Записи с темой: детство (список заголовков)
17:57 

Детство Холмса по Баринг Гоулду

natali70
Итак, как обещала. И для начала скажу, что точно пастиш "Трещина в линзе" писался по Баринг Гоулду. Автор добавила Холмсу любовную историю и , видимо, психологические проблемы , а так у нее все идет по Баринг Гоулду, как по писанному.
По мне так, как будто один человек писал.
У Баринг Гоулда отец Холмса, бывший военный. Получив травму, выходит в отставку, и поскольку не так давно умирает его старший брат, то он наследует усадьбу Майкрофт в Северном Райдинге, в Йоркшире. Ради интереса следует отметить, что его старший брат умирает после падения с лошади.
И, как написано, став владельцем поместья, Сайгер Холмс тут же сделал две вещи. Во-первых, отпустил бороду, во-вторых, решил найти жену. Ею стала Вайолет Шерринфорд, мать которой была сестрой Эмиля-Жана-Ораса Верне, выдающегося французского художника.
Далее Баринг Гоулд говорит, что никаких портретов Сайгера Холмса не сохранилось, но известно, что он был удивительно похож на своего племянника Джорджа Эдварда Челленджера , таким образом Баринг Гоулд присоединил к семье Холмс еще одного героя Конан Дойла, героя его романа"Потерянный мир". Вот его описание:

"Больше всего поражали его размеры. Размеры и величественная осанка. Такой огромной головы мне в жизни не приходилось видеть. Если б я осмелился примерить его цилиндр, то, наверно, ушел бы в него по самые плечи. Лицо и борода профессора невольно вызывали в уме представление об ассирийских быках. Лицо большое, мясистое, борода квадратная, иссиня-черная, волной спадающая на грудь. Необычное впечатление производили и волосы — длинная прядь, словно приклеенная, лежала на его высоком, крутом лбу. Ясные серо-голубые глаза бросили на меня критический, властный взгляд из-под мохнатых черных бровей. Я увидел широчайшие плечи, могучую грудь колесом и две огромные руки, густо заросшие длинными черными волосами. Если прибавить ко всему этому раскатисто-рыкающий, громоподобный голос, то вы поймете, каково было мое первое впечатление от встречи со знаменитым профессором Челленджером."

Сайгер Холмс женился на Вайолет Шерринфорд 7 мая 1844 года. Их первенец Шерринфорд родился в 1845 году. Второй сын, Майкрофт, появился на свет в 1847 году, а третий сын, Шерлок, семь лет спустя. Полное имя мальчика было Уильям Шерлок Скотт Холмс .
Сайгер Холмс обладал пытливым умом, и вскоре ему стало скучно в уединенном поместье. И в июле 1855 года вся семья отправилась в путешествие на пароходе "Лердо". Они держали путь в Бордо. Оттуда они напаправились в По, где провели зиму. Семья пребывала там до мая 1858 года, пока Шерлоку не исполнилось четыре года. Затем Холмсы направились в Монпелье, где жили родственники миссис Холмс.
Затем семья была вынуждена вернуться в Англию в связи с тяжелой болезнью отца Вайолет. После его кончины его зять повез семью в Роттердам.
Путешествия по Континенту были в то время делом обычным. Еще не наступила эра великих войн, и семья Холмс смело путешествовала по Европе. Дармштадт, Карлсруэ, Штутгарт, Мангейм, Мюнхен, Гейдельберг - их экипаж в любую погоду колесил по самым плохим дорогам ,проезжая тысячи километров .
Они посетили Италию, побывали в Тироле и в Зальцбуге, съездили в Вену, а оттуда в Дрезден.
Путешествие Холмсов продолжалось почти четыре года и оказало большое влияние на молодого Шерлока Холмса. Чуждый обычным мальчишеским интересам, всегда в обществе братьев и родителей, каждый из который был на свой особый лад поклонником изящного и прекрасного - все это произвело воздействие на формирование его характера.
В 1864 году семья Холмс покинула Германию и вернулась на родину.
Сайгер Холмс снял дом в Кеннингтоне. У него были довольно твердые взгляды на образование, которое должны получить его сыновья. Шерринфорд должен был немедленно поступить в Оксфорд. Как старший брат, он, конечно же, унаследует йоркширское имение. Майкрофт, по мнению отца, прекрасно сможет проверять отчетность в одном из госдепартаментов. И ему также следует поступить в Оксфорд, когда ему исполнится восемнадцать. Шерлок, решил Сайгер Холмс, станет инженером. А пока отправил сына в школу-интернат.
В этот период молодой Шерлок знакомится с Шерманом, чучельщиком с Пинчин Лейн. В его лавке он проводит много времени, задавая множество вопросов о птицах и животных.
Зимой 1865-66 года Шерлок был болен и много времени проводил в спальне. Когда он уже поправлялся, отец вручил ему книгу Уинвуда Рида "Мученичество человека" и она произвела на молодого Холмса довольно тягостное впечатление.
После выздоровления родители увозят Шерлока в Йоркшир. В течение года он посещает там местную среднюю школу.
Зимой 1867-68 г. здоровье мальчика ухудшилось и родители вновь везут его в Лондон проконсультироваться с выдающимся врачом сэром Джеймсом Смитом. Тот вынес вердикт, что у мальчика хрупкое здоровье . Его забрали из школы и по совету врача в сентябре 1868 года чета Холмсов вместе с младшим сыном отплывают из Плимута в Сен-Мало. В октябре они прибыли в По.
Чтобы укрепить здоровье сына, Сайгер Холмс сам начал заниматься с ним боксом. И параллельно Шерлок посещает самую знаменитую фехтовальную школу в Европе.
К весне 1871 года семья возвращается в Англию. Холмс-старший полон решимости сделать из Шерлока инженера. С этой целью он нанимает для него летом 1872 года весьма необыкновенного преподавателя. Им оказывается профессор Джеймс Мориарти.
Но между ним и его учеником мгновенно вспыхивает антипатия. Профессор ничему не смог научить мальчика и вскоре он покидает поместье.
А в октябре 1872 года Шелок Холмс, так же, как его братья, поступает в Оксфордский Университет

@темы: Баринг Гоулд, Шерлок Холмс, детство

11:47 

Ранние годы Шерлока Холмса. часть 2

natali70
Ранние годы Шерлока Холмса часть 2

1 часть здесь
morsten.diary.ru/p215124142.htm

Следовательно, «местность Шерлока Холмса» лежит где-то между Истбурном и Брайтоном, где Саут Даунс прилегает к морю, и во время своего ухода от дел Холмс вернулся в любимые места своего детства. В этой прекрасной части Сассекса жили предки Холмса, семья деревенских сквайров и там прошло его детство. Как тогда мы можем объяснить два отрывка из Канона, которые, кажется, предполагают, что у Холмса нет какой бы то ни было привязанности к «миру и тишине природы», о которых потом (уже гораздо позже, уйдя на покой) он сказал, что «мечтал о них в течение долгих лет, проведенных в туманном, мрачном Лондоне»?
Я уже говорил о первом таком наблюдении, сделанном Уотсоном «неимоверно жарким августовским днем» в Лондоне:
«Все уехали за город, и я начал тосковать по полянам Нью-Фореста и по каменистому пляжу Саутси. Однако истощенный банковский счет заставил меня отложить отпуск, а что касается моего друга, то ни сельская местность, ни море никак не привлекали его».
Один из первых вопросов, на который этот отрывок находит для нас ответ наравне с другими, это то, что Уотсон либо родился в Хемпшире, где расположены Нью-Форест и Саутси, либо питал особую любовь к этому графству. Его тоска по тем любимым и знакомым местам не связана с августовской жарой Лондона, как он сам тут же говорит. «Сам я за время службы в Индии привык переносить жару лучше, чем холод, и тридцать три градуса выше нуля не особенно меня тяготили». И, несомненно, его любовь к Хемпширу демонстрируется вновь, когда поезд в Винчестер (который Уотсон преданно называет «древней столицей Англии») пересек границу графства Уотсона. Он лирично описывает пейзажи Хемпшира, которые видит из окна вагона.
«Стоял прекрасный весенний день, бледно-голубое небо было испещрено маленькими кудрявыми облаками, которые плыли с запада на восток. Солнце светило ярко, и в воздухе царило веселье и бодрость. На протяжении всего пути, вплоть до холмов Олдершота, среди яркой весенней листвы проглядывали красные и серые крыши ферм.
– До чего приятно на них смотреть! – воскликнул я».
Я уже цитировал более раннее наблюдение Уотсона, что Холмса мало привлекала сельская местность, и оно уже приводит в замешательство, но его ответ на эмоциональное восклицание Уотсона о красоте Хемпшира поражает:
«Я уверен, Уотсон, – и уверенность эта проистекает из опыта, – что в самых отвратительных трущобах Лондона не свершается столько страшных грехов, сколько в этой восхитительной и веселой сельской местности…Представьте, какие дьявольски жестокие помыслы и безнравственность тайком процветают здесь из года в год.»
Эмоциональный подтекст в этом отрывке, конечно же, весьма очевиден. Его можно объяснить лишь каким-то травмирующим случаем, произошедшим в юности Холмса; какими-то «тайными злодеяниями», с которыми он столкнулся, когда жил с родителями в Сассексе. Когда он был совсем юным, в его жизнь внезапно ворвались какие-то «страшные грехи», которые впоследствии у него ассоциировались с сельской местностью, и из-за этого взаимодействия идей деревенская жизнь стала крайне отталкивающей для него уже в зрелости. Однако, карьера сыщика, в конце концов, помогла ему изгнать этого старого призрака, как надеюсь, я смогу показать, и по ее окончании он уже смог вернутся в свой родной Сассекс со спокойной душой. Не думаю, что какие-нибудь другие объяснения и события, смогут согласоваться с этими фактами, хотя прежде эта тема не затрагивалась.
Следуя «Шерлокисмусу» в «Серебрянном» давайте сперва исследуем любопытный случай с родителями Холмса. Эксперты немедленно отметят, что на протяжении всей саги Холмс никогда не говорил о своих родителях. Это-то и странно, как говорил Холмс. Уотсон же, напротив, говорил о своем отце, брате, годах детства, проведенных в Австралии, говорил про свои школьные годы, но Холмс хранил молчание. Честный и озадаченный Уотсон представил это дело гораздо позитивнее, нежели просто как молчание своего друга, когда говорил о «полном утаивании» Холмсом этих подробностей о своей жизни:
« За все мое долгое и близкое знакомство с мистером Шерлоком Холмсом я не слышал от него ни слова о его родне и едва ли хоть что-нибудь о его детских и отроческих годах…И нелюбовь его к женщинам и несклонность завязывать новую дружбу были достаточно характерны для этой чуждой эмоциям натуры, но не в большей мере, чем это полное забвение родственных связей. Я уже склонялся к мысли, что у моего друга не осталось в живых никого из родни, когда однажды, к моему большому удивлению, он заговорил со мной о своем брате».
Мысль Уотсона, что Холмс был сиротой, была, конечно, совершенно верной, и вспомним, что , когда Холмс инсценировал свою гибель после схватки с Мориарти, его единственным доверенным лицом был брат Майкрофт. Но почему он ничего не говорит о своих покойных родителях Уотсону, своему близкому другу, если обстоятельства их смерти были самыми обычными? Там явно было что-то неладно, что к тому же заставило Холмса во время его пребывания в колледже уныло сидеть в своих комнатах, не имея «точек соприкосновения» с другими студентами, и ненавидеть любую форму светского общения. Определенно создается впечатление, что со смертью родителей Холмса была связана какая-то скандальная история, которая болезненно осознавалась им в 1870-е годы, но которая десять лет спустя уже изгладилась из людской памяти, к тому времени, когда он впервые встретил Уотсона, который только что вернулся из Афганистана.
Надо признать, что, обдумывая, что это могла быть за скандальная история, мы прикасаемся к довольно деликатной теме. Это имевшее место «тайное злодеяние» по викторианским стандартам не оставляет сомнений. Более того, разумно предположить, что оно произошло по вине матери Холмса, а не его отца, ибо одним из результатов травматического шока, полученного ее сыном, было то, что Уотсон описывает, как сильную «нелюбовь к женщинам». Можно смело предположить, что это наблюдение касалось отношения Холмса к женщинам лишь в эмоциональном и сексуальном плане, так как несмотря на это, он сильно восхищался умом Ирэн Адлер. В то же время Уотсон писал, что Холмс не «испытывал к Ирэн Адлер какое-либо чувство, близкое к любви» и в самом деле «всегда говорил о нежных чувствах не иначе, как с презрительной насмешкой, с издевкой».
Примечательно, что самое последнее дело Канона «Москательщик на покое» было полностью проигнорировано в Ведении к изданному Собранию коротких рассказов Уотсона, опубликованному в 1928 году Джоном Мюреем. В Ведении говорилось:
«Оно (Собрание рассказов) начинается с его первого появления в подобной форме повествования в «Скандале Богемии», который вышел в 1892 году , и вплоть до последнего появления в «Загадке поместья Шоскомб» в 1927 г.»
Почему же на это последнее дело наброшена некая завеса? Главными действующими лицами в нем были мистер и миссис Джозайя Эмберли и друг семьи, доктор Рэй Эрнест. Доктор Эрнест и миссис Эмберли, «недурная собой, если не лжет фотография», совершают прелюбодеяние и их убивает разгневанный обманутый муж, понесший суровую кару за свое преступление. Это дело в свое время имело общественный резонанс, и Уотсон писал, что его «с жаром обсуждала вся Англия».
Показательно, что этот случай погружает Холмса в меланхолию с самого начала, и он довольно изобличительно комментирует его Уотсону.
«Жалкое и никчемное. Но не такова ли и сама наша жизнь? Разве его судьба – не судьба всего человечества в миниатюре? Мы тянемся к чему-то. Мы что-то хватаем. А что остается у нас в руках под конец? Тень. Или того хуже: страдание.»
Вполне резонно задаться вопросом, не рассказал ли , наконец, Холмс Уотсону все подробности трагедии его отца и матери, схожие с делом Эмберли. Если нечто в этом роде, в самом деле, имело место, то нам не нужно впредь искать причину, по которой «Москательщик на покое», видимо, был специально пропущен в Ведении. Чуткий Уотсон не желал тревожить старую рану. Не знаю, является ли просто замечательным совпадением то, что Эмберли – это название одного сассекского селения, и вероятно, будет не очень мудрым и дальше строить на этот счет какие-то теории.
-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Хочу сказать, что переводя этот кусок, возможно впервые непосредственно столкнулась с тем, что мой любимый старый перевод Канона не всегда может передать подлинный смысл оригинала. Суть иногда лежит именно чуть ли не в дословной передаче оригинального текста, хотя по-русски это звучит порой неуклюже и не так красиво.
Хочу еще добавить, что автор излагает теорию, от которой потом отталкивался и Николас Мейер. Она, в принципе, довольно правдоподобна. И хочу еще от себя добавить, что неким ответвлением от нее является идея, с которой я столкнулась в некоторых фанфиках - что , возможно, Холмс не был родным сыном своего отца.
И, наверное, из-за того, что тут , в самом деле, могут быть, в основном, домыслы, исследований о происхождении и детстве Холмса почти нет.
Что касается авторов фанфиков, каждый из которых выдвигает свои теории, то они явно сходятся в одном - это детство не было счастливым. В "Признаниях Мастера" упоминается ужасная мать, которая перенесла на младшего сына ненависть к его отцу. В "Рейхенбах: история любви" отцом Холмса является весьма экстравагантный джентльмен, послуживший когда-то прообразом Дориана Грея.
Многие авторы, наподобие Моры Морстейн, считают, что Холмс имел какое-то косвенное отношение к смерти своей матери и отец никогда не мог ему этого простить.
Мне самой всегда казалось, что рассуждения Холмса о тайных пороках и ужасных злодеяниях в деревенской глуши, возможно, как-то связаны с его личной историей. Но если это так, мне думалось, что там нечто другое, чем адюльтер, за который понесли кару оба родителя. Возможно, что-то еще более мрачное...
Думаю, мы еще не раз будем возвращаться к этой теме

@темы: The Grand Game, Ранние годы Шерлока Холмса, Шерлок Холмс, детство

21:39 

Грехи отца 1-5 глава

natali70
Это надо же было не дочитать фанфик до конца, польститься на интересную для себя тему детства, да еще на присутствие там же Уотсона... В результате вечер прошел в стрессе.
Я вроде обещала, что будет этот фик, и раз обещала, то выложу то, что перевела. Оно наверное, покажется очень интересным и завлекательным, но все это мнимое. Я почти сердита на автора, хотя, по-моему, у него есть и очень хорошие вещи.
Во-первых, с хронологией у него еще хуже, чем у Уотсона. Он даже сам не помнит, что за чем у него следует (по приведенным мной главам этого вроде не видно)
Во-вторых, фик ужасно депрессивный. Если вам покажутся грустными эти пять глав, то учтите, что они просто верх позитива по сравнению с тем, что будет дальше. Я, правда, рада, что я хоть и поздно, но решила пробежать глазами, что там потом. А там просто чернота и конец гораздо хуже, чем в Каноне. В очередной раз самой захотелось переписать то, что здесь написано.
И, в третьих, автор задает вопросы, акцентирует на чем-то внимание, но тут же переключается на другое. С логикой очень плохо. И, типа, на стене висит ружье и даже не одно, но ни одно не стреляет, а стреляет никому не видная пушка. Вот...
Выпустила пар. Давно фик не вызывал таких эмоций. Наверное, я, правда, очень Его люблю...

Но приведенные ниже пять глав, в принципе, неплохие, так что вот. Переводить дальше выше моих сил)

Грехи отца

Глава 1

21 июня 1863 года, Метлок Холл, Девоншир



Маленький мальчик свернулся калачиком на руках брата, его ужасно худенькое тело красноречиво говорило о том, что о нем плохо заботились и жестоко с ним обращались. Сквозь тело, покрытое ссадинами и синяками, проступали кости, воспаленные шрамы резко выделялись на почти прозрачной бледной коже. Майкрофт провел рукой по шраму на спине, и ему стало нехорошо, когда он понял, что это след от кнута, но даже ужасный вид поврежденного тела брата не смог приготовить его к той боли, что он увидел в его глазах и к состоянию его духа. Он очень бы желал не видеть ничего подобного, и он вновь стал укачивать мальчика, осторожно проводя пальцами по его ранам, точно исцеляя их своим прикосновением.
- Ты оставил меня, - нарушил мальчик это ужасное молчание, его слова были подобны соли, просыпанной на открытую рану. Но его брату разбили сердце не эти слова, а то, как они были сказаны. Его фраза была констатацией факта, и она не таила в себе никакого злого намека, просто покорность судьбе. Девятилетнему мальчику, наделенному острым умом не потребовалось много времени, чтобы понять, какова его участь и его философия была основана на мучительном жизненном опыте: все, кого он любил, оставляли его; такова была его судьба. Он не роптал на нее за столь суровый жребий; в конце концов, как ему ежедневно напоминал отец, «все это он заслужил». Нет, он не расстраивался и не был сердит на этого юношу, который так долго был вдали от него; его слова были словами ученого, чья гипотеза нашла свое подтверждение – ничего больше. Он стал бесстрастным наблюдателем своего собственного несчастья и наблюдал за ним почти без недовольства.
Майкрофт со злостью смахнул слезы и, сняв свой школьный пиджак, накинул его на худощавую фигурку, которую обнимал. «Ты поедешь со мной.» Если мальчика и удивила такая перемена в судьбе, то он никак не показал это. Его серые глаза оставались холодными, сдержанными … пустыми… и даже когда он поднял его и взял на руки, Майкрофт не смог выдержать этот взгляд. Пока он не смотрел в эти глаза, то помнил брата ребенком, таким, каким он был раньше – счастливым, беззаботным, невинным – до того, как он уехал в школу, до того, как предоставил его судьбе и их отцу. Если он заглянет в их ледяные глубины сейчас, он знал, что утонет в них и ему не будет спасения.


Глава 2

Из дневника доктора медицины, Джона Уотсона,
от 2 сентября 1884 года.


Я не знаю, почему я был так удивлен, узнав, что у него был брат. Конечно, он избегал разговоров о своем прошлом, но, по правде говоря, я был скрытен в этих делах не менее, чем он. И , тем не менее, я был поражен, когда Холмс неожиданно заговорил о неизвестном мне до сей поры брате. Возможно, я не мог в это поверить потому, что мне казалось невероятным, что такой экстраординарный человек, каким был Шерлок Холмс, был в то же время обычным человеком и мог иметь братьев; не знаю, пришел бы я в большее замешательство, если бы узнал, что мой друг вылупился из яйца, подобно птице.
Теперь я сидел в богато обставленной комнате дома, в котором располагался самый странный клуб Лондона, клуб «Диоген», в котором были запрещены все разговоры; боже да ведь это абсурд! Я мог бы размышлять об этом странном месте целую вечность, и несомненно, так бы и сделал, если бы ,находясь в состоянии благоговейного изумления, мог думать о чем-то, кроме сцены, разыгрываемой передо мной обоими братьями. Стоя в проеме окна два этих человека – настолько отличающиеся друг от друга по комплекции и манере поведения, насколько только могут два брата – обсуждали отличительные черты людей, стоявших под окнами этого кабинета с энтузиазмом этнологов на чужеземном острове.
Не то, чтобы меня совсем не поражало это всемогущество моего друга, но я , по крайней мере, привык к нему, после того, как он множество раз в моем присутствии заглядывал в чьи-то судьбы, но когда они оба делали это… Все, что я мог, это лишь стараться держать прикрытым свой рот. Это странным образом напомнило мне о наблюдении за игрой в теннис, когда я постоянно поворачивал голову то налево, то направо, от одного из братьев к другому –
- Бывший военный, как я погляжу, - сделал первую подачу мой друг.
- И очень недавно оставивший службу, - с лета подхватил его удар Майкрофт, и так это продолжалось, пока Шерлок не парировал:
-Но имеет ребенка.
Взгляд старшего Холмса сверкнул и он ответил:
- Детей, мой мальчик, детей.
Я поморщился, болея за своего друга: преимущество было на стороне Майкрофта.
- Постойте, - сказал я, разгоняя своим смехом повисшее в комнате напряжение, причиной которого был этот дух соперничества, - для меня это многовато.
Головы обоих повернулись ко мне и, хотя оба брата еще несколько минут показывали, насколько я неумел в искусстве построения выводов, я почувствовал облегчение от того, что их внимание переключилось на меня и уже больше не сосредоточено друг на друге. Каким бы не был я профаном в дедукции, я прекрасно осознавал напряжение в отношениях между двумя этими людьми. Может быть, я и не смог бы определить, что этот прохожий под окном – вдовый офицер и отец двоих детей, но я точно мог сказать, что мой друг, находящийся в этой комнате, напряжен, как струна на его скрипке. В одном своем наблюдении Майкрофт оказался неправ; когда он утверждал, что это окно является прекрасным наблюдательным пунктом для изучения людей , он смотрел на людей не с той стороны окна, с какой бы должен.
Вскоре к нам присоединился мистер Мелас, и так начался «Случай с переводчиком», но это , дорогой читатель, совсем другая история. Пока мой друг и его брат рассматривали свидетеля и подвергали его перекрестному допросу, а я, казалось бы, усердно делал записи, про себя я как раз использовал методы Холмса, чтобы собрать совсем другие данные. Несколько раз я замечал, что в минуту возбуждения Майкрофт протягивал руку, словно желая коснуться брата, но каждый раз, когда он делал это, в дело вмешивалась рациональная сторона его натуры, и он переключался на что-то иное: например, наливал себе шерри и потом пил его. Я также заметил напряжение в каждой черточке лица его брата каждый раз, когда Майкрофт приближался к нему, и расслабление, когда брат от него удалялся. Обычный наблюдатель мог бы и не заметить такое волнение – смею заметить, что мистер Мелас ничего такого не увидел – но нельзя провести годы в обществе человека и не заметить его терзаний, даже если этот человек такой мастер по части маскировки, как Шерлок Холмс.
Вскоре наш разговор подошел к концу, и этот греческий джентльмен в крайнем волнении ушел домой. Я закончил вести записи и потянулся, а Майкрофт сунул руку в карман за серебряной табакеркой. Как только Шерлок увидел ее, он впился в нее глазами и потом взглянул на Майкрофта с выражением, которому я даже не берусь подобрать название.
- Табакерка отца, - сказал он.
Его тон был спокойным и не выдавал никаких чувств, однако, Майкрофт побледнел , пряча табакерку назад с выражением лица, которое неожиданно очень напомнило мне лицо его брата, когда я заставал его со шприцем в руках. Но как могло уличение в любви к нюхательному табаку, которое бледнело в сравнении с некоторыми из пороков Шерлока, заставить старшего Холмса почувствовать себя столь некомфортно? Сказав несколько заключительных слов по этому делу, мой друг встал и направился к двери, я попрощался и последовал за ним.
И лишь выйдя в коридор, я понял еще одну часть этой головоломки, которая не давала мне покоя с той минуты, как я увидел братьев вместе. Ни разу, за все время нашей встречи, Майкрофт Холмс не посмотрел брату в глаза.


Глава 3

На обратном пути из клуба домой Холмс говорил мало, а когда мы вошли в дом, то не произнес уже больше ни слова. Многие годы, наблюдая за своим другом, я, конечно, привык к длительным периодам, когда Холмс уходил вглубь себя, и я знал, что лучше не беспокоить его, когда он погружен в свои мысли. Полагая, что Холмс, вероятно, некоторое время будет размышлять над новым делом, я взял книгу и начал читать, предоставив лучшего в мире, а точнее, единственного частного детектива-консультанта его собственным мыслям. Однако, прошло не так много времени и я заметил, что что-то не так.
По натуре Холмс отнюдь не апатичен, и периоды бездействия обычно приводят к появлению хандры у этого крайне энергичного и загадочного человека, чье тело и ум нуждались в постоянном стимулировании. Не могу припомнить случая, когда я видел бы моего друга абсолютно неподвижным; когда он распутывает какую-нибудь загадку можно почти увидеть, как вращаются колесики его живого ума, в те минуты, когда он размышляет над делом, его элегантные руки, кажется, и сами разрешают замысловатые ребусы, когда он вертит в них трубку или когда его тонкие пальцы выстукивают какую-то неизвестную мелодию. Даже во время своих мрачных настроений, которые неизменно сопровождают времена бездействия, апатичность была неотделима от неутомимости и обычно являлась лишь следствием употребления искусственных стимуляторов. Однако теперь он сидел совершенно неподвижно, глядя невидящим взором на остывшую каминную решетку.
Я отложил свою книгу, захлопнув ее с совершенно излишней горячностью, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. Он и глазом не моргнул. Нахмурившись, я встал и подошел к его креслу. Он не пошевелился.
- Холмс? – мягко окликнул я, и мое беспокойство невольно прозвучало в тоне моего голоса.
Казалось, он не слышит меня, и я нахмурился. Теперь я уже всерьез забеспокоился о его состоянии, и, встав прямо перед ним, крепко ухватил его за плечи; и я мог ожидать любой реакции, но только не такой, какая последовала за этим.
Почувствовав мое прикосновение, Холмс сильно вздрогнул, и оторвал свой взгляд от каминной решетки. Я был встревожен тем, что увидел в этих серых глазах – обычно таких спокойных и бесстрастных – теперь они были наполнены целым сонмом эмоций, среди которых я явно разглядел страх.
- Холмс, это я, Уотсон.
Я осознал, испытывая почти столь же сильный испуг, что он нуждался в этом подтверждении, ибо в эту минуту он не представлял, кто перед ним стоит. Мало-помалу испуг во взгляде рассеялся, и его лицо прояснилось.
- Дорогой друг… - обратился он ко мне слабым голосом и самым странным тоном, какой я когда-либо от него слышал. Я убрал руки с его плеч, и было заметно, что его все еще трясло, потом он поднялся и вышел из комнаты. Не оглянувшись, Холмс захлопнул за собой дверь своей спальни.

Глава 4

6 января 1858 года, Метлок-холл, Девоншир


Увидев свою няню, Шерлок так и просиял и захлопал в ладоши, прыгая от радости.
- Ты испекла мне пирог!
На какую-то минуту глаза Матильды широко распахнулись от удивления, но она быстро пришла в себя.
- Как ты узнал об этом? – добродушно спросила она, одарив своего юного питомца снисходительной улыбкой. Проницательный малыш широко ей улыбнулся и, опустившись на колени, стал объяснять.
- Ты раскраснелась, словно была на солнышке, но ведь идет снег и ты не смогла бы так согреться, будучи на улице. И ты не разжигала огонь в камине, тогда ты была бы вся в саже, так что должно быть, ты наклонялась над духовкой.
Мальчик сел на корточки и сложил домиком пальцы обеих рук, как всегда делал, когда о чем-то задумывался, и его серые глаза засияли, когда он пришел еще к одному выводу.
- И еще на тебе фартук. Твоя прическа сбилась из-за ленты, которой ты подвязывала волосы, и подол твоего платья весь помят от того, что ты приподнимала его, чтоб не запачкать. – Он вновь внимательно вгляделся в нее, его пронзительный взгляд словно вбирал в себя все мельчайшие подробности. – И твои ногти! – радостно воскликнул он, наконец, - у тебя под ногтями осталось тесто!
Матильда вновь улыбнулась ему.
- Ничего-то от тебя не скроешь, да?
Добрая женщина распахнула мальчику объятия, и он тут же обнял ее в ответ.
- С днем рожденья, Локи! – выдохнула она в его растрепанные волосы.
Шерлок улыбнулся и прижался к ней еще ближе; он всегда был ласковым ребенком и пользовался случаем, когда ему дозволялось таковым быть; когда рядом не было отца с его тростью. Мягко принуждая его подняться, няня подтолкнула его к небольшой стопке коробок и свертков; лицо мальчика осветилось радостью.
- Это все мне? – спросил он. Она кивнула.
Малыш бросился к своим подаркам, как поступил бы на его месте любой четырехлетний мальчик, но остановился, услышав торопливые шаги, приближавшиеся к детской. Внимательно прислушавшись, он решил, что они принадлежали его брату Майкрофту, они были слишком уверенными для служанок, слишком быстрыми для дворецкого и слишком… нет, они точно не принадлежали его отцу, в этом он был уверен. Минуту спустя он получил подтверждение своей правоты, когда из-за двери выглянула темноволосая голова его брата. Шерлок улыбнулся, но улыбка тут же потухла, когда он увидел страх на лице старшего брата.
Майкофт бросился к Матильде, которая тут же встревожилась.
- В чем дело? – обеспокоенно спросила она.
- Он здесь, - запыхавшись, произнес Майкрофт, - он только что вернулся, практически свалился с лошади. Он снова пьян, - в голосе одиннадцатилетнего мальчика явно слышалось отвращение.
Услышав это, Шерлок не смог сдержать тихий стон; как бы мал он не был, он не мог не понять, что значили слова брата.
- Быстрее, - воскликнула Матильда и постаралась придать Шерлоку более презентабельный вид, пригладив его волосы и поправив воротник. Было заметно, что мальчик дрожал от страха, когда встал рядом со старшим братом на военный манер; Майкрофт сжал его плечо, но большего сделать не посмел, ибо резкие звуки, доносившиеся из коридора указывали на приближение их отца. Матильда встала перед детьми, к которым относилась как к своим собственным, ее лицо не выдавало ни одну из тех бурных эмоций, что бурлили у нее внутри.
Уильям Скотт Холмс был подполковником Северного Девонширского пехотного батальона и он всегда носил свои знаки отличия с гордостью даже тогда, когда бил своего младшего сына; который теперь съеживался от страха при одном виде этих отличий, когда видел их. И в такие моменты юному Шерлоку некуда было бежать, и он стоял в детской, отчаянно пытаясь остановить дрожь в ногах. Холмс-старший, одетый в военную форму, стоял, расставив ноги и постукивая по ладони своим кнутом; такая демонстрация превосходства явно была чрезмерной, если учесть, что его оппонент едва ли был выше его колен.
Что ж, этот офицер представлял прекрасный образчик англичанина; стоя, вот как сейчас, он был шести футов ростом и представлял собой сплошную массу мускулов и мышц, у него были блестящие черные волосы, а серые глаза светились не имеющими себе равных умом и жестокостью. И эти глаза увидели перед собой пару точно таких же серых глаз, и злобно сверкнув, они дали пищу невинному страху, который он там обнаружил. Он сильно ударил кнутом по дубовому полу, заставив вздрогнуть от страха тех троих невинных существ, что стояли перед ним.
- Уильям, подойди, - этот жестокий человек был единственным, кто обращался к младшему Холмсу по этому официальному имени и поэтому мальчик ненавидел его. Содрогнувшись столько же от страха, сколь и от отвращения, которое только мог чувствовать столь маленький мальчик, Шерлок сделал несколько смелых шагов вперед.
Слегка склонив голову, так что были видны лишь его густые черные волосы и тонкая шея, мальчик тут же пожалел о своем решении не встречаться с отцом взглядом. Конечно, если б его серые глаза встретились взглядом с глазами «хозяина поместья», то тот быстро наказал бы мальчика за дерзость, но эта склоненная поза была знаком слабости, а быть слабым тут не дозволялось. Шерлок услышал удар прежде, чем почувствовал его, и еле слышно вскрикнув, упал, ибо колени его подогнулись под ударом кнута.
- Встань!
Мальчик подчинился приказу, безуспешно пытаясь скрыть слезы, Холмс-старший увидел его увлажнившиеся глаза и воспользовался случаем помучить столь ненавидимый им плод его чресел.
- Почему ты плачешь? – его голос был лишь чуть громче шепота, этого было вполне достаточно, ибо в комнате стола мертвая тишина.
- Я н-не знаю, сэр.
Майкрофт поморщился, услышав, как запнулся его брат, и закрыл глаза, не желая видеть то, что должно было случиться и, будучи не в состоянии это прекратить.
- Ты не знаешь? – в тихом голосе подполковника звучал триумф, и он воплотил его в действие, снова сбив с ног младшего сына. – Так я скажу тебе, почему ты плачешь. Ты плачешь потому, что ты жалкий и слабый мальчишка и как таковой, ты не сын мне. Слабость это грех. А грех должен быть наказан.
При всем множестве его недостатков и пороков никто бы не смог обвинить Уильяма Скотта Холмса в том, что он не умел держать слова. Он пообещал мальчику наказание и привел его в исполнение, когда сжег на глазах у сына все его подарки; тени от языков пламени метались по резким чертам его лица и отражались в его глазах – это был единственный источник тепла, который можно было в них увидеть.

Глава 5

Из дневника доктора медицины Джона Х. Уотсона
3 сентября 1884 года


Четыре часа утра застали меня у постели моего дорогого друга, в то время как он, вскрикивая, сражался с какими-то своими внутренними демонами, напавшими на него.
- Холмс! Холмс, ради Бога, проснитесь! – я схватил его за плечи и пытался заставить услышать мой голос.
Мои попытки вырвать его из-под власти ночных кошмаров оказались столь ж бесплодными, сколь и болезненными для меня, так как, отмахиваясь руками, он нанес мне несколько ударов. Он был покрыт испариной и дрожал, словно в лихорадке, даже во время этой борьбы с невидимым противником.
Его ужасные крики, должно быть, вскоре разбудили и нашу дорогую хозяйку, ибо вскоре я почувствовал, что она встревожено стоит у меня за спиной.
- Миссис Хадсон, не могли бы вы принести мне немного бренди? – попросил я, чтобы как-то занять ее обеспокоенный ум.
К моему облегчению, Холмс, кажется, пошевелился, но я не отпускал его.
- Тихо, тихо, - сказал я, смягчая голос, когда дрогнули его веки.
При тусклом свете лампы я узнал этот его взгляд, исполненный испуганного смущения, потому что уже видел его на лице Холмса накануне днем, но теперь я был поражен ничуть не менее, чем прежде.
Вскоре к моему огромному облегчению Холмс начал приходить в себя. Я без слов протянул ему стакан бренди, и он взял его дрожащей рукой; легкий румянец окрасил его побледневшее лицо. Я отвернулся, зная, что моему гордому другу нужно некоторое время, чтобы собраться с силами.
- Уйдите.
Я с удивлением повернулся к дрожащей фигуре этого человека, который прошептал эти слова с удивительной сдержанностью. Он еще на один тон повысил голос, и из его охрипшей гортани снова вырвалось уже намного громче:
- Уходите!
Печально вздохнув, я склонил голову и сделал, как мне было сказано.
Хотя я был ошеломлен его словами, но не потому , что счел его бессердечным – совсем напротив, я давно уже прекратил считать знаменитого сыщика всего лишь бесчувственным рационалистом. То, с какой силой он хотел, чтобы я не видел его слабым, говорило о великом и страдающем сердце, которое боялось, что будет разбито. Мне было больно, что он не доверял мне настолько, чтобы позволить увидеть его в таком состоянии, видимо считая, что я не смогу остаться после этого его верным другом и компаньоном, которым я всегда был, есть и буду. Если б только я мог заставить его понять это, думал я, мрачно опускаясь в свое кресло и глядя, как солнце окрашивает небо в блеклые оттенки пурпурного и желтого, которые пытались одержать верх над водянисто голубым цветом ночи.
Я был так погружен в собственные мысли, что не заметил присутствия Холмса, пока он не заговорил своим мрачным тоном, от которого у меня мурашки побежали по спине.
-О, эти завтра, завтра, завтра... День ото дня они вползают к нам незаметно через поры бытия. И получается, что наши все вчера на то лишь и пригодны только, чтоб освещать к могиле путь для дураков. О, угасай, короткая свеча. Жизнь - только тень бродячая, она - актер несчастный, которому отмерен краткий срок носиться или шествовать на сцене, но вот уж больше не слыхать его. Она - история, что рассказал дурак, наполненная яростью и шумом, которая не значит ничего.
Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде, чем поднять на него взгляд.
Холмс смотрел прямо перед собой, словно его романтическая импровизация была обращена к рассвету; казалось, ему было совершенно безразлично, какой эффект возымели его слова на меня или что я вообще его слышал. Дело не только в том, что этот, порой до фанатизма преданный науке человек неожиданно начал декламировать Шекспира – хотя само по себе это было достаточно шокирующим – но мне слишком хорошо было известно подлинное значение этой речи Макбета, и этот ее скрытый смысл до смерти напугал меня. Мне хорошо были известны мрачные минуты, бывавшие у Холмса, и я научился справляться с этими тяжелыми в психологическом плане периодами, но никогда прежде я не видел его таким… таким сокрушенным и, что хуже всего, я хоть убей, не мог вообразить, по какой причине; в конце концов, у нас было дело, тогда откуда меланхолия?
- Мой дорогой Холмс… - я начал вставать с кресла, не уверенный в том, что сказать, но зная, что должен что-то сделать, чтобы перекинуть мост через эту ужасную и непостижимую пропасть, которая возникла в тот день между нами.
Он поднял руку, и свет из окна упал на его лицо, осветив короткую улыбку, которую вполне можно было принять за гримасу.
- Не… - он сделал паузу, - не беспокойтесь обо мне, мой дорогой друг.
Я вздохнул про себя и покачал головой, приходя в отчаяние от непостижимой натуры человека, которого я почитал превыше всех других.
Тем не менее, я сидел в своем кресле, а он - в своем, словно между нами ничего не произошло; наступившая тишина теперь была достаточно комфортной, лишенной былого напряжения, и нарушена она была размышлениями Холмса о новом деле, а не о тщете земного существования. И я впрямь теперь начинаю думать, что вышеизложенные события были вымыслом усталого и напряженного воображения, ибо после наступления утра все было таким, как должно. И, кстати говоря, остаток дня был довольно продуктивным, результаты наших усилий были записаны мной для публикации, как еще один пример того, на что был способен мой дорогой друг, Шерлок Холмс.

@темы: перевод, фанфик, детство, Шерлок Холмс, Майкрофт Холмс

06:27 

Книжка с картинками

natali70
Захотелось тут поделиться ссылкой на фанфик "Кузнечик", который, как мне казалось, был на "Сказках". Пошла искать - нету, у меня дома он был в распечатанном виде, но когда нашла, оказалось, он называется "Книжка с картинками". Вот овца, думаю, фик, небось лежит себе на месте, это просто у меня память девичья. Не фига себе подобного, ни под каким названием не нашла, потому тупо перенесла его сюда из своих анналов. Автора, к сожалению, не знаю.
Фик, возможно, немного наивный и даже детский, но очень милый. Для меня долго был единственным фиком о детстве Холмса

Книжка с картинками

В спальне холодно, и Шерлок залезает с ногами на кровать, хотя ему строго-настрого запрещено это делать днем. Он с трудом стаскивает большое тяжелое порывало и устраивает себе что-то вроде гнезда из подушек. Высокое окно выходит на север, поэтому света от него мало, а пронизывающий ветер дует изо всех щелей. Шерлок сначала ждет, когда тепло его тела согреет убежище достаточно, чтобы перестать дрожать, и только потом осторожно открывает большую книжку с картинками. На странице, где нарисован круглый яичный человек, он предсказуемо раздражается. На стишке про Даму бубен, которая сварила бульон, он сглатывает слюну. Когда он читает про храбрых портных, он едва сдерживает смех, но самое любимое - в конце.

Не стану я женою
Зануды – богача,
Я лучше выйду замуж
За Чарли – скрипача.
Он будет по тавернам
На скрипочке играть
А я под скрипку буду
И петь и танцевать.

Шерлок рассматривает картинку, на которой нарисован лохматый худой человечек в черном сюртуке, прижимающий к плечу маленькую скрипочку. Глаза у человечка смешно распахнуты, он размахивает ручкой, в которой держит палочку, обозначающую смычок. Весь он нелеп и смешон, но почему-то Шерлоку всякий раз, когда он смотрит на картинку, кажется, что он слышит музыку. И если смотреть долго – услышишь тоненькое пиликанье маленькой скрипки.
- Шерлок!
Шерлок вздрагивает и высовывает нос из-под покрывала. Это брат Майкрофт. Он уже учится в колледже, но сейчас каникулы.
- Шерлок, ты опять влез на кровать, бездельник! – Майкрофт говорит раздраженно, но не слишком сердито, Шерлоку это понятно по интонациям его голоса. – Тебе же влетит!
- Да, сэр! – Он высовывает нос чуть дальше.
- Что, да? А ну, вылезай! – Майкрофт окидывает полы сюртука и садится на развороченную постель рядом с братом. – Что это у тебя? О, Святые небеса! Зачем ты читаешь эту детскую чушь?
- Мне она нравится… сэр, - Шерлок добавляет «сэр», когда разговаривает с братом, если тот не в духе, ему кажется, что это Майкрофта смягчает. Но сейчас он слишком взволнован, он вцепляется в книгу двумя руками, потому что чувствует, что ей грозит опасность.
И точно. Майкрофт злится всерьез. Его круглое лицо наливается краской от гнева.
- Шерлок, ты что идиот, раз читаешь книжку для малышей?! Да еще и в сотый раз. Где ты ее нашел? Я же спрятал ее в чулане!
Шерлок бледнеет , но говорит твердо:
- Она сама пришла ко мне.
- Господи, ты еще и лгун. Отдай сейчас же! – Майкрофт хватает книжку так, что мнется под его руками восторженное личико Чарли-скрипча.
Шерлок держит крепко. Какое-то время братья молча тянут книжку друг у друга, но Майкрофт старше и здорово сильнее. Только скрипач и остается в руках Шерлока. Одна страничка. Майкрофт почти падает на спину, выхватив все остальные истории. Потом он вскакивает и рвет книжку пополам. И еще пополам. Его круглое лицо так похоже на лицо Шалтая. И Шерлок начинает смеяться. Он покатывается от смеха, чуть не сваливается с кровати и почти не видит сквозь слезы, как Майкрофт выбегает за дверь и запирает ее на ключ с той стороны.
- Останешься без ужина, маленький негодяй! – кричит он в замочную скважину.
Но Шерлоку все равно. Он разглаживает Чарли-скрипача, который теперь как будто наклонился вперед, и готов ударить своим тоненьким смычком по струнам. И он слышит музыку. Настоящую, не ту, которую играют в трактирах. В его голове как будто играет целый оркестр, как тот, что он слышал в Лондоне прошлым летом.
Шерлок залезает на кровать и прячет Чарли по подушку, не выпуская из мокрой руки. Музыка играет и играет, так что в конце концов от нее начинает болеть голова. И становится жарко, хотя камин никто и не думал растапливать.
***
После ужина, пожелав отцу спокойной ночи, Майкрофт идет в свою комнату и морщится от стоящего там холода. Ему хотелось бы, чтобы в его комнате, как в кабинете и спальне отца был шнурок для вызова слуг. Он бы позвонил сейчас, и приказал немедленно растопить камин в комнате. Он бы… Он бы и у Шерлока приказал бы топить, а то мерзнет там.
Майкрофт понимает, конечно, что никто не будет его слушать, поэтому он натягивает халат поверх ночной рубашки и берет большой кусачий плед с кресла в углу. Сам он может обойтись и одеялом, а у братца там холод, как в колодце.
Шерлок лежит на кровати, широко раскинувшись, пышущий жаром.
- Эй, эй, кузнечик, - Майкрофт трясет брата за плечи и не может разбудить. От страха у него начинает щипать в глазах и в животе собирается страшный ком. – Шерлок, только очнись, очнись, пожалуйста!
Майкрот кричит, ему кажется, что на его крик уже должен сбежаться весь дом. Но никого нет! В этом крыле никогда никого нет из слуг! Майкрофт подбегает к кувшину с водой в углу и опускает в ледяную воду носовой платок. Пальцы ломит от холода, но он этого почти не чувствует. Он вытирает горячее лицо Шерлока платком и плачет, плачет, как маленький.
- Кузнечик, - Майкрофт зовет Шерлока детским прозвищем, как будто так он услышит его лучше, - кузнечик, очнись.
- Чарли, - хрипло говорит Шерлок, открывая мутные от лихорадки глаза.
- Что? Кто?
- Чарли-скрипач, - и братец протягивает Майкрофту совершенно уже измятую картинку.
- Господи Иисусе, - Майкрофт прижимает Шерлока к себе, - только прости меня, я куплю тебе новую книжку, тысячу таких книжек, только не пугай меня так.
- Не надо книжку, - отвечает Шерлок, дрожа от озноба, позволяя брату укутывать себя в колючий клетчатый плед.
- А чего? Ты только скажи чего, кузнечик. Я сейчас пойду на кухню и принесу тебе чая, разбужу всех, честное слово.
Шерлок едва заметно кивает:
- И скрипку.
- Скрипку? Настоящую скрипку? Хорошо, кузнечик, - говорит Майкрофт облегченно, как будто высказанное желание Шерлока снимает с него груз вины, - я обязательно куплю тебе скрипку, как только смогу. Обещаю. И книжку тоже куплю. С картинками.
Он прижимает закутанного младшего брата к себе и баюкает в такт не слышной никому постороннему музыки.

@темы: детство, в поисках утраченного, Шерлок Холмс, Фанфик, Майкрофт Холмс

13:14 

natali70
Решила здесь отдельно поделиться одним стихотворением Ольги Новиковой про детство Шерлока Холмса. Такое впечатление, что она читала книгу, которую я перевожу. Но, кажется, она где-то писала, что на английском не читает.



Грусть Шерлока Холмса

Жизнь перепутывает времена глаголов.
Я понимаю: праздник должен быть весёлым.
Я понимаю, что для памяти не время,
но так безжалостна скрипичная струна
и так волшебно у морозного окна
глядеть на снега непрестанное круженье...

Я вижу комнату, где ель под потолок,
как дань языческим обычаям друидов.
И восьмилетний мальчик с хитроватым видом.
на полку ставит на ночь башмачок.
Он ждёт ещё подарков от судьбы,
он так наивен, что ещё в надежде –
нескладный мальчик в праздничной одежде,
которым я давно когда-то был.

Я вижу зеркала таинственную гладь –
Как я боялся в детстве глубины зеркальной,
где для меня таился смысл изначальный
того, что нам придётся в жизни испытать.
Я вижу брата. Он листает толстый том,
уютно ноги подобрав в углу дивана.
Он ищет в книгах те же вечные обманы,
В которых так разочаруется потом.

Я вижу, как мужчина с голосом трубой
Снег бодро стряхивает, заходя с мороза.
Чудная смесь: любовь и скрытая угроза.
Твой младший сын хотел тянуться за тобой.
Тебе в угоду, я ломал себя и вновь
ковал, как в кузнице куёт кузнец железо.
Не мне судить, что было вредно, что полезно -
Сыновья преданность? Сыновья нелюбовь?

Я вижу: женщина сидит за фортепьяно,
и руки тонкие на клавишах легки.
Я позабыл, как произносят слово «мама» -
и неподвижны губ сухие лепестки.
Но эта музыка... она так много значит,
пусть не особого умения игра...
Мои глаза сухи, но мальчик Шерлок плачет
в своём случайно приоткрывшемся «вчера»

@темы: детство, Шерлок Холмс, Ольга Новикова, стихи

21:46 

natali70
Вернемся к нашим буржуйским фанфикам.

Вообще , я хотела более или менее следовать хронологии. Мы закончили со временем знакомства наших героев. Но у меня есть два фанфика так сказать "до Уотсона". А потом уже пойдем дальше))

Итак сегодня я предлагаю незаконченный фанфик Tetraphobia "Четыре кусочка сахара" Он довольно длинный , в нем две больших главы, но и все. Это единственная работа автора., которая, насколько я поняла, сама писала на английском, который не ее родной язык. Мне показалось, что очень своеобразно написано, я как могла, пыталась это показать.
Фанфик про детство Холмса. Очень близок по настрою к моему клипу на ту же тему.

Четыре кусочка сахара

Глава 1

Сухие и спокойные.

Сильными и холодными, такими холодными, были эти маленькие ручки, уцепившиеся за ее палец. Храбрыми и требовательными. И почему-то пугающе властными для такой крохи. Он был охвачен страхом и пугающим одиночеством – после того, как его извлекли из теплого, мягкого гнездышка и заставили лицом к лицу столкнуться с огромным пространством холодного небытия. Его легкие заполнял свежий до горечи воздух, маленькие веки обжигал ослепляющий свет. Как же мог он не кричать и не рыдать в отчаянии? Крепко сжимая свои маленькие кулачки и цепляясь за любое теплое человеческое существо, до которого только мог дотянуться.
Не имея ни малейшего понятия, каким страхом преисполнилось и все ее существо, и даже этот тонкий палец, когда вокруг него обвились эти маленькие ручки. Он еще не мог видеть ни ее испуганного лица, ни дрожащих губ, ни широко открытых карих глаз, глядящих на маленькое существо у нее на руках, которое так требовательно кричало. Не в первый раз она держала на руках свою собственную плоть и кровь. Такое уже было семь лет назад. Но тогда перед ней был малыш с широкими, округлыми маленькими плечиками и пухлыми, лениво сложенными ручками.
В нем не было ничего общего с этой уверенной цепкой хваткой тонких пальчиков. Она никак не ожидала появления этого крошечного, худенького, хрупкого создания, которое нуждалось в ее материнской заботе. Какое пугающее это было зрелище; такое беспомощный ребенок. Сильный и властный, но сейчас такой беспомощный.
Внезапно ей на плечо легла тяжелая шероховатая ладонь, и она могла лишь быстро высвободиться из пугающих цепких ручек и стереть бегущие по щекам жалостливые слезы. Жалкий вид! Она плачет, как девчонка, до глубины души напуганная таким маленьким и безвредным созданием. И, тем не менее, она ничего не могла с собой поделать. Стиснула зубы, но сделать ничего не могла. Все ее существо было наполнено чем-то безымянным и властным, и оно омрачало ее чувства. Это была слабость. Слабость, которая не смогла противостоять такому полному смятению чувств. Это была не она. Это не могла быть она. Невозмутимая женщина с рациональным умом, в любых условиях сохранявшая свою гордость и чувство собственного достоинства.
Она не пыталась улыбнуться – и к чему? Ложь, лишенная всякого смысла. Нет. Она оставалась хладнокровной, величественно сидя на кровати, несмотря на покрасневшие, припухшие глаза и явные следы пролитых слез. Ни разу не повернулась она к высокой фигуре мужчины, рука которого все еще давила ей на плечо. Она уже знала, что найдет на этом холодном лице человека, занятого собственными мыслями. И она не могла это принять. Пока еще, нет.
- Я пошлю за няней, - услышала она серьезный, даже суровый голос. И ничего не сказала в ответ, только кивнула и снова провела рукой по влажной щеке. Эти слезы все не иссякали, как бы сильно она не противилась этому. Против ее воли они продолжали течь, хоть в этом и не было ни малейшей необходимости. Но никто в окружении этой несчастной женщины не посмеет и обмолвиться об этом. Никто не пойдет на такой риск еще один раз.
Как только у нее забрали это беспомощное создание, огромное облегчение овладело всем ее существом. Еще несколько капель соленой влаги стекли на ее подбородок, но уже скоро ее глаза, наконец, высохнут. И будут сухими и спокойными, такими, как им и надлежит быть.
Оставшаяся часть этого дня тянулась мучительно медленно. Она ни на дюйм не двинулась с того места, где сидела, лицом к большому окну, все такая же величественная. Солнце зашло за крыши домов, и цвет небес изменился с голубого на розовый, затем красный, и, наконец, пурпурный – пока все краски не потухли и весь город покрыли темные тени, уступая лишь маленьким капелькам звезд и призрачному сиянию луны. Всю эту картину за окнами комнаты она наблюдала со своей постели – вдалеке от пугающего живого существа, которого она судорожно вручила няне. Время от времени то один, то другой осведомлялся о ее самочувствии и спрашивал, не может ли он чем-то быть полезен. Она резко отсылала их, одного за другим. Уединение было сейчас единственным средством от болезни, которая медленно подтачивала ее обычно такую сильную натуру. И вот теперь в какое несчастное разбитое создание она превратилась! Это было невыносимо.
Когда две прохладные женские руки погрузились в копну ее волос, ее веки медленно опустились, плотно сомкнувшись. У нее были прекрасные густые, черные волосы. Изысканные женственные локоны: тонкие и сильные, мягкие и густые – как она гордилась ими, этими великолепными прядями. И как идеально они подходили к ее чертам. Возможно, лицо ее и не отличалось совершенством; и, тем не менее, его описание, с тонким подбородком, изящно очерченным ртом и щеками, чуть тронутыми румянцем, было бы не полным без орлиного носа, густых черных бровей и темных блестящих глаз под ними – постоянно холодных, вечно недоступных. Странная смесь утонченности и решимости. Так же как и ее волосы.
Но куда же исчезла эта ее гордость? Как могла она покинуть ее в такую отчаянную минуту? Как посмела оставить ее, даже не извинившись, вновь делая ее угнетенной и слабой! Она не могла с этим смириться. По крайней мере, не ради этого беспомощного малыша. Она все еще помнила те нелепые медицинские слова , что потрясли ее тогда, семь лет назад.
«Боюсь, сэр, что у нее может быть некоторое подобие послеродовой депрессии.» Депрессия! Да как он смел – депрессия! Она не какая-нибудь слабоумная, наподобие этих жалких женщин – нет! Она не из тех, кто поддается эмоциям – да никогда! Она просто не желала прикасаться к этому существу – этому маленькому сморщенному созданию, которое заходилось плачем и сводило ее с ума. Она не испытывала к нему ненависти. Она бы не хотела как-то повредить ему. И сама она не плакала – не плакала! Ее руки не дрожали! Они были уверенны, спокойны и прекрасны. Как смел он считать иначе!
Но сколько бы она не кричала и не требовала, он просто пристально смотрел на нее, и в глазах его читалось нечто такое, что было бы слишком больно признать. Нечто такое, что наносило мучительный удар по ее гордости, доброе по своей природе, но все равно вызывающее ярость: нечто очень близкое к жалости.
Она чувствовала себя пристыженной. Ужасно пристыженной. Успешная, честолюбивая женщина с сильной волей, она потерпела фиаско в качестве матери. Она никогда бы не потерпела подобной слабости. Никто не принудит ее к тому, что предписал ей вышеупомянутый доктор. И каждое утро она будет заставлять себя входить в его комнату и подходить к колыбели – такой маленькой и легкой. Она будет брать на руки пухленького малыша и ни разу не допустит, чтобы они дрожали. Но сможет вытерпеть это не больше пары минут – пока все ее существо не будет охвачено ужасом. После ребенок перейдет в распахнутые объятия няни, а мать выбежит из комнаты. Устремившись к спасительному уединению, горя желанием забыть.
Какой это был удар, когда она поняла, что всему этому сужено повториться. После того, как она семь долгих лет терпела эту обузу – молча сохраняя дистанцию, тайно избегая всех возможных контактов с ребенком – и теперь все это повторится. На ее руках окажется еще один малыш, и она только и может делать вид, что обнимает его. Что ей остается, кроме как принимать равнодушный вид? Ей остается лишь молча ждать и изо всех сил сдерживать слезы. Ее глаза, как всегда, сухие и спокойные.
Все впустую. Тяжесть этих восьми многострадальных месяцев – не говоря уже о том, как ей удалось перенести девятый; и когда этот ребенок, наконец, родился, и муки ожидания должны были прекратиться, его рождение принесло все тот же ужас, все ту же дрожь, всю ту же слабость, что преследовали ее эти семь лет, что предшествовали его появлению на свет. Даже хуже того – ее страх был еще сильней. Что-то не так было с этим ребенком с холодными ручками. Она была уверена, у нее не было никаких сомнений – что-то с ним было не так.
* * *
Когда она вновь открыла глаза, комната была освещена оранжевым отблеском. На ее ночном столике стояла свеча. Она никого не видела и не слышала ничьих голосов. Но свеча горела и от этого мерцающего пламени ее взор прояснился. «Тем лучше», - подумала она, ибо это было именно то уединение, которого она хотела – единственное средство от недуга, который медленно подтачивал ее силы.
- Я буду соблюдать дистанцию, - сказала она про себя, скрестив на коленях свои тонкие руки. – Буду держаться на расстоянии и больше не буду к нему прикасаться. Больше я не буду с ним встречаться. На руках у нянек он будет в полной безопасности и мое участие не потребуется. Я больше не буду себя мучить. Ибо я не могу вновь стать столь слабой и беспомощной из-за маленького ребенка. Я не заслужила такой позор. И он ничем не заслужил такое бремя.
Итак, это было решено. И воплощено в жизнь. Хрупкому, худенькому, беспомощному малышу суждено было расти без материнской ласки – Шерлоку Холмсу суждено было не понаслышке узнать, каким бывает одиночество.

Глава 2

Бедный птенец


Бледный утренний свет просочился меж его тонких пальцев, скользнул вниз по запястьям и спустился ниже по его трепетным маленьким рукам, протянутым к облакам у него над головой. Сероватый цвет небесного свода казался таким ярким, ему приходилось держать глаза полузакрытыми, так они были защищены опущенными веками и длинными темными ресницами. Из-под которых можно было лишь едва различить серебристое мерцание зрачков, пять лет назад в первый раз взглянувших на этот мир, лишенный материнской любви.
В нем были лишь мелькнувшие женские руки, которые он видел через замочную скважину; шелест юбок перед дверью; напевание мотива старинной песни где-то за стеной. Все это неизменно оставалось за барьером полнейшей изоляции. За исключением тех, столь редких мгновений, когда жалея этого маленького нежеланного ребенка, ему давали перед сном подержать в руках портрет его матери.
- Это леди Алета, молодой хозяин. Не правда ли, она красавица, ваша матушка?
И независимо от собственного мнения, эти люди всегда улыбались – эта добрая успокаивающая улыбка, которой так не хватало искренности.
Он редко отвечал на эту улыбку, лишь кивал, и острый взгляд его печальных глаз скользил по каждой черточке лица незнакомки, в совершенстве переданной на этом портрете, словно запоминая его черты, прежде чем они снова сотрутся из его памяти. И им на смену придут лишь случайные тайные мгновения, когда перед ним быстро промелькнет та неизвестная, которая ни разу не предстала перед ним воочию, ни разу не погладила его по голове, не назвала по имени. Он даже не тосковал по ней, ибо, невозможно чувствовать отсутствие того, что никогда тебе не принадлежало.
И, тем не менее, он знал с тех пор, как в первый раз услышал, как она напевает за стеной, что это кто-то очень важный. Знал по тому, как болезненно сжималась его маленькая грудь каждый раз, когда ему говорили не подходить к той закрытой двери. Каждый раз, когда няня затаскивала его в пустую комнату, дабы та особа могла беспрепятственно пройти через кабинет.
- Кто это поет в гостиной, Бри? И чья шляпа лежит на столе?
Не скоро получил он ответы на свои вопросы, да и ответы эти произносились второпях, так, чтобы никто не видел; он не был полностью удовлетворен этими ответами, не был полностью уверен в их правдивости. Теперь он знал ее имя и уже знал, что должен называть ее «мама» Хотя не мог в полной мере усвоить, что означает это слово. Для пятилетнего мальчугана, никогда не знавшего материнской любви это было все равно , что «заря», «роза» или «парк» - просто слово из четырех букв.
Однако, у него были брат и отец. И того, и другого он видел очень редко и еще реже имел возможность говорить с ними. Какими они были холодными и отчужденными – даже, когда сильная мужская рука строго похлопывала его по затылку или же когда во время ужина на нем задерживался взгляд пары мальчишеских глаз цвета стали – он чувствовал, что он ужасно далек от них. Ужасно мал и далек.
- Они мне не нравятся, Бри, - как-то пробормотал он. – Они ужасно высокие
И что могла сделать бедная няня кроме, как бранить беспомощного малыша, крепко уцепившегося за ее юбку .
- Не говорите таких ужасных вещей, молодой хозяин. Это же ваша семья. Вы должны любить и уважать их.
Она горестно вздыхала. Никогда больше не повторит он тех слов, сорвавшихся с его уст в момент первого осознания горькой истины; он приложит все усилия, чтобы выполнить то, что как он понял, от него требуется.
Но вскоре он убедился, что это было не так легко. И пройдет ужасно много времени прежде, чем на смену этому детскому страху придут другие чувства. Прежде, чем он узнает о тоске, из-за которой его брат вырос таким молчаливым, ибо у него , в отличие от маленького Шерлока, была мать, которой он лишился. Прежде, чем он поймет, каким болезненно одиноким человеком стал его отец, который не мог взглянуть на собственных детей так, чтобы тут же не вспомнить, какую ношу взвалила на плечи семьи его бедная жена.
А пока он мог только бояться этих ужасно неловких моментов за обеденным столом. Молчание, отстраненность, одиночество – причем, одиночество втроем – он был слишком мал, чтобы понять это. Но его голод никогда не будет утолен. Вряд ли какая-нибудь еда сможет проскочить внутрь через это узкое горло, ибо его внутренности были наполнены мучительным страхом, который не оставлял места для какой-нибудь пищи.
Он рос очень худым и очень серьезным – пугающе серьезным для такого маленького ребенка. Рос без матери, вечно мучающийся сознанием собственной ненужности; другие дети также избегали его. Нормальные дети, как он их называл. Ибо они, в отличие от его домашних, не являлись неизбывным воплощением тишины и тоски. Казалось, для них не существовало ничего, кроме их простого детского счастья, пищей для которого служило, кажется, все, что их окружало. И счастье это, в свою очередь, простиралось на весь окружающий их мир. Разражаясь взрывами хохота и полными веселья улыбками. Он называл их – «нормальные дети» - он не был одним из них.
И они это знали. Конечно же, они это знали. Держались на безопасном расстоянии и старались не встречаться с ним взглядом, как говорили им родители. Говорили снова и снова – в крайнем нетерпении защитить плоды своей любви от несчастного нежеланного отпрыска этой семьи.
- Ева! Ева, дорогая, нет! Не подходи слишком близко. Иди сюда, играй с твоими маленькими друзьями. Вот умница – иди сюда.
Они нашептывали это вновь и вновь. Вновь и вновь он это слышал. И наконец, пришло время, когда он не смел подолгу задерживать взгляд на каком-нибудь ребенке. Даже если это останется незамеченным, чувство стыда, испытанное при аналогичном инциденте, слишком свежо было в памяти, чтобы он с легкостью согласился пережить нечто подобное , чувствовать смущение и неловкость. И хотя он не знал, как может сказаться на нем это смятение, при их приближении он будет съеживаться и стараться держаться подальше. Он боялся того, что могли ему сказать, или скорее боялся того, что уже было сказано. Ибо не всегда дети росли такими сдержанными и молчаливыми, как его родной брат. Сперва, когда он был еще слишком мал, чтобы уходить в сторону и не понимал, что надо постараться быть незаметным, они смотрели на него с презрением. Морщась, словно перед ними был прокаженный.
Вырастая, они стали враждебными и непримиримыми. Совсем юные и такие заносчивые. Их научили добиваться превосходства. Научили брать верх над слабыми. Так они и делали, эти нормальные дети; они не боялись тыкать в него своими маленькими пальчиками с видом обвинителей.
- Ты не имеешь права разговаривать с нами! У тебя нет матери! У вас неправильная семья!
И как же мог он доказать, что они неправы? Какие мог найти слова, будучи вот так вот приперт к холодной кирпичной стене?
« - У меня есть мать. Я видел в гостиной ее портрет. Я нашел на столе ее шляпу. Я слышал, как она напевает.» Но он будет молчать, не позволив ни единому звуку сорваться со своих плотно сжатых губ. Они лишь отозвались эхом где-то у него в голове. Ибо, как глупо, думал он, как глупо с моей стороны говорить нечто подобное. Полагать – да еще с такой уверенностью – что один взгляд мельком на портрет под стеклом может заменить отсутствующую особу, о которой они говорили. Портрет – это не мать – говорил он себе, стиснув зубы в холодном, безумном порыве страдания; портрет – это просто портрет. Он не дышит. Не проявляет заботы. Это портрет и ничего больше.
C этих пор он замолчал; его голос рассыпался в прах где-то в пространстве, и пал мертвым грузом к его ногам. Позволяя его гонителям с их враждебным намерениями испытать теплый вкус победы. Которая озарила их лица улыбками, а вслед за ней последовала настоящая атака резких обвинений, от которых он не мог защититься. Он мог лишь слушать. И каким-то образом постепенно эти горькие, язвительные слова пустили корни в его пустом желудке. Может быть, у меня нет матери, думал он поздно ночью, с головой укрывшись одеялом и глядя в темноту, поглотившую все его существо. Может быть, у меня, и правда, неправильная семья. Может быть, - думал он, мрачно глядя в окружавший его полумрак, - может быть, они и правы.

- Шерлок! Шерлок, ну где же вы? – раздался в отдалении голос Бри, прозвучавший из открытого окна и донесшийся до него сквозь листья и ветви. Он прищурился, слегка нахмурив свои маленькие брови, так как солнце слегка ослепило его, коснувшись зрачков , свет будто смыл всю окружавшую его действительность, как волна, затопившая песчаный пляж.
Пара маленьких рук отказалась от своей неудачной попытки достичь небес, и он стал тереть ими глаза; лишь после этого он сел в густой траве, в которой до этого лежал бог знает как долго. Перед его глазами сейчас было лишь смутное размытое пространство, лишенное очертаний, массы и объема. Однако, он будет тереть глаза и дальше, пока перед его взором не появится все, что он хотел; окружающий его мир постепенно вновь восстановится во всей своей полноте. И когда это произошло (довольно медленно), первое, что увидел мальчик, была пара маленьких крыльев, распростертых на зеленом одеяле травы. Коричневых, и синих с серебром на самых кончиках – такие оттенки были у легких перышек, которые наслаиваясь одни над другими, образовывали эти цветовые сочетания.
Он бросил взгляд своих серых глаз на бездыханную грудь птички, лежавшей между его ног. Его изогнутые, покрытые синяками коленки казались подобием некоей рамы для трехмерной картины с изображением мертвого птенца. Того самого, которого он вытащил из под вороха сухих листьев и вынес на солнце, чтобы поближе рассмотреть его безжизненное тельце. Его совсем не испугало то, что сердце птицы больше не билось; вероятно, она была в таком вот виде уже несколько дней, подумал он. И даже сейчас, когда его взгляд пытался прорвать туманную пелену перед глазами, а его ум был где-то на грани между явью и сном, даже сейчас он не боялся этого маленького символа смерти. Это зрелище завораживало его. После всех этих домашних уроков, которые он подслушивал, тихо подкравшись к двери кабинета, где его старший брат занимался со своим учителем – тем самым, который вскоре будет учить и его.
- Шерлок? О, слава богу! Молодой хозяин, скажите на милость, где же вы были? В доме поднялась такая суматоха , а ваш отец спустился вниз и – О, боже! – выдохнув, вскрикнула она, прервавшись на полуслове.
Зашуршав юбками по траве, Бри бросилась к мальчику и его безжизненному другу; она остановилась лишь тогда, когда увидела, что это маленькое создание у ног Шерлока спит вечным сном. У нее перехватило дыхание, она поднесла правую руку к груди и замерла на месте, точно сделанная из камня. Ее небольшой рот все еще был приоткрыт, но с губ не сорвалось ни единого слова.
Мальчик повернулся к ней лицом. Побледневшая и ошеломленная, она стояла ,замерев над ним, еще пару секунд, в течение которых он не слышал ничего, кроме шепота ветра, ласкающего кроны деревьев точно какой-то невидимой рукой. И невзирая ни на что другое, безучастное к самому времени и всем красотам человеческого бытия, маленькое пурпурное пятнышко внезапно появилось на левой стороне ее передника и неожиданно притянуло к себе взгляд его глаз цвета стали, и все остальное в этот миг утратило для него свой блеск – она испекла пирог, черничный пирог – вот оно что.
Один миг и эта мысль унеслась прочь.
Наконец, она заговорила, впервые с той минуты, как между ними укоренилось молчание.
- О, молодой хозяин, ради бога! Вы снова играете с мертвыми зверушками? Господи, что же мне делать теперь с этой птицей!? От нее же пойдет смрад на весь дом! А в саду я, наверное, не смогу ее похоронить – миледи была бы так недовольна!
Так она причитала. А он слушал; наблюдал; замечал. Хотя и оставался совершенно спокойным, совершенно по-детски пряча между коленями птенца, словно какое-то маленькое сокровище. И все это время она стояла, взволнованно сжимая руки, и взгляд ее теплых зеленых глаз блуждал то туда, то сюда; пожираемая беспокойством, силясь найти ответ на бесконечное множество вопросов. Это было уже не в первый раз – о, нет, уж точно, не в первый. Лишь на прошлой неделе она застала его, стоящим у подоконника, на котором лежала горстка мертвых пчел; он рассматривал их через лупу своего отца. Немногим ранее она также видела его – и в какой ужас пришла бедная няня – c мертвой белкой, он тыкал деревянной палкой прямо в ее открытую рану. И это невзирая на червей, уже в избытке копошащихся в мертвой плоти; его это, казалось, ни капли не волновало. Он был так поглощен своим необычным занятием – почему же? – спрашивала она себя. Милая смелая Бри неожиданно задрожала , как лист, перед маленьким ребенком. Это не хорошо, нет. Это определенно было неправильно. Она не должна была поддаваться панике.
И она не поддавалась. Пять мертвых пчел были отправлены в мусорную корзину вместе с очистками и остатками от ужина. Мертвая белка была вручена подруге портнихе – бедняжке так не терпелось сделать шарф, чтобы позже продать его. Значит, мертвая птица вскоре будет выдворена подобным же образом, как только она придумает какой-нибудь план. И она успокоилась.
Хватит нервно сжимать руки, сказала она себе. Больше ее встревоженные глаза не станут рыскать по всему саду, как пара диких жеребцов. Она сурово посмотрела на крошечное создание, грудь которого никогда больше не затрепещет, и, сунув руку за пазуху, вытащила оттуда полинялый носовой платок.
- Возвращайтесь к себе, молодой хозяин, ибо ваш отец ищет вас по всему дому! У горничной истерика, а ваша мать – -- о, забудьте о ней! Идите, дорогой, идите же! Я позабочусь об этом создании, а вы идите!
Казалось, он целую вечность был не в состоянии оторвать взгляд от маленького холодного тельца птицы, пока ее извлекали из ее гнездышка и торопливо засовывали в нянин платок. Пальцы Бри дрожали как у маленькой девочки, когда она коснулась слабеньких крыльев, и, конечно же, она старалась не смотреть в эти безжизненные глаза. От птицы шел тяжелый отвратительный запах, заставивший ее поморщиться, но он не сможет сломать силу ее воли; она избавится от птенца и избавится быстро.
Так мог бы сказать мальчуган пяти лет, ибо это отражалось в ее глазах, словно полыхающее пламя, но разве бы он посмел воспротивиться этому? Его маленькие ноги уже двигались, инстинктивно неся его к дому, словно он был привязан каким-то невидимым канатом, и теперь он тянул и тянул его назад, в его комнату. Сперва медленно, так как он с трудом мог оторвать взгляд от своего маленького друга; затем быстрее, когда птенца уже не было видно, и он исчез в ладонях няни. После этого Шерлок повернулся к холодным стенам дома, распахнувшего свои объятия, дабы принять его в свои мрачные чертоги.
Остался всего один шаг, и он уже может проникнуть в тускло освещенную кухню, но неожиданно его маленькие ноги остановились. Стол, засыпанный мукой; еще не испеченный пирог, ждущий на балконе своего часа; еще не разожженная жаровня в углу; хлопочущая кухарка, вытирающая руки об свою юбку – все ему знакомо. Все обыденно. И, тем не менее, среди всего этого есть нечто такое, что не вяжется с этим помещением. Не осыпано мукой и не пахнет свежевыпеченным хлебом. Кто-то высокий, суровый и мрачный – почти незаметный в желтом сиянии газовых ламп – живой человек, хотя и совершенно неподвижный.
- Отец? – произносит мальчик полушепотом. Слоги медленно, почти неуловимо, срываются с его губ, словно он хочет поделиться каким-то секретом. И по его спине пробегает дрожь, когда на него устремляется взгляд знакомых холодных глаз, оторвавшись от невидимой точки на кухонной стене, к которой он был прикован минуту назад.
- Шерлок. Что ты делаешь? Разве ты не помнишь, что я сказал тебе на прошлой неделе? Ты забыл , что твой брат уезжает в Хэрроу? Ты должен быть уже готов; твоя мать –
Однако, точно также как Бри , и горничные, и дворецкий он не смел продолжить. Не мог, когда речь шла о ней - его матери, той, что была на портрете, обладательнице шляпы, напевавшей за стеной; нет, он не должен продолжать. Поэтому, вздохнув , он остановился и его мрачный взгляд задержался на перепачканной одежде его младшего сына, который совсем недавно сменил белое младенческое одеяние на костюм мальчика из респектабельной семьи.
- Господи, ты только посмотри на себя! Вся эта трава и грязь на твоей одежде. Сын, тебе не стыдно? Осталось лишь полчаса до приезда экипажа, а вид у тебя весьма… плачевный.
В действительности ему было стыдно – и гораздо сильнее, чем в те минуты, когда он стоял окруженный детьми. Ибо отнюдь не подозрительность вызвала этот до жестокости холодный взгляд отца. Это было откровенное осуждение. Вернее, самое искреннее разочарование. Обычно бледные щеки мальчика вспыхнули огнем; голова его поникла, а взгляд был прикован к грязному полу кухни. Тем не менее, он не извинился. Не извинился и не сделает этого впредь; ибо это было слабостью. Он выглядел бы слабым и жалким; Холмсы не извиняются; они, вообще, вряд ли даже когда ошибаются – сто раз он слышал, как это говорил тот человек, что сейчас навис над ним , словно мраморная колонна.
Кухарка, неодобрительно качая головой, исподтишка наблюдала, как их хозяин, Сайгер Холмс обхватил тонкое запястье сына и потащил его за собой к двери. Пока они шагали по темным коридорам, проходя через несколько пустых комнат и мимо многочисленных лестниц, которые наводняли дом подобно надоедливым насекомым, Холмс-старший твердил еще что-то о послушании, соблюдении приличий и ответственности. Хотя ум его сына уловил лишь совсем немногое из этого потока слов; его внимание было сосредоточено на руке, крепко обхватившей его запястье.
Эта твердая хватка была такой знакомой и так много значила; для пятилетнего мальчугана, который едва ли когда разговаривал с членами своей семьи и практически никогда не видел своей матери, это был символ близости. Сильное, требовательное и очень властное, это рукопожатие подразумевало тепло и силу без агрессии; обладание без собственничества ; контроль без манипуляции. И, наконец, это был контакт, приксновение – то , чего ему так отчаянно не хватало – от которого не пошатнулся ни авторитет отца, ни чувство собственного достоинства самого Шерлока.
Но кроме чувства стыда, которое он ощущал, мальчик испытывал также чувство безопасности и близости, ибо лед отчужденности между ними был взломан – по крайней мере, на какое-то время. И он дорожил им, как сокровищем, как птенцом, которого недавно лишился, и произнес про себя не то просьбу, не то молитву:пожалуйста, пусть я вырасту таким же сильным и вызывающим восхищение, как мой отец, и чтобы я так же мог взять кого-то за руку и вот так же, без слов, сказать этим все, все что нельзя сказать словами .


Дверь спальни захлопнулась за ним, и мгновение спустя он вновь вернулся в реальность, в свою безмолвную и пустую комнату. Голос отца где-то вдали теперь был еле различим, он что-то говорил горничной или дворецкому – это не имело никакого значения; важно было лишь то, что он обращался не к Шерлоку.
Он снова остался один, с окружавшими его привычными вещами и бледным утренним светом, пролившим позолоту на пол под окном. В ожидании прихода Бри он не посмел пошевелить ни единым мускулом. Она скоро придет – да, она всегда приходит.

@темы: фанфик, перевод, детство, Шерлок Холмс

14:26 

Шерлок Холмс. Детство.

natali70
Чего-то я тут расписалась...

Просто хочу сделать запись почти для себя.

С некоторых пор для меня стала представлять большой интерес эта тема. Это было еще до того, как я прочитала знаменитые слова Джереми Бретта о детстве сыщика.

Сейчас перевожу "Четыре кусочка сахара" как раз фанфик на эту тему, к сожалению там только две главы. Как всегда, сработал закон подлости, на этом автор ушел в подполье)) Знакомая картина

К сожалению, на эту тему не так уж много вещей. И к тому же я ищу именно такие, в которых нашло бы свое отражение мнение на этот счет Джереми.

Пару лет назад заказала с Amazon вот такую книженцию

Думала, что сяду с чувством с толком, с расстановкой... Буду переводить, чтоб было все красиво, со словарем, со всей серьезностью.
Нет, я, конечно, переводила какое-то время. Но там больно большое вступление... И пока то да се.... Затянул реал, так сказать. Отложила. А недавно думаю, нет, надо хоть как-то читать, а то так ведь и пролежит. Уже не до жиру, не до красивых речевых оборотов)) Вожу ее с собой, читаю в транспорте абы как, без словаря. В порядке, так сказать, ознакомления.
Дошла до появления на свет Майкрофта.)) Говорю же там долгое вступление. А книжка в двух томах)) Если будет очень интересной, сообщу отдельно.

Так же у меня вышло с единственным опубликованным слэшем, который я прочла в оригинале таким же макаром.

"Kissing Sherlock Holmes"

Начало заинтриговало. Холмс собирается жениться и повергает в шок Уотсона. Далее скажем так "Холмс в своем репертуаре";))

Боже, где взять на все время?:conf2:


@темы: про меня, фанфик, перевод, книжки, детство, Шерлок Холмс

17:09 

Клипы по Холмсу

natali70
Хочу здесь поделиться своими последними клипами по ШХ

Клип-фантазия на тему детства Холмса. Моим вдохновителем был Джереми Бретт и его идеи о детстве и отрочестве Холмса
youtu.be/YA_3a8JdEzw

И клип про Мориарти. Это просто как бы иллюстрация

youtu.be/8w9YyIBbxnM

Шерлок Холмс и доктор Уотсон - Во имя жизни

www.youtube.com/watch?v=Ccztym_mLIs&t=21

@темы: профессор Мориарти, детство, Шерлок Холмс, Мои клипы, Джереми Бретт, Гранада

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная