уотсон явно чувствовал тоже нечто в этом роде.
- А мы устроились очень неплохо, вы не находите, Холмс? – спросил он однажды днем.
Мы сидели, занятые каждый своим делом; я усовершенствовал тест Марша на наличие мышьяка, испытывая его на желудочной ткани, взятой у жертвы бытового убийства, а доктор что-то подсчитывал в своей расходной книге.
- Не могу представить, как миссис Хадсон удается кормить нас таким образом, учитывая сколько мы платим ей за питание. Господи, ведь мы же ели птицу на прошлой неделе, и вот сейчас опять. И столько фруктов… просто удивительно.
- Я всегда любил дичь и немного доплатил сверх обычной платы, чтобы наша хозяйка ввела ее в наш рацион, - признался я.
Я решил, что должен говорить самым небрежным тоном, иначе он все поймет и это положит бесславный конец всем нашим попыткам поспособствовать его выздоровлению. Он был гордый человек, этот Джон Уотсон, хоть и бедный.
- Мой аппетит порой бывает весьма капризен, и мне надоедает этот замкнутый круг из говядины и баранины, баранины и говядины. Ха! Нет, что вы на это скажете? Прошу вас, Уотсон, вы только взгляните на это, ведь это же ясно, как день. Видите это зеркало мышьяка? Этот тест – подлинный дар небес, ибо он одним махом спас не мало человеческих жизней, теперь жены уже не смогут безнаказанно расправляться со своими мужьями.
Уотсон столь же восхищенно, как и я, смотрел на серебристое темное пятнышко на фарфоровом блюдце, а потом мягко напомнил мне, что миссис Хадсон едва ли понравится вид мышьяка на блюдце из ее кофейного сервиза. И когда я кивнул в знак согласия, забрал его, чтобы почистить.
- Ведь это все же мышьяк, Холмс, хоть и подвергнутый окислению, и мы не должны подвергать опасности отравления нашу добрую хозяйку или самих себя. Не должны портить ее вещи, ибо, как бы снисходительна она не была, не думаю, что она скажет вам спасибо за испорченный сервиз.
Он стоял возле ярко горящего огня камина, в который бросил салфетку, покрытую пятнами мышьяка, и разглядывал блюдце, которое то так, то эдак крутил в своих руках. Для мужчины у него были довольно небольшие руки, это были умелые руки врача, обладающие силой, чтоб исцелять , и мягкостью, чтоб облегчать страдания.
Уотсон усмехнулся.
- Помнится, моя няня отшлепала меня как-то за то, что я разбил как раз такое блюдце. Странно, что помнишь такие моменты из своего детства. Но миссис Хадсон гораздо добрее , чем заслуживают такие беспризорники, как мы.
- Да, - согласился я. Я не желал думать о детстве. Потушил огонь горелки, и, вытерев руки, пошел и взял в руки скрипку.
- Вы не будете сейчас против музыки, Уотсон? Признаюсь, сегодня у меня довольно меланхоличное настроение: эти бесконечные дождь и ветер чрезвычайно утомительны.
- Да. – Он глубоко вздохнул. – Пусть бы было и холодно, но хоть один солнечный луч... Нет, играйте, Холмс, прошу вас. Я и сам порядком устал от этого ненастья и…
Он умолк на полуслове, но я знал, что он хотел сказать: некоторые унизительные аспекты его болезни трудно было утаить в этой относительно небольшой квартире. Я видел приступы мучающих его колик, заставляющие его порой поспешить в уборную, где он корчился, стонал и покрывался потом, а потом вновь появлялся, извиняясь, измученный и бледный, как смерть. Грубые физиологические проявления его болезни, в которых не было ничего деликатного, причиняли ему дополнительную боль. И если я был в чем-то брезглив и требователен, то он, как врач , в гораздо большей мере. Он предупреждал меня о том, как рискованно может быть делить с ним жилище, и тщательно следил за тем, чтобы содержать себя и наши комнаты в идеальной чистоте, хотя это стоило ему немало трудов и расходов на прачечную и карболовое мыло.
- Что бы вы хотели послушать? – спросил я, прерывая его безрадостные мысли. – Снова Мендельсона?
Он любил приятные, полные гармонии каденции Песен этого композитора, которые, видимо, вызывали в его сознании картины далеких дней из его прошлого, озаренных ярким солнечным светом или же мягким пламенем свечей.
- Или, может быть, что-нибудь известное? – Сейчас я отдал должное жизнерадостной легкой музыке. – «Пусть он ступил на ложный путь, чуть-чуть. Где милосердия запас у вас?» - тихо продекламировал я, надеясь, что арии Салливана и стихи Гильберта вернут ему хорошее настроение, но Уотсон покачал головой и его глаза при этом как-то подозрительно заблестели.
- Ради бога, Холмс, ничего сентиментального. Я так слаб, я могу разрыдаться, как ребенок. Пусть это будет какое-нибудь каприччио или что-то этом роде, чтоб я мог забыться в его великолепии, и не чувствовать горя.
Я играл для него целый час, все фантастические мелодии, которые только приходили мне в голову, отрывки из Сарасате, ослепительные пируэты Паганини, которые плавно перешли под моим смычком в мягкие звуки арий Моцарта, когда я увидел, что он погружается в дрему. И, наконец, когда моя скрипка спела «Deh vieni», расходная книга выскользнула из его расслабленных пальцев, и доктор издал легкий храп.
Я взял свой инструмент и на цыпочках отошел, не забыв перед тем накрыть его одеялом. Еще не хватало, чтоб он простудился; его и без того ослабленная конституция этого не вынесет.
И это напомнило мне о его пальто, которое определенно нужно было сменить. Может, мне стоит телеграфировать Лестрейду и узнать, не нуждается ли преступный мир в небольшой чистке. Нельзя дать иссякнуть имевшимся у меня соверенам, а у меня было предчувствие, что они мне скоро потребуются.

***


ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%B8%D0%BB%D0%B1%...

О Гилберте и Салливане

ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D1%80%D0%BE%D0%B1%...
О пробе Марша



Deh vieni

@темы: слэш, фанфик, перевод, Шерлок Холмс, С тех пор, как

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная