Записи с темой: prose (список заголовков)
22:19 

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Рапсодия в синих тонах

Ш. и К., которые есть в моей жизни.

- Расскажи мне о нём, - попросила Тари и устроила голову на коленях сидящей женщины, глядя вверх и видя шею и линию подбородка – ослепительно-белые на фоне чёрного провала беззвёздного неба. Отсветы костра рисовали на коже женщины древние узоры и письмена на давно забытых языках, и Тари даже забыла на миг, чем только что были заняты её мысли – так притягивали взгляд эти странные рисунки на белом тёплом полотне. И всё же она вернулась от созерцания к прежним фантазиям и повторила, глядя снизу вверх звёздами глаз – единственными звёздами в этом мире, потерявшем своё небо. – Пожалуйста, расскажи.

Они всегда оставались вдвоём у ночного костра – юная Тари, весь день приглядывающая за братом, который хоть и был старше её на три года, но оказался совершенно не способен к самостоятельности не то от природной рассеянности и умения даже на ровной дороге найти кочку, чтоб споткнуться, не то просто от нежелания подводить черту и окончательно признаваться в первую очередь себе самому, что лёгкую жизнь не так просто отыскать; и безымянная женщина, примкнувшая к каравану немногим более трёх месяцев назад, когда он миновал один из разрушенных городов, где ещё можно было найти остатки провизии или каких-то нужных в дороге вещей. Многие вот так присоединялись к идущим в поисках лучшей доли людям – парами, семьями или тем, что от них осталось, но чаще поодиночке. Кто-то проходил вместе с остальными какую-то часть пути и оставался у некогда пылающих жизнью очагов цивилизации, теперь превратившихся в декорации для ночного кошмара, кто-то оставался надолго, явно испытывая облегчение от того, что находится среди людей, пусть даже и не знакомых. Впрочем, большинство из попутчиков давно друг друга знали как минимум в лицо и по именам, некоторые даже успели по несколько раз поведать историю своей жизни и описать все тяготы путешествия до того дня, как стали частью людского потока. Но только не эта женщина. Она ничего не рассказывала о себе сама, не проявляла интереса и к чужим историям, а задавать прямые вопросы здесь было не принято: кто знает, что довелось повидать тому или иному путнику, кто знает, какие тёмные сны терзают его по ночам? Она даже не представилась, и первое время, если кто-то окликал её, то так и называл – женщина. Позднее кто-то из попутчиков назвал её леди, другой – мадам, остальные тоже обращались так, как им казалось уместным, пока Тари однажды не назвала её дамой: просто сорвалось с губ, девушка и сама не могла потом сказать, почему именно это слово пришло на ум. Но тогда женщина впервые за всё время пути не только отозвалась, но и улыбнулась. С тех пор она стала Дамой и начала иногда заговаривать с Тари – сама, чего раньше не делала почти никогда, если только не было нужды уточнить что-то относительно дороги, ночлега или очереди следить за огнём. Но с Тари она вела беседы совсем о другом, никто больше не проявлял к ним интереса, а днём в пути не было ни времени, ни сил о чём-то разговаривать, так что они вдвоём имели возможность общаться только вот так, возле освещающего ночь костра, когда все остальные разбредались по палаткам, спальным мешкам и прятались под быстро возведёнными навесами.

читать дальше

@темы: Prose, Женщины

22:02 

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Хранители.

сказка для Velheori и Шёлк

Бесконечно восхищаться морской пучиной
может лишь тот, кто никогда не искал
воспалёнными глазами в темноте
спасительный свет маяка.


В небольшом приморском городке, не стёртом временем с лица земли лишь благодаря тому, что в этом районе не было больше подходящих для строительства порта мест, Людвиг оказался случайно. Торговое судно, на котором он сопровождал груз своего нанимателя с целью проследить за доставкой в целости и сохранности, шторм сбил с пути, едва не разбив о рифы: ими в изобилии были усеяны все подходы к порту, и только благодаря огню маяка, проведшему судно к берегу, вся эта история окончилась благополучно. Однако море продолжало бушевать, и не могло быть даже речи о том, чтобы продолжить путь. Даже Людвиг, разбираясь в мореплавании ровно столько же, сколько в искусстве приготовления восточных сладостей (то есть никак), вполне понимал, что было бы безумием пытаться сняться с якоря. Пришлось молодому бухгалтеру принять предложение капитана, отыскать временное пристанище в ближайшем городке и спешно отправить послание нанимателю с объяснениями ситуации, извинениями за не доставленный вовремя груз и заверениями, что как только погода позволит, он исправит свою оплошность.

Гостиница в портовом городке оказалась всего одна и была от подвала до чердака забита моряками с едва не потерпевшего бедствие судна, теперь стоявшего на якоре и ожидавшего, пока море успокоится. Владелец гостиницы, в отличие от горе-моряков, был искренне рад такому наплыву клиентов, и, находясь в благом расположении, по доброте душевной посоветовал Людвигу, оставшемуся без крыши над головой, попытаться снять комнату у некой старой дамы, жившей в слишком большом для неё доме, и молодому человеку ничего не оставалось, кроме как воспользоваться этим советом – надо же было где-то жить, пока погода не установится. Так что, прихватив небольшой саквояж с самым необходимым и спрятавшись под зонтом, не слишком, впрочем, спасавшим от ветра и ливня, Людвиг отправился по названному адресу, надеясь, что упомянутая мадам смилостивится над несчастным мокрым гостем.

Дом мадам Флоранс – хозяйка оказалась француженкой до мозга костей, даже в свои шестьдесят пять сохранив некий дух, свойственный всем уроженцам этой державы, как будто с младенчества взращивающей своих детей с определёнными понятиями, в числе коих, несомненно, были интеллигентность и изысканность, - оказался подстать своей владелице. Сперва Людвиг вдоволь поохал, разглядывая величественное здание, построенное явно не меньше трёх сотен лет назад, но даже теперь, будучи явно запущенным, сохранившее определённый шарм, и уже после этого, постучав и проведя короткую беседу с экономкой, был препровождён к мадам Флоранс. Немолодая француженка была словно плоть от плоти дома, где жила: не утратив какую-то стать и горделивость осанки, она, не смотря на морщины и седину густых волос, держалась так, словно в любой момент была готова переодеться в выходное платье и отправиться на званый ужин или бал, буде таковые проводились бы в этом городишке.

читать дальше

@темы: Prose, Сказки?

14:37 

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Сказка о подаренной звезде.
для Шана

- Подари мне звезду! – сказала она однажды, и Дан от неожиданности даже поперхнулся чаем. Закашлялся, несильно постукивая раскрытой ладонью по груди, словно помогая этим движением попавшему не в то горло чаю изменить направление течения по организму и отправиться туда, куда ему и следовало.
- Зачем это тебе? – спросил он, справившись, наконец, с кашлем, и удивлённо взглянув на возлюбленную, которая, и глазом не моргнув, продолжала мерно намазывать на ломтик белого хлеба тонкий слой золотистого масла.

Дан невольно залюбовался гипнотическим движением её красивых рук, которые совершали это простое и будничное действо так, словно величайшее произведение искусства, хотя скажи он об этом Саре сейчас – подняла бы на смех. Именно так: осторожно отложила бы хлеб на край тарелки, бесшумно устроила на её краю кончик лезвия ножа, тут же негромко рассмеялась, изящно прикрыв кончиками пальцев губы и не догадываясь о том, что это у неё выходит ничуть не менее божественно. Впрочем, Дан привычно промолчал, получив свою порцию визуального наслаждения, а она, завершив намазывать масло, задумчиво покрутила кусочек хлеба в руках, прежде чем ответить.

- Ну как же? Это ведь романтично. Безумно романтично: отважный герой отправляется в путешествие к самым высотам, чтобы отыскать там звезду, сорвать её с небес и преподнести возлюбленной в качестве свадебного подарка! – Сара даже прикрыла ресницы от удовольствия, как будто не сказала что-то, а съела находящийся у неё в руках хлеб с маслом, и тот оказался до невозможности вкусным. Потом вернула сверкающий взгляд Дану и добавила: - Неужели это не романтично и невероятно прекрасно?
Дан неопределённо пожал плечами и с хрустом разломил корочку ржаного хлебца, отправив один кусочек в рот и задумчиво жуя. Смысл сказанного Сарой дошёл до него спустя несколько секунд, и он снова едва не подавился. Старательно прожевал хлеб, запил глотком чая, сделал глубокий вдох и только после этого переспросил, старясь, чтобы голос его звучал не слишком жалко:
- Свадебного?

читать дальше

@темы: Prose, Сказки?

14:16 

Сказка об одном сказочнике.

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Старый сказочник ютился на верхнем этаже самого высокого жилого дома в городе. Дом стоял ближе к окраине, а квартирка на верхнем этаже была маленькой и уютной. Всего три комнаты, помимо уборной, – небольшая прихожая со встроенным шкафом и красивым зеркалом на стене, кухонька, где с трудом умещались холодильник, плита, стол и два табурета, да чуть большая по размеру спальня, бывшая одновременно гостиной и кабинетом. Когда редкие гости сказочника спрашивали, почему он арендовал столь неказистую квартирку, тот с мечтательной улыбкой отвечал, что выбрал её из-за расположения на верхнем этаже – так он мог быть выше к небу, которое одаривало его теми мыслями, образами и фантазиями, которые потом выплёскивались на бумагу в виде сказок. Хотя на самом деле причина была в том, что на момент приезда сказочника в город эта квартира сдавалась по самой низкой цене.

Когда сказочник приехал сюда, он был ещё совсем молод, имел чёрные, как южная ночь, волосы и брови и не нуждался в очках во время написания своих историй. С тех пор сказочник очень изменился, постарел, хотя и не одряхлел – всё ещё держался молодцом, по-прежнему поднимался на свой верхний этаж пешком и не испытывал после этого трудностей с дыханием или сердцебиением. А вот город остался прежним, словно замер во времени или причалил у какого-то островка, путешествуя по реке бесконечности. Должно быть, пристань была ему весьма по душе, потому что, сколько бы ни проходило лет – а у сказочника было много этих лет, чтобы в том убедиться, - город продолжал оставаться таким же, каким тогда ещё юный сказочник впервые увидел его.

Здесь всегда царило лето. Вечное лето, мечта множества людей, не умеющих ценить перемены времён года и грезящих о постоянном солнце, тепле и бесконечном созревании плодов на многочисленных деревьях. Здесь никогда не знали мороза, и разве что звёздными ночами ветер иногда приносил лёгкую прохладцу с севера, которая, впрочем, рассеивалась к утру, когда из-за горизонта поднималось яркое солнце, золотящее крыши домов и проскальзывающее в распахнутые настежь окна своими лучами. Как могло лето быть в этом городе вечным, никто не знал и не мог объяснить. Старожилы поговаривали, будто раньше в город нередко приезжали учёные со всего света, копались в почве, брали на пробу воду из лесного озера и ближайшей реки, измеряли странными приборами уровень каких-то веществ, прикидывали расстояние до солнца и экватора, но в конце концов разводили руками и ни с чем возвращались назад.

читать дальше

@темы: Prose, Сказки?

16:04 

Первая осенняя "сказка?".

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Таллула и волшебное зеркало


В день, когда Таллула появилась на свет, тремя кварталами южнее ужасным пожаром была уничтожена школа для благородных девиц. Четырнадцать красивых, умных и благовоспитанных девушек сгорели заживо, и злые языки поговаривали, что это плохое предзнаменование для новорожденной. Но Талли росла, хорошела с каждым днём, в её семье никто не умирал, дело отца процветало, а о фамилии расходились только самые положительные слухи. Тогда начали рассказывать, что случившийся в день рождения девочки пожар – в некотором роде её вина; мол, Талли забрала себе всю красоту погибших девушек, оттого-то она так мила, потому-то даже в девять-десять лет видно, что в юности и зрелости она будет диво как хороша. Родители, стараясь уберечь единственную дочь от злых россказней, всячески баловали её, холили и лелеяли, позволяли любые шалости и пытались угодить как только можно. Талли росла словно редкая птичка в золотой клетке. Но и ей предстояло расправить крылья и вылететь на свободу.

Однажды, когда юная Таллула возвращалась от модистки, она увидела на дороге огромную лужу, оставшуюся после недавнего ливня. Лужа была и впрямь очень большой, а палая листва необычно улеглась как раз вокруг краёв, и теперь лужа походила на старинное зеркало в изысканной оправе из золочёной и багряной листвы. Девушка даже приостановилась на несколько секунд, любуясь картиной, а потом посмотрела в саму лужу. Талли и до сих пор, конечно, гляделась в зеркало, любуясь на свою красоту, которую нельзя было оспорить, но ещё никогда ей не доводилось видеть себя настолько прекрасной. Таллула не удержалась и опустилась на колени рядом с лужей. Кленовые листья, оказавшиеся почему-то сухими, несмотря на недавний дождь, тихонько зашуршали, послушно укладываясь так, чтобы девушке было удобно. Талли оперлась ладонями о листву-раму и внимательнее вгляделась в лужу, а потом, неожиданно для самой себя, почти как королева из сказки про Белоснежку, тихо проговорила:
- Зеркало, Зеркало, дай мне ответ,
Скажи: ведь прекрасней меня в мире нет?

читать дальше

@темы: Сказки?, Prose

13:11 

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Верю – не верю
Юленьке (Velheori)

Есть два способа жить: совершенно законно и почтенно
ходить по суше - мерить, взвешивать, предвидеть.
Но можно ходить по водам. Тогда нельзя мерить
и предвидеть, а надо только всё время верить.
Мгновение безверия - и начинаешь тонуть.
Мать Мария.

На её лбу выступили капли влаги, и я вновь провёл по светлой, почти прозрачной коже смоченной в прохладной воде тканью. По чуть приоткрытым губам скользнула едва заметная улыбка. Даже не сама улыбка, а её призрачная тень – жалкое подобие тех улыбок и искр смеха, к которым я привык за те четыре года, что мы вместе. Трудно в этом признаваться, но последние несколько недель мне всё сложнее смотреть на эти губы, от которых раньше было невозможно оторваться; каждый раз, глядя на то, как они, дрогнув, выпускают воздух, я боюсь, что это был последний раз, и на вдох уже не достанет сил. Келли неожиданно подняла веки – и я привычно утонул в бирюзовом озере её глаз. Они у неё невероятного оттенка, я такого раньше никогда не встречал: не сине-зелёные, не подобные бездонному омуту, но глубокого бирюзового цвета, как вода в озере, настолько чистом, что кажется прозрачным.

- Привет, - едва слышно прошептала Келли, и мне сжало сердце стальными когтями, когда я снова убедился, что её мелодичный, словно серебристый звон ручья, голос болезненно охрип.
Если бы я мог сделать хоть что-то, хоть немного облегчить её боль! Об излечении речи быть не может, я перестал мечтать об этом месяцев шесть назад после посещения неизвестно какого по счёту специалиста, который беспомощно развёл руками. Человеческий разум подчинил себе атом, успешно отыскал на Марсе воду, добрался до самых недр родной планеты и полностью уничтожил расстояния между людьми благодаря современным средствам связи, но был не в состоянии не то что излечить, но даже определить, чем больна моя любимая женщина. Они просто разводили руками. Просто. Говорят, когда используют подобную формулировку фразы со словом «просто», на самом деле подразумевают большую сложность и значимость сказанного. Что ж, в моём случае это абсолютная правда: что может быть труднее, чем день за днём наблюдать, как медленно угасает самый дорогой на свете человек? Она и впрямь гасла, как пламя, которое не поддерживали хворостом. Да и врачи, уже привычно разводя руками, повторяли почти одно и то же: девушка словно теряет жизненную силу, утрачивает связь с жизнью. И это не остановить. Я даже как-то понял, что однажды она умрёт, но понять и принять, осознать, пропустить через себя, смириться – абсолютно разные вещи. Но я ничего не мог изменить и ничем не мог помочь. Поэтому тоже – просто - улыбнулся в ответ:

- Привет! Знаешь, сегодня встретил мистера Джонсона, так он шумно жаловался на соседскую ребятню. Мол, они снова забросали ему веранду палой листвой, пока он был на работе. Который раз на этой неделе бедняга страдает, даже раскраснелся весь, пока говорил, пыхтел, как закипающий старый чайник с круглым красным носиком, - я рассказывал эту привычную ерунду, которую Келли всегда так любила слушать, а сам с грустью отмечал, что на сей раз в её удивительных глазах не загораются озорные искры, только губы продолжают едва заметно улыбаться. Глаза потухли. Наверное, это самое страшное.
- Феи вредничают. Мистер Джонсон в прошлом месяце подписал контракт о строительстве делового центра на территории старого парка, вот феи и разозлились на него и теперь как могут выражают своё недовольство, - с трудом проговорила Келли, заставив меня мысленно усмехнуться: даже чуть дыша, приплетает свои фантазии, вот уж что никогда не изменится. Она внимательно посмотрела на меня долгим взглядом и облизнула пересохшие губы. – Ты мне веришь? Ты веришь в фей, Майкл?

Я потянулся к стоящему на низком прикроватном столике подносу, взял стакан с минеральной водой без газа и, осторожно чуть приподняв голову Келли над подушкой, помог напиться. Бирюзовые глаза ни на миг не отрывали взгляд от моего лица, требуя ответа, и я не мог не произнести на этот раз:
- Конечно, верю, Келли, - широко улыбнулся, помогая ей вновь улечься, и поправил подушку.
- Врёшь, - тихо шепнула она, опуская веки и проваливаясь в тяжёлый сон, не так давно ставший почти постоянным её состоянием.

читать дальше

@темы: Prose

17:57 

Небо в её глазах.

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Метро похоже на гигантский муравейник. Это сравнение настолько избито и упомянуто кем только можно в самых разных литературных и окололитературных источниках, что невольно заставляет поморщиться, если слышишь или читаешь его очередной раз. Однако такая отрицательная популярность отнюдь не делает метро хоть немного меньше подобным увеличенному в размерах жилищу муравьёв, внутри которого снуют в двух направлениях ручейки живых существ, по странной прихоти природы являющихся людьми, а не насекомыми. Может быть, рано утром, или за некоторое время до «часа пик», или перед самым закрытием станции метро слегка пустеют, и тогда в них можно даже найти то самое очарование, о котором с таким воодушевлением говорят борцы за сохранение исторического наследия предков, способные найти красоту даже в насквозь проржавевшем медном кране, если он изготовлен на заводе «Заря» сотню лет назад. А ведь на самом деле ни водопроводные краны, ни станции метрополитена, ни сами люди почти не изменились с того самого дня, когда, выражаясь высокопарно, человечество шагнуло в космос. Всё так же ржавеют старые краны, осыпается побелка там, где по какой-то причине потолки не покрыли специальным составом – очень стойким и неприятно дорогостоящим, - и текут на станции метро в двух направлениях бесконечные потоки спешащих по своим делам людей, большинству которых откровенно нет никакого дела до бороздящих просторы вселенной космических корабликов, отсюда почти похожих на игрушки или выдумку свихнувшегося писателя-фантаста. Текут себе и текут. Как муравьи.

Девушку я заметил сразу же, как смог вырваться из встречного потока, куда влился по невнимательности, когда чуть отступил ближе к краю платформы, чтобы взглянуть на часы и сверить время по моим наручным. Отставали на целую секунду. Не мои, конечно. Есть у меня такая глупая привычка, больше похожая на примету: всегда сверять время по своим часам. Если другие отстают от моих, значит, всё будет в порядке. Если спешат – жди проблем. Впрочем, на этот раз я даже толком не осознал, отстают часы или спешат, - заметил стоящую посреди станции девушку и почему-то сам остановился, выбился из потока людей, кажется, попутно пихнув кого-то локтем, замер рядом с ней и пригляделся. Вот уж не знаю, чем девушка привлекла моё внимание: не было в ней ничего особенного. Миловидная, симпатичная, но вполне обычная, одетая хоть и со вкусом, но просто. Может быть, она обратила на себя мой взгляд, потому что одна-единственная из всего людского потока никуда не спешила, а просто стояла посреди станции и, высоко задрав голову, пристально вглядывалась в потолок станции, широко распахнув светло-серые глаза? На лице её застыло странное выражение сосредоточенности, внимательности и какого-то необъяснимого, но отчётливо ощутимого ожидания… чего-то.

- Ты видишь его? – неожиданно спросила девушка, даже не одарив меня взглядом. Видимо, почувствовала, что кто-то нарушил её одиночество, странное одиночество среди огромного числа людей. Я молчал, не понимая, о чём она говорит, и девушка сама пояснила: - Видишь небо?

Я невольно поднял глаза, хотя умом-то понимал, что никакого неба отсюда не видно, не под несколькими же десятками метров земли! И впрямь: потолок как потолок. Даже с хорошо заметной трещиной – всё же одна из самых старых станций московского метро, да ещё и реставрировавшаяся последний раз лет двадцать назад, не меньше. Сколько космических кораблей не отправится в космос, а наш человек займётся ремонтом потолка только после того, как ему на голову упадёт кусок чего-то оттуда отвалившегося. Наверное, это часть национального характера, чёрт его знает.

- Нет, не вижу, - абсолютно честно ответил я девушке, всё ещё не отводя взгляда от трещины, а услужливое воображение уже дорисовало возможный маршрут её продвижения.

- Вот и я не вижу, - послышался тихий вздох.

Я молчал. На потолок смотреть надоело, и я перевёл взгляд на девушку, которая продолжала пялиться вверх. Именно пялиться, другого слова не подобрать: ну что можно найти интересного в потолке станции метро, чтобы таращить глаза битых пять минут? А ведь это только то время, что мы стоим вместе; сколько она здесь пробыла до моего появления? Девушка неожиданно опустила голову и скосила на меня свои светло-серые глаза как будто даже с лёгкой ноткой интереса.

- А тебе никогда не хотелось всегда видеть небо? – вдруг спросила она и тут же поправилась: - То есть не видеть, конечно, а чувствовать? Стоя на крыше или сидя в кресле на первом этаже высотки, в помещении подземного гаража или оказавшись на станции метро? Всегда чувствовать, что оно где-то там, над слоями земли, асфальта, бетона, термопластика или чего-то ещё. Что оно там и тоже глядит на тебя, где бы ты ни был… Не хотелось?

Я посмотрел на неё совсем другими глазами, даже немного не по себе стало от таких слов. Уж больно они… да, правдивы. Слишком сильно отозвались где-то глубоко в душе, напомнив мне, каким я был несколько лет назад, что и сам думал примерно о том же, о чём сейчас слышал из уст совершенно незнакомой девушки, со стороны, возможно, слегка похожей на сумасшедшую. Впрочем, секундное помутнение прошло, я ничего не ответил, только неопределённо мотнул головой, позволив ей самой расценивать этот жест как отрицательный или положительный ответ – как больше захочется.

- Говорят, космонавты, точнее пилоты дальней разведки, которые проводят в космосе много месяцев, умеют вот так видеть небо, независимо от того, скрыто оно какими-то преградами или нет. Как будто небо дарит частичку себя тем, кому позволит сблизиться с ним. Навсегда дарит. В бессрочное пользование, - девушка улыбнулась, но тут же погрустнела и тихо вздохнула. – Хотела бы я быть пилотом дальней разведки.

- Среди них не бывает женщин, - кажется, я сказал это несколько более жёстко, чем хотел. Во всяком случае, моя собеседница чуть вздрогнула, и я поспешил произнести всем известную истину, которая должна была послужить оправданием предыдущей фразе: - Исследованиями доказано, что женщина не выдержит пространственного перехода, а путешествие за пределы нашей галактики на «своём» ходу корабля невозможно. Я толком не знаю, что именно мешает, может, дело в той самой единственной хромосоме, которая отличает мужчин от женщин? Никогда не интересовался этим вопросом…

К концу этой речи я почему-то стушевался и договаривал её уже вполголоса, неожиданно почувствовав себя виноватым перед этой девушкой, которая хотела всегда ощущать небо, но была лишена даже возможности посмотреть на него, если можно так выразиться, вблизи. Она просто кивнула, отвела взгляд и вновь посмотрела на потолок. Я поднял с пола сумку, которую незаметно для себя успел опустить вниз, перекинул её через плечо и быстро направился к очень вовремя подошедшему поезду.

До космопорта я добрался уже через полтора часа. Удивительно быстро, сам-то рассчитывал как минимум на тридцать минут дольше ехать. Что такое полтора часа в многолюдной и многомашинной Москве, исчерченной линиями трёхъярусных шоссе, которые всё так же в час пик забиты километровыми пробками, как это было пятьдесят и сто лет назад? Очень немного. Всего лишь полтора часа. Вдвое больше ушло на предстартовую подготовку, прохождение всех необходимых медицинских процедур, ещё сорок минут - на бумажную волокиту, неотделимую часть чего бы то ни было в родной стране, за последней век такой изменившейся и такой неизменной.

Когда я оказался в привычном кресле первого пилота (глупая традиция называть его именно так, если учесть, что весь экипаж челнока состоял из одного лишь капитана), на город уже опускались сумерки. Вполне вероятно, что через четверть часа какой-нибудь мальчишка поднимет голову и восторженно ахнет, увидев, как в темнеющее небо где-то с окраины города взмывает челнок дальней разведки, пилотируемый возможным будущим героем или одним из многих неудачников, не нашедших ничего, кроме очередного десятка непригодных для жизни планеток, а то и вовсе сгинувший во Вселенной. Может быть, странная девушка, давно покинувшая станцию метро, случайно взглянет в небо и, заметив яркий след на небосводе, ощутит укол зависти и смахнёт со щеки непрошенную слезу.

Впрочем, завидовать абсолютно нечему. Это только в фантастических книжках отважные космонавты горят взором, прикладывая ладонь к груди, где учащённо бьётся сердце, каждый раз, когда они оказываются за пределами атмосферы. На самом же деле первоначальный восторг быстро проходит. Его хватает на три-пять стартов, максимум десяток. Потом привыкают – все и каждый. Я тоже привык. Из восторженного юнца, мечтающего всегда чувствовать где-то в душе маленькую частичку неба, вырос в зрелого и опытного профессионала, способного со снисходительной улыбкой взглянуть на новую поросль будущей смены… или случайную девушку, с сумасшедшим блеском во взгляде смотрящую в потолок станции метро…

Я делал это не один десяток раз до сих пор, и челнок послушно переходил с автоматического управления, контролируемого с Земли, на ручное, позволяя мне приблизить себя к пространственному переходу и готовясь к первому – из множества десятков или даже сотен будущих – прыжку в неизвестность. Старый друг, верный и послушный, как пёс, пусть и немного нелепо выглядящий со стороны: наши конструкторы научились создавать небольшие и экономичные челноки, в то же время способные поддерживать необходимые для жизни человека условия многие месяцы, а вот дизайном не озаботились, решив, что такой ерундой впору заниматься вездесущим американцам, которые ещё десять лет жевали усы, пока отечественные корабли изучали первые пространственные переходы и учились прыгать. Так что старый друг мой всегда был, есть и будет некрасивым, немного нелепым, но зато надёжным и преданным, испытанным в нескольких передрягах. Жаль только, молчаливым. Как небо, которое так хотела ощущать странная девушка из метро, почему-то так хорошо запомнившаяся мне и не пожелавшая выходить из головы даже после того, как Земля осталась далеко позади, как и несколько секторов, которые я миновал через пространственный переход, направляясь к своей призрачной цели – именно такой, какой только могла быть главная надежда человечества.

Бесконечно чёрное небо равнодушно расстилалось во все стороны, ничуть не очаровывая меня и не заставляя подумать о том, что оно живое и прекрасное. Наверное, в это верят только впечатлительные девушки, которым никогда не суждено испытать на себе перегрузку пространственного перехода, да мальчишки, мечтающие о космических путешествиях ровно до той поры, пока впервые не проведут в замкнутом пространстве кабины несколько недель кряду. Глупо тешить себя подобными надеждами. Небо абсолютно равнодушно. Небу наплевать на всех нас, кем бы мы ни были. Начхать с высокой колокольни.

Вот только почему-то защемило в груди и захотелось поверить, хотя бы на короткое мгновение, поверить и пожелать – так, как я умел когда-то много лет назад, так, как это делала странная девушка из метро.

- Здравствуй, небо… - почему-то еле слышно прошептал я, глядя в иллюминатор и чувствуя себя полнейшим идиотом. Не знаю, чего захотелось больше: расплакаться или истерически рассмеяться. Не сделал ни того ни другого, разве что вдохнул поглубже. – Здравствуй. Позволь мне взглянуть на тебя… Так, как глядела она своими верящими светло-серыми глазами. Позволь, небо…

Я ещё успел сморгнуть, прогоняя резь в глазах, а потом всё же рассмеялся, но не в истерике, а от какого-то глупого, немотивированного и абсолютно бестолкового счастья.

- Здравствуй, небо! – прокричал я пустоте кабины пилота.

Небо улыбнулось. Небо потянулось мне навстречу, раскрываясь. Небо позволило, и…

@темы: Prose

11:28 

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Сказка о Принцессе и Страннике.

Габриэлю Веге.


Будьте осторожны со своими мечтами, -
иногда они имеют свойство сбываться...


Принцесса жила в покоях, окна которых выходили на запад, и каждый вечер юная дочь короля любовалась закатом солнца, сидя на широком подоконнике и вдыхая освежающий ветер. Королевский замок со всех сторон был окружён зелёным садом, в котором росли самые редкие деревья запада, цвели самые прекрасные цветы востока, пели самые сладкоголосые птицы юга и бродили среди кустарников самые необычные животные севера. А сам сад вместе с замком был заключён в кольцо высокой каменной стены, такой толстой, что поверху по камням мог без затруднений пройти человек и при этом даже не покачнуться.

Принцесса с детства любила гулять в саду, каждый раз находя в нём что-то новое, ранее невиданное: то яркокрылую бабочку, то с хрустом грызущую орех белку, сидящую на ветви хвойного дерева, а то и тонконогую лань, быстро прячущуюся от человеческого взора. Принцесса любила этот сад гораздо больше всех своих нарядов и украшений, всех игрушек и даже самых красивых кукол, всех служанок и маленьких мокроносых собачек, которых дарил ей король по праздникам. Сад был её собственным миром, в котором она могла почувствовать себя почти свободной. Почти – потому что за зеленью деревьев и кустов, за яркой красочностью цветов неизменно присутствовала высокая каменная стена, отделяющая королевский замок от всего остального мира, где Принцесса никогда не бывала и который не видела даже одним глазком, хотя ей очень этого хотелось.

Иногда Принцессе удавалось подстеречь момент, когда садовник, закончив подрезать верхние ветви деревьев и отвлекшись на некоторое время на цветочные клумбы, уходил, оставив свою старую деревянную лестницу на земле. Принцесса с трудом поднимала тяжёлую лестницу, прислоняла её к стене и как можно быстрее, насколько позволяло не слишком удобное длинное платье, поднималась так высоко, что ей удавалось взглянуть поверх стены на то, что творилось за пределами замка и сада. Вот только почти ничего она там не видела: замок короля находился чуть в стороне от города, а потому Принцесса могла лишь различить очертания крыш и стен домов, поднимавшийся из труб дым да телеги, везущие в деревню то деревья из леса, то бочки из порта. Конечно, это было несравнимо меньше, чем Принцессе хотелось увидеть.

Каждый день по утрам и вечерам гуляя в своём саду дорожками, которые, так или иначе, куда ни сверни, всегда неизменно приводили к высокой каменной стене, Принцесса всё чаще печалилась, понимая, что, как и яркокрылые птички, сама с детства живёт в клетке. И пусть её клетка украшена золотом и драгоценными каменьями, пусть на вершине её сияет королевская корона, пусть в заточении выполняются почти все капризы и прихоти, пусть подносятся лучшие кушанья и редчайшие лакомства; всё же клетка всегда остаётся клеткой. И с каждым новым днём своей жизни Принцесса всё больше и больше мечтала о том, чтобы увидеть мир за пределами замка, сада и высокой каменной стены – мир, который ей казался воплощением самой свободы. Принцесса готова была бросить всё – и прекрасный замок, и свои покои, и все богатства и роскошества, что были отданы в её распоряжение как дочери короля – всего за несколько мгновений свободы там, за высокой стеной.

Однажды, как обычно гуляя среди цветов, кустарников и деревьев и идя вдоль своей каменной клетки, Принцесса забрела в отдалённую от замка часть сада, где раньше оказывалась всего один или два раза. Там сад был почти что заброшен, стена поросла густым ковром плюща, а прямо посреди усыпанных гравием дорожек пробивались клочки травы. Принцесса присела на большой камень, чтобы передохнуть, и вскоре уже готова была вернуться назад, туда, где сад был более ухожен и светел, но вдруг увидела среди плюща, укутавшего стену, проблеск не камня, но чего-то больше похожего на металл – такой же, из какого были сделаны тяжёлые ворота в стене, через которые проходила единственная дорога к замку. Принцесса подошла ближе и обеими руками отвела в сторону плющ, чтобы рассмотреть то, что и впрямь оказалось металлом: старым, проржавевшим, кое-где даже поддавшимся времени до небольших дыр, но таким же надёжным, как и въездные ворота. Принцесса попыталась раскрыть старые ворота, но они были заперты на висячий замок и полностью проржавевший засов, который не поддался бы и силачу, не то что хрупкой дочери короля. Принцесса попыталась расширить одну из дыр, но ржавчина осыпалась, оставляя лишь возможность приникнуть к щели глазом или просунуть палец, но никак не руку, не говоря уж о том, чтобы пролезть в неё. Расстроенная Принцесса подняла земли первый попавшийся под руку камень и в сердцах бросила его в ворота как могла сильно. Плющ приглушил звук, но тот всё же был слышен, когда камень стукнул о металл. Принцесса сдавленно охнула и собиралась было как можно быстрее бежать от ворот, как вдруг за ними раздался чей-то голос.

читать дальше

@темы: Prose

15:43 

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Шота, помните, я обещал вам сказку?



Сказка о Принцессе и Шуте.


Принцессу звали Аннабель. Так её нарекли в честь ныне покойной бабушки, которая была, по признаниям современников, выдающейся женщиной. К двадцати пяти годам она сумела превратиться из младшей дочери графа в жену своего венценосного мужа, то есть Королеву, обзавестись сыном и многочисленными воздыхателями разной степени тайности и, будучи ещё довольно молодой и весьма привлекательной, остаться счастливой - то есть, конечно же, безутешной и несчастной! – вдовствующей Королевой, временно исполняющей обязанности владычицы энного числа земель, пока её единственный сын и законный наследник престола не достигнет совершеннолетия. Дама сия умерла, когда её внучка ещё не появилась на свет, - как ни печально, скончалась от переизбытка чувств, возлежа в собственной постели отнюдь не в полном одиночестве и занимаясь далеко не разучиванием псалмов. Однако, как бы то ни было, покойная бабушка Принцессы была женщиной выдающейся, способной к политике, дальновидной и разумной, на удивление хорошей матерью, а к тому же ещё и весьма привлекательной особой, и всё это в сумме послужило причиной того, что новорождённую Принцессу нарекли в её честь.

Шута звали… Шутом. Возможно, когда-то у него и было настоящее имя, но при такой профессии немудрено, что оно быстро забылось, затёрлось и сменилось куда более обезличенным, простым и всем понятным прозвищем. Шутом его называли не только Их Величества, но и кухарки, конюх, старший помощник младшего повара и главный чистильщик королевской короны. Говоря проще, так его называли все, и вряд ли хоть кто-то когда-либо задумывался о том, что у Шута может быть какое-то своё личное имя. Возможно, если бы у первого попавшегося слуги в королевском дворце спросили что-то вроде «Неужели родители могли дать ребёнку такое глупое имя?», то этот человек надолго задумался, после чего отмахнулся от вопроса и принялся за свои привычные дела, попросив, чтобы его не отвлекали. Шута звали Шутом, и, казалось, его это ничуть не тревожит. Впрочем, Шутом он был не совсем обычным. Во-первых, он шутил так, что слышавшие его слова Королевские Высочества и их гости не только смеялись, но и порой о чём-то задумывались. Во-вторых, Шут никогда не выставлял себя глупцом, не кривлялся, не строил уморительных рожиц и не создавал впечатление убогого и блаженного. В-третьих, Шут был весьма неплохо образован и мог порой не только юморнуть своим весьма своеобразным способом, но и процитировать строки некой поэмы, продекламировать наизусть несколько предложений из малоизвестного философского труда, после этого, впрочем, использовав сказанное в форме насмешки или иронии. В-четвёртых, Шут не был уродцем или карликом; наоборот, он был довольно красивым молодым мужчиной, высоким, с густой копной чёрных кудрей, белозубой улыбкой на красивом лице и невероятной синевы глазами, с которым в цвете не могло соперничать даже весеннее небо.

А ещё Шут рассказывал сказки. Поздними вечерами, приходя на кухню, чтобы поужинать вместе со слугами после того, как Их Величества уже отправились вкушать ночной сон, Шут садился за стол, дожидался, пока сбежится детвора – младшие поварята, дети служанок или даже ребятишки из ближайших домов в соседней деревне, которым как-то удалось просочиться в королевский дворец, и начинал рассказывать. Притчи, легенды, фантазии, мифы, предания, самые разные истории оживали в его устах, обретая цвет и форму, вкус, запах и звук. Однако особенно хорошо Шуту удавались сказки.


читать дальше

@темы: Prose, Сказки?

20:58 

Результат осеннего настроения II

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
20:55 

Результат осеннего настроения

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
19:13 

Когда Саймон был маленьким...

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Начало сего безобразия было в моём дневнике больше года назад. Продолжение не планировалось, однако взяло и написалось. Вспомнить можно тут: Часть 1.



Часть 2.


Когда Саймон был совсем маленький, мама иногда оставляла его под присмотром соседки мисс Стимплтон, а сама уходила за покупками, на почту за конвертом или к приятельнице в гости на чашечку кофе со сливками. Немолодая соседка являлась всегда точно в упомянутое мамой время и приносила с собой большую плетёную корзину с откидной крышкой, из-под которой доносилось недовольное мурчание кота Мистера Луиса. Мисс Стимплтон, едва мама успевала открыть дверь и вежливо отойти в сторону, пропуская гостью в дом, тут же опускала корзину на пол, осторожно приподнимала крышку и бережно доставала оттуда сердитого толстого кота. Мама ещё немного сюсюкала с Мистером Луисом, который по неведомому закону природы терпел её поглаживания, хотя никого больше, кроме разве что хозяйки, к себе не подпускал, после чего вешала на локоть сумочку, застёгивалась, очередной раз благодарила соседку за доброту, трепала сына по голове, наказывала хорошо себя вести и наконец скрывалась за дверью на несколько часов.

Едва мама уходила, по-соседски участливая мисс Стимплтон тут же преображалась: с её лица словно смывало вежливую улыбку, морщины на угрюмом лице ещё больше углублялись, губы кривились, вырисовывая незнакомый Саймону знак, а глаза за толстыми стёклами постоянно сползающих на крючковатый нос очков иногда поблескивали недобрым огнём. Мама когда-то читала Саймону сказки, где упоминались няни, которые за спинами ничего не ведающих родителей превращались в злых колдуний и похищали несчастных детей. Впервые увидев такое преображение своей соседки, маленький Саймон сразу же понял, что она не кто иная как самая настоящая ведьма, крадущая малышей и варящая из них суп в огромном котле, который, должно быть, стоит у неё на заднем дворике, недалеко от грядки с морковкой – чтобы далеко не тянуться, когда понадобится добавить в бульон овощей. Когда мисс Стимплтон садила Саймона за стол и ставила перед ним разогретую на плите кашу, он и не думал капризничать, быстро опустошая тарелку, даже если еда ему не нравилась: уж больно страшными были глаза соседки, слишком крючковатыми казались пальцы, когда она помешивала в кастрюльке большой ложкой, добавляя газу. Мисс Стимплтон никогда не подходила к микроволновой печи, и это служило ещё одним доказательством того, что она не простая соседка по улице: ведь и правда, кто, если не ведьма, в наше время не умеет пользоваться такой удобной штукой, как микроволновка, раз уж даже сам Саймон уже в три года научился разогревать себе морс или чай.

Мисс Стимплтон никогда не намазывала Саймону тосты арахисовым маслом, хотя мама, уходя, говорила, что ему можно дать два или три кусочка прожаренного белого хлеба с любимым лакомством, если, конечно, он съест всю тарелку каши. Саймон чуть ли не вылизывал до последней капельки противную невкусную жижу, смирно сидя под пристальным взглядом соседки, но она лишь дёргала губами, забирала пустую посуду, тщательно мыла её и ставила в сушилку. Потом наливала Саймону чашку чая, морса или сока, следила, чтобы он выпил всё, а потом отправляла вон из кухни. Когда Саймон однажды решился попросить мисс Стимплтон дать ему тост с арахисовым маслом, она так зло зыркнула на него своими страшными глазами, что он тут же убежал из кухни, едва разминувшись на пороге комнаты с толстым котом, который смерил мальчика презрительным взглядом и повыше поднял свой пушистый хвост. Больше Саймон никогда не разговаривал с соседкой, если не считать «Здравствуйте, мисс Стимплтон!», когда она снова приходила по маминой просьбе, и «До свидания, мисс Стимплтон!», когда она отправлялась домой, предварительно натянув на лицо добродушную улыбку, специально для мамы.

Мистера Луиса Саймон опасался ещё больше, чем его хозяйку. Особенно после того единственного случая, когда попытался привязать к хвосту кота консервную банку. И от мисс Стимплтон влетело, и кот разозлился, наверное, на веки-вечные. Соседка хотя бы не трогала Саймона, сидя в своём кресле и периодически поднимая глаза из-за толстой книги, которую она приносила с собой. Саймон думал, что это была книга тёмных заклятий. Но что бы она там ни читала, мисс Стимплтон просто сидела в углу, тогда как Мистер Луис повсюду ходил следом за Саймоном, следя за ним огромными жёлтыми глазищами и как-то по-своему, по-кошачьи, посмеиваясь. Иногда, когда Саймон выходил из туалета, Мистер Луис поджидал его за поворотом и, неожиданно выскочив позади прошедшего мимо мальчика, кусал его за голые пятки, заставляя испуганно подпрыгивать и скорее бежать в гостиную, где читала свою колдовскую книгу мисс Стимплтон. При ней кот вёл себя очень тихо и незаметно, хотя жаловаться на его плохое поведение за пределами гостиной Саймону даже в голову не приходило. Он и вовсе старался ни о чём не говорить с жуткой соседкой.

Единственное, что нравилось Саймону в мисс Стимплтон, - это её сумка. Соседка носила её на плече, придерживая локтем, и никогда не расставалась. Даже когда Саймон, гуляя с мамой или папой, случайно встречал мисс Стимплтон на улице, она неизменно держала под мышкой свою матерчатую сумку в коричневую с серым клетку. Сумка была не очень большой, намного меньше любимой маминой хозяйственной, однако мисс Стимплтон удавалось носить в ней столько разных вещей, что это казалось невозможным. Иногда соседка, приглядывая за Саймоном, откладывала в сторонку свою толстую книгу, брала в руки до этого стоявшую возле кресла сумку и начинала что-то в ней искать, выкладывая попадающиеся под руку ненужные вещи. Через несколько минут на столике вырастала горка самого разного барахла: там были расчёска, счётка для кошачьей шерсти, ключи от дома, кошелёк, носовой платок, несколько пузырьков с непонятным содержимым, записная книжка, наполовину связанный длинный полосатый шарф, коробочка берушей, карта города, мятные конфеты от укачивания, баночка кошачьего корма, консервный нож, маникюрный набор, банная сеточка для волос, щипцы для камина, большая деревянная ложка, запертый на маленький замочек фотоальбом, стеклянный шар чуть меньше футбольного мяча размером, пучок каких-то сильно пахнущих растений, тусклый перстень с огромным тёмно-серым камнем, пара домашних тапочек ярко-оранжевого цвета, несколько мотков ниток, лампочка, три вороньих и два гусиных пера, баночка чернил, маленький котелок, чехол для очков, ещё две странные большие книги и множество других мелких и не очень вещей, часть из которых Саймон видел впервые в жизни.

Сейчас, оглядываясь вокруг, Саймон понимал, что даже бездонная сумка мисс Стимплтон не идёт ни в какое сравнение с этим подкроватным миром, как Саймон мысленно назвал то место, куда притащил его Арахисовое Масло. Всё вокруг было настолько не похоже на тот мир, где Саймон до этого жил, всё было таким странным и необычным, так напоминающим самый невероятный сон, что Саймон замер на месте, прямо посреди дороги, восторженно открыл рот и начал вертеть головой, стараясь увидеть как можно больше – а вдруг его новый знакомый потом отведёт его обратно в кровать и уже больше никогда не появится? Нужно было обязательно запомнить всё до мельчайших подробностей: и разноцветные листья на деревьях, и конфеты в ярких фантиках, растущие прямо на кустах, и тонкий ручеёк сладкого какао, ползущий среди деревьев, которые то и дело норовили зачерпнуть немного напитка птичьими гнёздами, свитыми прямо в ветвях, и жёлтые качели, тянущиеся длинными золотистыми цепочками высоко вверх, где их своими лучами придерживало солнце, и вообще всё-всё-всё! Арахисовое Масло сперва терпеливо ждал, пока Саймон наглядится, но когда потекла уже пятая минута, он начал нетерпеливо притоптывать шерстистой ногой, а когда счёт пошёл уже на дюжину минут, несколько раз попытался потянуть Саймона за собой, но тот всё глазел вокруг, иногда издавая приоткрытым ртом восторженные возгласы.

- Эй, пойдём уже! – Арахисовое Масло нахмурил брови и очередной раз потянул нового друга за руку. - А то сейчас на твой запах Глоты сбегутся – не успеем спрятаться.

- Кто? – переспросил Саймон, наконец-то отвлекаясь от разглядывания окружающих его чудес.

- Гло-ты, - по слогам повторил шерстистый. – Они тебя проглотят, а мне потом домой одному идти?

- А почему это они только меня проглотят, а тебя нет? – даже как-то обиделся Саймон.

- Потому что они едят только таких, как ты. А таких, как я, - нет, - объяснил Арахисовое Масло.


Саймон ненадолго задумался, ущипнув пальцами нижнюю губу и чуть-чуть её оттопырив, окинул своего нового знакомого подозрительным взглядом, сам себе напоминая профессионального сыщика или самого настоящего юриста, а потом вдруг спросил:

- Слушай, а ты вообще кто?

- Я? – шерстистый даже удивился. – Я – Арахисовое Масло, говорил же ведь.

- Нет, я понял, что тебя так зовут, но кто ты?

Арахисовое Масло посмотрел на Саймона, как очень взрослый дядя на очень маленького и очень глупого мальчика, тяжело вздохнул, словно врач, уверенный в бесполезности лечения безнадёжного больного, и повторил:

- Я – Арахисовое Масло.

- Да слышал я уже! – Саймон даже топнул ногой от раздражения. – Но это ведь имя, а кто ты вообще?

- Вообще? – переспросил шерстистый, задумчиво подняв глаза к небу, с которого ухмылялось румяное солнце.

- Вообще! – решительно кивнул Саймон.

- В общем и целом я – Арахисовое Масло.

- Тьфу ты! – Саймон снова топнул ногой и взъерошил пятернёй волосы на голове, как однажды сделал его папа, когда, разгадывая кроссворд, не смог вспомнить какого-то французского художника. – Вот смотри: меня зовут Саймон. Это значит, что я – Саймон. Но ещё я человек. Мальчик. Вот. А ты кто?

- А я – девочка, - уверенно кивнул Арахисовое Масло.

- Чего?! – Саймон огромными глазами уставился на нового друга, оглядел его с ног до головы, после чего на его лице появилась ехидно-недоверчивая ухмылка. – Да ну?!

- Ну да! Ты что, не веришь?

- Не похож ты на девочку, - уверенно заявил Саймон, почесав в затылке.

- А ты что, профессиональный разводчик девочек, что так хорошо в них разбираешься? – нахмурясь, наступал на него Арахисовое Масло, уперев в руки в боки.

- Не-ет, - неуверенно промямлил Саймон, подумав, что и правда никогда не был близко знаком ни с одной девочкой, а потому ему нельзя быть ни в чём уверенным: а вдруг в этом подкроватном мире девочки совсем не такие, как дома?

- Вот и не чегокай. Девочка я, - кивнул Арахисовое Масло и схватил Саймона за руку. – А теперь давай-ка улепётывать, а то Глоты уже близко.

Саймон нервно оглянулся на ближайшие конфетные кусты, из гущи которых вдруг послышались странные звуки – как будто сквозь заросли пробиралось много каких-то больших существ. Решив, что встречаться с Глотами ему совершенно не хочется, Саймон на этот раз позволил Арахисовому Маслу потянуть себя вперёд, а скоро даже побежал на шаг впереди. Девочка по имени Арахисовое Масло и мальчик по имени Саймон изо всех сил улепётывали по голубовато-белой дорожке, по краям которой распускались мармеладные цветы, у них над головой раскачивалось на солнечных качелях упитанное дождевое облако и в спину им неслись недовольные голодные бурчания отстающих неповортоливых Глотов. Они бежали, пока не упали без сил на какой-то поляне, громко хохоча, а вокруг них кружился сумасшедшей каруселью невероятный подкроватный мир, ещё более удивительный, чем бездонная сумка противной мисс Стимплтон.

@музыка: Prata Vetra - Es gribu

@настроение: Ариховомасловое, хоть я его и не ел никогда

@темы: Prose, Сказки?

21:54 

L.A. - 2005.

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
- Повтори! - Квентин Донехью грохнул стаканом о полированную столешницу барной стойки и нетрезвым взглядом уставился на лицо бармена, который как раз подошёл к нему, наклонил над стаканом бутылку с тем же самым виски, которое было выпито мгновением ранее, и вопросительно взглянул на мужчину. Квентин секунды три рассеянно изучал игру света на гранях бутылочного корлышка и стакана, после чего сделал недвусмысленный жест рукой и добавил:

- Лей-лей, не жалей.

Глотнув виски, мистер Донехью непонимающе уставился на бармена, который всё ещё не отходил от него, отвлекшись лишь на мгновение, чтобы поставить на место бутылку. Квентин хлопнул себя по лбу, только сейчас вспомнив, что заказал уже четвёртую порцию самого дорогого виски, но не оплатил ни одну из них. Он привычно потянулся за карточкой, потом хлопнул себя по лбу второй раз, сообразив, что как раз сегодня отдал её жене, и перенаправил движение своей верхней конечности за наличными. Когда несколько зеленолицых президентов ("Чёрт, как же этот лобастый Линкольн смахивает на марсианина!", - подумал Квентин) упали на стойку рядом с почти полным стаканом, бармен благодарно улыбнулся, выбрал несколько купюр, чтобы покрыть стоимость заказа, и собрался уже отходить в сторонку, но мистер Донехью остановил его, подвинул ладонью остальные доллары и заявил, что сегодня он решительно настроен напиться вдрызг, а посему лучше расплатится сейчас, пока ещё в состоянии что-либо соображать. Бармен нейтрально пожал плечами, поднял купюры со стола, после чего достал из кармана жилета небольшой блокнот и что-то в нём пометил. Квентин тем временем допил виски и, очередной раз грохнув стаканом о стойку, затребовал ещё. С неизменной улыбкой бармен потянулся за бутылкой.

- Хороший ты всё-таки парень, Фицрдж... Фидж... Фридж... Ээээ... - Квентин запнулся. Язык явно перестал его слушаться, и всего полчаса назад казавшееся таким простым имя бармена теперь превратилось в нечто непроизносимое. "Фицджеральд Стоун" - прочёл Квентин надпись на бейдже, когда, заказывая ещё только вторую порцию виски, вынужден был перегнуться через стойку, чтобы что-то разглядеть. Буквы начали расплываться перед глазами уже после первого стакана: мистер Донехью был совершенно не приучен к выпивке. Особенно к крепкому виски. Особенно на пустой желудок. Особенно залпом. Поэтому было совершенно неудивительно, что опьянел он практически моментально, и некоторое время с усилием пытался понять что-то в замысловатом кордебалете чёрных букв, которые совершенно не хотели выстраиваться в имя бармена, пока Квентин не приблизил к ним свои глаза почти вплотную. Прочесть-то он прочёл, даже произнёс почти верно первый раз. А вот теперь уже не выходило. - Джед. Да, точно. Ты ведь не будешь против, если я стану называть тебя Джед?

Джед, судя по всему, был не против. Он стоял перед мистером Донехью, благо больше никого у барной стойки пока не было видно, выжидательно смотрел на посетителя и всё так же улыбался с ненавязчивой приветливостью. Квентин было подумал, что их, барменов то бишь, скорее всего где-то учат не только правильно напитки смешивать и бутылки над головой крутить, но и вот так вот улыбаться. Впрочем, эта мысль как появилась, так и испарилась, потому что в замутнённом алкоголем мозге ей явно было слишком сложно удержаться. Но мистер Донехью на это быстрое исчезновение не обратил абсолютно никакого внимания, так как был занят медленным выпиванием уже пятого стакана виски.

Фицджеральд Квентину понравился сразу. Вот ведь бывает же ещё так в жизни, что с первого взгляда ощущаешь: это определённо "твой" человек! Мистер Донехью только единожды взглянул в улыбчивое лицо бармена и сразу же понял, что сегодняшний вечер завершится для него не так погано, как он предполагал, когда парковал свой новенький (всего месяц назад купленный!) "Крайслер" у входа в один из многочисленных не слишком-то презентабельных баров. Квентин, конечно же, мог себе позволить напиться в куда более шикарном месте, но как-то не было желания упиваться в дым в шикарном ресторане, где его знают все от официанта до поварёнка. Непредставительно это. А мистер Донехью всегда оставался представительным, потому что ему так положено. По крайней мере именно такие слова произносила его жена, когда который раз перед входом в какое-нибудь фешенебельное местечко счищала с плечей мужа невидимые и скорее всего несуществующие в природе пылинки.

Так вот, Фицджеральд Квентину приглянулся с первого взгляда. Встречаются ещё на свете такие люди, у которых на лице написано, что они всегда готовы и способны выслушать и, если понадобится, дать хороший совет. Не пихать внаглую собственное мнение, а мягко и ненавязчиво предложить вариант для размышления, да и то лишь в том случае, если об этом попросят. Вот и этот бармен, как посчитал Квентин, был именно таким. За последние полчаса, пока мистер Донехью делился с ним своими душевными переживаниями и многочисленными проблемами, Фицджеральд не произнёс ни слова. Он лишь понятливо улыбался, иногда согласно кивал и периодически подливал в стакан виски, когда Квентин его об этом просил. Мистер Донехью с небывалым воодушевлением поведал благодарному слушателю о том, как нелегка на самом деле жизнь современного американского бизнесмена, хотя все и вся в округе думают, что ему всё даётся легко и просто. Мистер Донехью с влажными глазами, в которых плясали пьяные чёртики, клятвенно пообещал, что собственноручно придушит при встрече того ненормального, кто придумал законный брак и с какого-то перепою решил, что любому уважающему себя представительному ("Представительному, ха!" – хмыкнул Квентин) бизнесмену положено иметь при себе красавицу-жену, от ушей до кончиков пальцев увешанную если не бриллиантами, то хотя бы золотом; а также безотлагательно и совершенно не интеллигентно набить морду тому гаду, который сказал, что благосостояние мужчины можно определить по богатству украшений его жены. Мистер Донехью со слезами в голосе рассказал, с каким трудом он заработал свой первый доллар, как вложил его в дело, как это дело прогорело, из-за чего он вынужден был зарабатывать свой первый доллар уже во второй раз, а потом и в третий, потому что второе дело оказалось фикцией. Мистер Донехью, стуча по столешнице полупустым стаканом, утверждал, что американские бизнесмены - самые выносливые люди на планете, что им за одно существование следует давать медаль и приглашать выпить чаю в белом доме с президентом, потому что они достойны уважения и всеобщей благожелательности. Мистер Донехью с пьяными слезами на глазах описывал все трудности своей очень богатой, но совершенно несчастливой жизни, которая довела его до того, что он, молодой и вполне ничего себе тридцатилетний мужчина, сидит в каком-то второсортном барчике, напивается вдрызг и исповедуется улыбчивому бармену с непроизносимым именем вместо того, чтобы очередной раз пойти в церковь и сотый по счёту раз пожертвовать крупную сумму на строительство колокольни, которая всё равно останется в зародышевом состоянии, ибо пожалованные Храму Божьему деньги непременно осядут в карманах нечистоплотных людишек-бюрократов.

К концу своей многоминутной тирады мистер Донехью окончательно выдохся и был вынужден попросить у Джеда налить ему добавки. Где-то глубоко в сознании щёлкнуло нечто вроде чувства меры, но оно было тут же заглушено. "Напиваться так напиваться!" - решил Квентин и начал потягивать из шестого по счёту стакана виски. Из-за стойки он поднимался уже дважды ("Евстевственные потребности, ткскзть!" - пояснял мистер Донехью бармену каждый раз), но больше не рискнул: слишком уж активно начали шататься из стороны в сторону неопределённого цвета стены бара. Странно было лишь то, что при такой качке не дребезжали стаканы и бутылки. Ну да почему странно? Квентин был чрезмерно пьяным, но далеко не глупым молодым американским бизнесменом, а потому отлично понимал, что никакой качки стен в природе не существует и всему виной чёртов виски. Но всё равно пил. И снова рассказывал что-то внимательному Фицджеральду, который своей понимающей улыбкой и редкими кивками действовал на Квентина успокаивающе.

На исходе второго часа квентиновых посиделок, когда он уже забыл, сколько стаканов виски выпил, из бара потихоньку начали уходить и без того немногочисленные посетители, а улыбчивый бармен заметно погрустнел (во всяком случае именно так подумал Квентин), явно намекая, что бар скоро закроется. Мистер Донехью как раз допил последний стакан виски и с усилием встал на ноги. Откуда-то из глубины бара ("Словно из преисподней..." - пьяно решил Квентин) неождианно вышел немолодой толстый бородатый мужчина в якобы фирменном пиджаке поверх якобы фирменной футболки и начал активно жестикулировать, что-то втолковывая бармену. Спустя мгновение он уже был возле Квентина, вежливо улыбаясь и тонко намекая, что бар закрывается. Квентин практически не стоял на ногах, пытаясь уловить глазами постоянно куда-то исчезающую входную дверь. Владелец бара - а бородач представился именно так - умелым взглядом тут же оценил состояние посетителя и, кивнув Фицджеральду, начал помогать Квентину добраться до двери. Видимо, это входило в меню бара: для "лучших" клиентов, оставивших на стойке кругленькую сумму, провожающий до такси в лице самого владельца заведения!

Уже сидя в жёлтой машине с клетчатой панамкой на макушке, мистер Донехью третий раз за вечер хлопнул себя по лбу и окликом остановил собравшегося уходить бородача.

- Мистер желает ещё чего-нибудь? - спросил толстяк, и Квентин готов был покляться, что на самом деле тот хотел сказать "Чего тебе еще надо, чёртов мешок с деньгами, ты и так уже в полном дауне?!" Это мистеру Донехью совершенно не понравилось и ещё больше убедило в том, что Фицджеральд - поистине уникальный бармен и большой души человек, чего нельзя сказать об этом толстом уроде. Квентин протянул бородачу несколько крупных купюр (едва ли не столько же, сколько он заплатил за виски) и попросил передать их "Фицдж... Фридж... Короче, Джеду!"

- Хороший он у вас парень. Понятливый такой, - протянул Квентин довольным голосом, глядя на толстяка из машины. – Выслушал внимательно, поддержал, посоветовал, как поступить, поинтересовался всем, что меня волнует... В общем, отлично мы с ним поговорили.

Квентин откинулся на сиденье, показавшееся ему на удивление мягким, куда удобнее, чем в его собственной машине. Он поморщился, вспомнив, что завтра придётся за ней вернуться к этому бару. Такси уже начало отъезжать, когда до мистера Донехью донёсся громкий голос толстого бородача:

- Но сэр... Фицджеральд ведь глухой!

…Квентин уснул на заднем сиденье такси через две минуты. Ему снились танцующие канкан бородатые чёрные буквы, одетые в якобы фирменные пиджаки, и обаятельно улыбающийся бармен с затычками в ушах в виде зелёных марсиан с лицами президента Линкольна.

@темы: Prose

22:11 

Ангел Анники, или Что значит быть взрослым.

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
- Петрек, а ты знаешь, что?.. - Анника остановила его, потянув за рукав, и теперь смотрела своими огромными глазищами такого же цвета, как и любимое мамино платье, велосипед Ежи, вода в озере и коробка с самым лучшим на свете роботом-трансформером, которого отец обещал подарить на день рождения, но так и не подарил. Петрек посмотрел на девочку сверху вниз, который раз за этот день подумав, какая же она ещё маленькая, эта приставучая Анника! Ну да, на целых полгода младше его самого. Хотя сейчас даже на целый год, как и всегда весной и летом, потому что ему уже исполнилось шесть, а её день рождения будет только в сентябре. Но и тогда Анникак всё равно будет его младше, потому что Петреку исполнится уже шесть с половиной, а ей - на полгода меньше. Так что у Петрека было полное право посмотреть на девочку сверху вниз, выдернуть рукав из её пальчиков и лишь после этого спросить таким же усталым и раздражённым тоном, каким обычно мама отвечала на его очередной тысячный по счёту вопрос:

- Ну, что?

Анника подскочила на месте, да так, что её платье (такого же цвета, кстати, как модель военного самолёта у Ежи!) всколыхнулось на ветру. Потом она бессвязно забормотала какую-то ерунду о том, что он обязательно должен с ней пойти и посмотреть.

- Что посмотреть-то? - нетерпеливо спросил он, косясь на циферблат своих новых, всего две недели назад подаренных дедом часов (самых настоящих, электрических!) и вспоминая, что ребята уже, должно быть, начали играть в футбол, а ему, как пришедшему последним, достанется самая скучная роль вратаря.

- Петрек, ну пойдём! Я тебе его покажу! - Анника снова схватилась за него, но теперь уже за руку, сжав её своими маленькими пальчиками, и потянула куда-то за собой.

- Кого? - решив, что проще будет пойти с надоедливой девчонкой, чем потом объяснять её маме, почему он снова обидел Аннику, Петрек послушно пошёл за девочкой, которая почти что летела вперёд, иногда подскакивая от нетерпения.

- Ангела! - сообщила Анника заговорщическим шёпотом.

Петрек только хмыкнул. Он был уже взрослым, почти на целый год старше Анники, а потому давно перестал верить в разные детские сказки наподобие Бабы-Яги, добрых волшебниц или ангелов. Но лучше уж и правда пойти с ней на пять минут, чем потом слушать выговор от мамы, которая почему-то уверена, что раз Анника дочка её закадычной подруги, то он должен стать другом этой маленькой надоеды. Глупость какая!

Анника, не отпуская ладонь Петрека, повела его к ближайшему подъезду их дома. Они жили в нём на одной лестничной клетке, а потому было очень сложно порой сбежать от Анники, которая словно бы караулила, когда он появится из-за двери, чтобы пойти поиграть с ребятами. Зато эти самые ребята ему завидовали. Ну, конечно! Петрек ведь жил в новом многоэтажном доме, который построили всего три года назад, с большим хорошим двором и спортивной площадкой, куда все остальные прибегали из своих стареньких пятиэтажек: сперва чтобы поглазеть на двенадцатиэтажного красавца, а уж потом - чтобы играть на почти настоящем футбольном поле.

- Петрек, быстрее! - поторопила его взволнованная и потому раскрасневшаяся Анника. - У ангела перья из крыльев скоро все исчезнут! Надо быстрее!

Он снова хмыкнул, почувствовав, какая огромная пропасть лежит меж ними - наивной маленькой Анникой и им, который старше её на полгода, а весной и летом даже почти на целый год. Девочка потянула его за собой на лестницу, почему-то не захотев ехать в лифте, а потом устало пыхтела, пока они поднимались наверх. Петрек только сейчас подумал, что, как ни странно, до сих пор ни разу не бывал на последнем этаже и не поднимался выше по лестнице. Он даже не знал, что там - чердак, выход на крышу или что-то ещё. Ну да это предстояло узнать, потому что Анника как раз подвела его к большой тяжёлой двери, с трудом толкнула её и двинулась дальше.

Всё-таки крыша. С неё, наверное, все остальные дома района видно даже лучше, чем с его восьмого этажа. Петрек собрался было подойти к краю, но Анника требовательно дёрнула его за руку и потащила за собой в другую сторону.

- Вот, вот, смотри, Петрек! Это ангел! - воскликнула она радостно, тыча куда-то пальчиком. Петрек поглядел в указанном направлении и рассмеялся. Да и было из-за чего: в большой деревянной кадке почти у самого края крыши росла молоденькая вишня, с которой как раз облетали последние белые лепестки. Ветки её раскинулись в две стороны так, что и правда были похожи на крылья, но называть дерево ангелом - это каким же ребёнком надо быть!

- Почему ты смеёшься над моим ангелом? - обиженно насупилась Анника, надув губки и исподлобья глядя на него. - Ведь ангел - это чудо!

- Какой же это ангел, Анника? Это ведь просто вишнёвое дерево! - не прекращая смеяться, проговорил Петрек.

Девочка заплакала и, отвернувшись от Петрека, подошла к дереву, присела на корточки рядом с ним и подняла ладони к веткам.

- А разве вишня, выросшая на крыше высотного здания - это меньшее чудо, чем спустившийся с небес ангел? - совсем по-взрослому и как-то странно спросила Анника. Петрек удивился, но ничего не ответил и, пожав плечами, ушёл играть в футбол.

* * *


- Пётр, дорогой, ты куда? - Регина остановила его на пороге и вопросительно взглянула своими глазами цвета разбавленного водой переваренного кофе. Она небрежно запахнула левой рукой ворот пёстрого домашнего халата, правой автоматически продолжая расчёсывать влажные после душа волосы.

- Сегодня годовщина. Надо сходить, - ответил он коротко, кладя ладонь на ручку входной двери.

- Ах, да, я помню, твоя мама говорила что-то про дочку её подруги, как же её звали?.. - Регина подняла глаза к потолку, будто имя можно было прочесть на его идеальной побелке.

- Анника, - подсказал Пётр.

- Да, точно! Она, кажется, лет двадцать пять назад с крыши упала?

- Так говорят, - сухо кивнул Пётр. - Но только я знаю, что случилось на самом деле.

- Да? - Регина недоверчиво приподняла вверх свежевыщипанную бровь. - И что же?

Пётр улыбнулся, коротко поцеловал жену в щёку и вышел из квартиры, на пороге обернувшись и ответив на вопрос:

- Она улетела со своим ангелом.

Дверь приглушённо стукнула, скрыв от слуха хмыканье Регины. Зато когда Пётр уже вышел из подъезда и направился в сторону автобусной остановки, из окна донёсся голос жены:

- Молока купи!

* * *


Когда-то самый высокий в районе, этот дом теперь ютился среди многочисленных «столбиков» двадцати или даже больше этажей, ни в одном из которых не было такого замечательного большого двора, какой был в его, Петра, детстве.

На лестнице воняло мочой и ещё какой-то гадостью, но он всё равно упорно поднялся на последний этаж, без особого труда толкнул дверь и, пригнув голову, чтобы не удариться о верхнюю доску дверного проёма, вышел на крышу. Отсюда были видны окна соседних высоких домов и совсем немного - автостоянка, построенная на месте старого озера, которое осушили лет десять назад. Больше ничего не было видно, не то что раньше. Только одно осталось неизменным: старая вишня в деревянной кадке. Она как раз отцветала, как и в тот день, когда Пётр впервые поднялся на крышу со счастливой Анникой, которая хотела поделиться с ним своим чудом.

Пётр бросил под дерево свою куртку, уселся поверх неё и взглянул снизу вверх на вишню, ветви которой до сих пор были похожи на расправленные крылья.

- Здравствуй, Анника. Давно не виделись, - прошептал он, глядя сквозь ветки, листья и цветы на небо цвета любимого маминого платья, старого велосипеда севшего на иглу Ежи, коробки от супер-пупер робота, давно осушенного озера и глаз Анники.

«С возвращением, Петрек», - улыбнулся белокрылый ангел и лёгким лепестком цветущей вишни уронил ему на ладонь своё перо.

@темы: Prose

20:49 

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Мама никогда не пугала Саймона рассказами о злых старухах, хитрых чертях и бессовестных демонах, ни разу в жизни не говорила ему, что за непослушание его могут украсть эльфы, а из-за нежелания спать из-под кровати вылезет кто-то мохнатый и вредный, чтобы утащить за собой в темноту. Поэтому Саймон не боялся спать в темноте, заглядывать под кровать и в тёмные углы, да и оставаться один в большом пустом доме он тоже не страшился. Ему это даже нравилось. А ещё Саймон очень удивлялся, когда его ровесники, сделав большие глаза, делились с ним впечатлениями о новом рассказе своих родителей. Саймон слушал истории о ведьмах, упырях, горбатых гномах и кривых эльфах, слушал... и завидовал.

Когда Саймон, погасив свет, ложился спать на своей широкой и совсем не по-детски большой кровати, он долго-долго вглядывался в маленький кроватный горизонт - ту грань, где заканчивалась свисающая вниз простыня. Саймон мечтал увидеть ту самую волосатую руку, о которой он слышал от своего лучшего друга Майкла. Майкл был точно уверен, что под каждой кроватью существуют "потусторонние врата в параллельный мир". Саймон даже выучил наизусть эту длинную взрослую фразу, хотя вряд ли её знание помогло бы туда попасть. Ведь под его кроватью никаких ворот не было. Там не было даже пыли, потому что мама Саймона очень любила чистоту.

Каждый вечер перед сном Саймон заглядывал под кровать, приподняв край покрывала и надеясь увидеть там если и не проход в другой мир, то хотя бы самого мелкого и безобидного чертёнка. Но, конечно же, раз за разом он ничего там не видел и ложился спать разочарованным, чтобы ещё немного полежать на боку, изучая в темноте край постели, пока не засыпал.

Однажды Саймона разбудил странный звук, который доносился как будто бы откуда-то со стороны ног. Саймон полежал ещё минутку с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно, как будто он и не просыпался вовсе. Прислушался. Но ему не показалось: странный незнакомый звук раздался снова, на этот раз чуть громче. Саймон рывком сел на постели, широко раскрыв глаза, и тут же увидел два больших, с чайное блюдце ярко-голубых глаза, глядящих на него с таким же выражением, какое однажды было у самого Саймона, когда мисс Стимплтон, противная соседская старуха, очень похожая на ведьму, застала Саймона, когда он привязывал к хвосту её любимого кота Мистера Луиса консервную банку. Светящие огромные голубые глаза напротив словно говорили: "Ой, попался!".

Глаза горели так ярко, что Саймон даже не смог рассмотреть их обладателя. Но он явно был не обычным человеком или зверьком, в этом Саймон был уверен так же, как и в том, что мисс Стимплтон - ведьма.

- Привет! - тихо сказал Саймон голубым глазищам, которые наконец соизволили моргнуть.

- Тевирп? - наподобие птичьего чириканья донеслось до него, а потом голубые глаза засветились ещё ярче, но на этот раз свет был рассеянный, поэтому Саймону удалось рассмотреть, кто же сидит перед ним. Саймон хотел было подумать, что этот некто похож на эльфа или тролля, но потом вспомнил, что мама никогда не рассказывала ему, как выглядят всякие разные странные существа, поэтому ему даже сравнивать было не с чем. Так что Саймон просто отметил, что его ночной гость чуть-чуть выше его ростом, примерно как Майкл, но не такой упитанный, что он покрыт рыжеватой короткой шерстью и одет в голубую рубашку и шорты. "Значит, мальчик!" - решил Саймон.

- Как дела? - почему-то спросил он у голубоглазого, хотя тут же едва сам себе не дал подзатыльник за глупость: ну надо же, перед ним сидит живое волшебство, а он, Саймон, задаёт такие глупые вопросы!

- Аледкак! - неожиданно громко провозгласило существо, после чего быстро соскочило с постели, схватило Саймона за руку своими волосатыми пальчиками и потащило под кровать.

Саймон, конечно же, даже и не думал сопротивляться.

- Ты кто? - только спросил он, когда они уже проползли короткий низкий тоннель (странно, что Саймон ни разу не заметил его во время своих многочисленных поисков под кроватью) и шагали по широкой дороге среди груш и яблонь, на которых спелые плоды росли вперемешку с только что распустившимися цветами. Саймон уже начал думать, что его провожатый ответит что-то вроде "Откыт", поэтому он очень удивился, когда голубоглазый вдруг остановился, развернулся и, не выпуская руки Саймона, сказал:

- Кто? Я?

Саймон хмыкнул. Саймон склонил голову набок и ещё раз внимательно оглядел своего нового знакомого с головы до ног. Саймон почесал в затылке и даже собрался было поковырять в носу, но подумал, что в этом самом параллельном мире этот жест могут неправильно понять. Саймон подумал, что он даже не сомневается в том, что его затащили в те самые врата, о которых рассказывал Майкл. Саймон шмыгнул носом, в котором так и не поковырялся. Саймон решил, что ни за что на свете, ни за какие коврижки и даже сэндвичи с арахисовым маслом - самым лучшим в мире и любимым, между прочим! - он не согласится уйти отсюда.

- Да, ты! - решительно ответил он, произведя все выше описанные размышления и действия.

- А по мне разве не видно? - почти обиженно спросил голубоглазый, покружившись на месте. Саймону пришлось тоже покружиться следом за ним, потому что шерстистый всё ещё не отпустил его руку.

- Видно, - почему-то убедительно соврал он, решив не огорчать своего нового знакомого.

- Вот и не задавай глупых вопросов, - удовлетворённо кивнул голубоглазый и тут же потащил Саймона дальше по дороге. - Хоть ты и мой друг, но в следующий раз я дам тебе подзатыльник!

Саймон молча пошёл следом за рыжим, с интересом повторяя про себя это слово - "друг". Вот уж не думал он, что друзьями можно стать всего за пять минут знакомства. Он ведь даже ещё не решил, нравится ему этот волосатый или нет.

- Тебя как зовут хоть, "друг"? - спросил Саймон, особенно выделив последнее слово, как он однажды слышал в каком-то фильме, где положительный герой так обращался к плохому парню, которому потом дал в глаз. Рыжий снова зачем-то остановился, обернулся и долго-долго всматривался Саймону в глаза своими ярко-голубыми светящимися прожекторами, как будто бы что-то в них читая. Саймон даже поёжился.

- Арахисовое Масло, - ни с того ни с сего сказал шерстистый провожатый.

- Чего? - искренне удивился Саймон, даже чуть наморщившись и подавшись вперёд.

- Так меня зовут! - насупившись, ответил голубоглазый, а потом дёрнул Саймона за руку. - Ну, теперь мы пойдём?

Саймону оставалось только кивнуть. Ведь не вырывать же ладонь из волосатой руки и не давать ему в нос, правда? Только за то, что у этого странного друга такое же имя, как у любимого лакомства Саймона? Подумаешь!

- Арахисовое Масло, значит... - задумчиво пробормотал Саймон, почёсывая в затылке и послушно шагая следом за рыжим, на лице которого сейчас почему-то сияла улыбка. Саймон так и не понял, почему.

...Где-то над их головами пролетела, громко визжа, ведьма мисс Стимплтон верхом на коте Мистере Луисе...





Current music: Paul Oakenfold - Chase

@темы: Prose, Сказки?

20:31 

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Просто ни на что не претендующая сказка.

Для ХиЩи, в которой мне всегда хотелось бы, даже спустя много лет, видеть хотя бы маленькую толику от ребёнка.

И для Мастера, которой я безмерно благодарен за восхитительный мир VtF.

Сказка о мальчике, который немножко жил.







Current music: Белая гвардия - Кофейни

@темы: RPG, Prose

14:29 

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Последний.


Часовая стрелка ненадолго оторвалась от своей заведомо более быстрой преследовательницы и временно уцепилась за лебединую шею чёрной двойки, уже готовая через десять минут сдать передовую позицию и позволить минутной обогнать себя. Но это через десять минут, а сейчас обветшавший механизм старых часов тихо скрипнул и начал раскручивать многочисленные колёсики и шестерёнки. Разумеется, всё это движение было скрыто когда-то белым, а теперь пожелтевшим от старости диском циферблата, но не надо было обладать особым слухом, чтобы легко догадаться о том, что как раз в это мгновение за тонкой гранью, разделяющей старинный механизм и пространство комнаты, начинает кипеть жизнь. Всегда, когда мне удавалось застать дома начало нового часа, я на несколько коротких секунд задерживался, отвлекался от любых занятий и прислушивался к тому, как за циферблатом-стенкой оживают невидимые мне существа, приводящие в движение одну за другой множество шестерёнок и бьющие в небольшой колокол, с годами слегка охрипший, а потому звучащий довольно-таки странно. Сейчас два часа ночи, а значит, колоколу не нужно особо напрягаться – он всего лишь дважды негромко кашлянёт, после чего с чувством исполненного долга сможет отправиться на заслуженный отдых, чтобы ещё через час опять проснуться на несколько секунд.

Я оторвал глаза от книги ещё тогда, когда минутная стрелка только-только приблизилась к своей высшей точке, дождался, пока натужно отхрипит часовой колокол, затихнут уставшие шестерёнки и маленькая жизнь на время уснёт. Возможно, небольшому мирку старых часов, которые живут на стене моей комнаты уже более семидесяти лет, стоило бы позавидовать. Вот только никак не могу решить, что лучше: настоящая, но маленькая жизнь по часовому расписанию или же мой огромный, безграничный мир, вечность - и существование. Поэтому пока не получается у меня завидовать часам, которые через десяток-другой лет состарятся уже настолько, что будут годны только лишь для короткого полёта с седьмого этажа в стоящий внизу мусорный контейнер. Но пока пускай ещё тикают в тишине гостиной, той самой тишине, вязкой и густой, которая, единожды прижившись и пустив корни, уже никогда не может быть вырвана. Той самой тишине, навязчивой и неприятной, которую приходится ежедневно заглушать то надрывами старенького магнитофона, то усталыми мелодиями тщательно оттираемого от пыли фортепиано, то каждую ночь разными женскими голосами, то едва слышным треском пламени на фитиле свечи. Как и сегодня: читаю книгу при восковой стройной красавице не потому, что нуждаюсь хотя бы в небольшом источнике света, а потому, что не хочу сквозь мерное тиканье часов слышать, как ко мне подбирается тишина. Мы с ней не переносим друг друга последние двадцать с лишним лет.

Толстая неповоротливая часовая стрелка уже была на полпути к округлой тройке, когда за дверью послышались тихие неровные шаги, а спустя секунду - едва уловимое поскрёбывание ногтей по дерматину. Вложив меж страниц тонкую кожаную полоску и оставив книгу на столе, я поднялся и направился в прихожую, мельком бросив взгляд на лист календаря и поморщившись. Совсем забыл, а ведь нынешней ночью как раз закончился третий месяц со дня нашей с Сибиллой последней встречи. Помнится, в прошлый раз она выдержала гораздо меньше. Впрочем, какая разница, если всё равно рано или поздно она является опять.

Тихое поскрёбывание раздалось снова, показавшись чуть более настойчивым и нетерпеливым, но я даже и не думал торопиться поскорее впустить ночную гостью. Будь моя воля, мы бы с ней вообще никогда не встречались. Но ведь помимо воли существует ещё и ответственность, не так ли? Поэтому пока в голове проносились старые мои знакомцы мысли, руки сами совершали простые автоматические движения. Короткий стук открываемого замка, скрип двери, фокусировка взгляда, попавшего из темноты комнаты в электрическое освещение лестничного проёма – когда же этому придурочному старикану надоест менять выкрученные лампочки?

Сибилла сидела на коврике для ног, прислонившись к дверному косяку, опустив голову так низко, что за пеленой спутанных грязно-серых волос не было видно лица, и всё ещё машинально скребла ногтями воздух в том месте, где только что была дверь. Полминуты я просто смотрел на неё, не зная, что делать – сочувственно хмыкать или брезгливо морщиться. Сибилла на этот раз выглядела просто неподобающе: нечёсанная, грязная, одетая в какие-то тряпки, бывшие всего месяц назад дорогим костюмом из шикарного бутика, воняющая непередаваемой смесью десятка мужских одеколонов, дешёвой водки и чёртовой уймы сортов сигарет, исцарапанная и совершенно беспомощная. Каким-то неуместным казалось сейчас звучное и красивое имя, ей бы сейчас больше подошло нечто пренебрежительно-неслышное. Из разномастной палитры её состояний, а их у Сибиллы не меньше полусотни, именно это я всегда ненавидел больше всех. Когда она, уже уткнувшись лицом мне в плечо, пока я переносил её с грязного коврика, что-то невразумительно прохрипела, я всё-таки не удержался и поморщился. Сибилла не видела моего лица, но даже если бы это проявление брезгливости не прошло мимо её взгляда, сейчас она не обратила бы на него никакого внимания, не до того.

Она кое-как пришла в себя после двух рюмок дорогой водки, которую я периодически покупаю специально для неё и держу в самом дальнем углу своего винного бара. Полулёжа на диване в гостиной, Сибилла откинула трясущейся ладонью волосы с лица и наконец-то взглянула на меня своими восхитительными глазами, не потерявшими очарования даже будучи затуманенными и усталыми. Бледная исцарапанная рука ещё раз потянулась за рюмкой, поднесла её к потрескавшимся губам и опрокинула внутрь. Часовой мирок на стене вновь ненадолго ожил, проснулся старый колокол и кашлянул трижды. Я откинулся в кресле, предполагая, что с минуты на минуту моя незванная гостья будет вполне в состоянии говорить.

- Мне нужна твоя помощь…

Голос её оказался на удивление чистым, без каких-либо хрипов, дребезжаний и грубости, но это ничуть не прибавило сказанному положительности. Эту её фразу я слышал уже сотню раз, когда Сибилла раз в полтора, два или три месяца снова и снова приходила к моей двери и давила кнопку звонка, стучалась или скреблась в дверь – в зависимости от того, насколько хорошо держалась на ногах. Она могла бы и не произносить ничего, ведь от случая к случаю первая фраза не меняла ни значения, ни эмоциональной окраски. Разве что изредка, в те ночи, когда Сибилла была в состоянии самостоятельно дойти до дивана, она коротко здоровалась со мной, прежде чем перейти к цели своего визита.

- Почему ты молчишь?

А что ты хочешь услышать, девочка моя? Что я, конечно же, помогу тебе, как делал это множество раз до сегодняшнего дня? Но ведь ты и без любых подтверждений знаешь, что помогу. Как бы ни хотел послать тебя к чёрту и вернуться к книге, тиканью часов и одиноко горящей свече, всё равно помогу. Ответственность – она, знаешь ли, дамочка с характером даже более сложным, нежели твой. Ведь это я виноват, что ты теперь вынуждена регулярно приезжать, приходить, приползать ко мне и просить помощи. Это я двадцать лет назад, надолго очарованный твоей женственностью, жизнерадостностью и неповторимостью, твоими необычайно яркими глазами, нереальной мягкостью прохладной кожи и теплом губ, собственнически пожелал обладать тобою не несколько коротких лет, а бесконечно. Это я убедил тебя в том, что вечность прекрасна, безгранична и свободна, что любые стены рушатся по одной лишь воле, а стены рассыпаются в прах, стоит только пожелать. Это я показал тебе путь в новый мир, незнакомый, чуждый и непонятный тебе, которая тогда ещё была всё такой же весёлой и непосредственной. Это я, никто другой, узнал вкус твоей сладкой крови в последний вечер твоей жизни. Это я приучал тебя жить ночью, с рассветом плотно занавешивая окна тёмными гардинами. Это я несколько раз оттаскивал тебя от двери, когда ты, забывшись, уже готова была выбежать навстречу предзакатному солнцу. Это я подарил тебе первую живую игрушку, испуганно глядящую на нас огромными от ужаса влажными глазами, нелепо всхлипывающую и глупо пытающуюся отгородиться дешёвым портфелем.

Это я даже предположить не мог, что ты будешь не в состоянии вонзиться в её шею, прикрытую криво повязанным пионерским галстуком. Это я не догадался, что на могиле погибшей жизнерадостности пустит корни корявое человеколюбие. Это я, сдавшись, завлекал очередного человека, собственноручно убивал его и лишь потом звал тебя, неловко опускавшуюся на колени и ищущую губами ещё пока живую жилку. Это я виноват, что ты перестала быть человеком, но и не смогла окончательно стать кровопийцей.

- Ты поможешь мне? Последний раз?

Нетерпеливый голос Сибиллы отвлёк меня от мыслей, которые с завидным постоянством посещают меня в те же ночи, что и она. Последний раз? Она говорила так всегда, и за одним «последним» разом следовал второй, третий, четвёртый… Минутная стрелка начала новый круг. Я поднялся и помог встать Сибилле. Не знаю, откуда у неё взялись силы, если всего получасом ранее она едва могла сидеть. Быть может, её держало на ногах предвкушение скорого наслаждения. Во всяком случае, по лестнице она спускалась самостоятельно, лишь иногда хватась за моё плечо руками, чтобы не упасть. Её ногти, покрыты полустёршимся алым лаком, были наполовину переломаны и прятали под собой полоску чёрной грязи. Я старался не смотреть на Сибиллу всё то время, пока мы шли по тёмной улице, распугивая любопытных кошек. Сибилла чуть вздрагивала, если порыв холодного октябрьского ветра чересчур настойчиво пытался прокрасться сквозь ткань к её телу. Но у меня в мыслях даже не было отдать ей свой плащ. Актриса чёртова… Как может мёртвое тело чувствовать холод?

Найти кого-то в начале четвёртого утра не так-то просто, но, подгоняемый неприятным видом своей спутницы и её непрекращающимся голодным нытьём, я постарался отключиться ото всего, кроме единственной цели. Однако когда вблизи наконец-то появился человек, которого я почувствоал ещё до того, как послышался звук шагов, Сибилла уже снова едва была в силах даже сидеть, тяжело привалившись к серой стене какого-то здания. Я оставил её в тёмном переулке, а сам вышел на дорогу, ожидая, когда источник тепла появится в поле зрения. В гостиной, наверное, минутная стрелка пробежала полпути до отсчёта нового часа.

Сегодня Сибилла останется весьма довольна: она всегда любила вкус крови молодых мужчин и ещё почему-то считала едва ли не верхом удовольствия, если они слегка пьяны. Не знаю, как насчёт содержания алкоголя, но впереди маячил силуэт явно ещё нестарого человека. Когда он, проходя мимо тёмного переулка, наконец-то заметил мою сумрачную фигуру, было уже поздно.

Секунды превратились в густое варево, которое медленно переливалось из одного сосуда в другой. Я проглотил его без остатка, тут же стерев из памяти те полминуты, когда протащил потяжелевшее тело в глубину переулка, бросил на грязный асфальт возле Сибиллы и, отведя глаза от неприятного зрелища, вернулся на дорогу. Меньше всего мне сейчас хотелось слушать, как некогда восхищавшая меня женщина жадно высасывает спасительную жидкость из уже мёртвого тела, стараясь не проронить ни единой капли – чтобы ещё как можно дольше не чувствовать голода и не являться ко мне с просьбой о помощи.

Сибилла вышла уже совершенно другой. Она несла на своём теле грязные лохмотья так, что они казались самым дорогим королевским нарядом. Плечи выпрямились, лицо прояснилось, а в прекрасных по сей день глазах вновь проснулись горделивость и уверенность в себе. Даже волосы, всего минуту назад казавшиеся грязно-серыми неуловимо преобразились в пепельную волну. Думаю, следующей ночью лишь несколько припудренных синяков смогут напомнить о том, как Сибилла выглядит сейчас.

- Спасибо.

Её голос звенел, словно хорошо настроенная гитарная струна, когда она, как всегда, благодарила меня, при этом не испытывая никаких эмоций. Знает же, знает, что я считаю себя всему виной. Знает и пользуется этим.

- Это был последний раз. Больше я не приду к тебе.

Сибилла отвернулась от меня и ушла прочь, оставляя после себя запах алкоголя, мужского парфюма и дешёвых сигарет, который уже завтра сменится на аромат дорогих духов и лёгкую нотку фруктового шампуня. Я не задержался на улице ни секундой дольше, чем потребовалось на то, чтобы добраться до подъезда и подняться к себе, по пути выкрутив раздражающе яркую лампочку, которую уже завтра вечно брюзжащий сосед заменит на новую.

Последний раз?

Когда последний раз она увидела во мне что-то человеческое? Наверное, за миг до того, как я впервые подарил ей живую игрушку. Наверное, в то мгновение, когда в глазах школьницы умерла надежда на спасение, во взгляде Сибиллы точно так же канула в Лету иллюзия о том, что я ещё остаюсь человеком. А ведь я завидую ей, моей девочке-которая-всегда-возращается. Сибилле всё-таки удалось удержаться на грани между человеком и вампиром, какой бы призрачной ни казалась эта грань. Балансирует на тонком канате, покачивается из стороны в сторону, старается устоять. А я – её шест для поддержания равновесия. За два десятка лет Сибилла так и не научилась убивать. А ведь она бы давно меня прикончила, если бы не боялась остаться без своего единственного способа балансировки на канате и если бы была способна поднять на меня руку. Не может. Даже на меня, изверга проклятого, как сама назвала лет шестнадцать назад или чуть больше. Не всё ли равно, когда именно? Время не имеет значения, когда оно бесконечно. И только лишь то время, которое проходит от одного пробуждения настенного часового мирка до второго, только оно важно.

Часы как раз пробили четырежды, когда я вернулся в свою квартиру. Оставленная свеча почти догорела, наполовину сползла из низкого подсвечника на глянцевую поверхность стола. Подув на пламя, позволил темноте воцариться в комнате, и остановился посреди гостиной.

Теперь же, товарищ соседский брюзга, надеюсь, вы спите крепко и вам снятся постоянно куда-то пропадающие электрические лампочки. Молодая семейная пара этажом ниже, думаю, вы так устали за последние два часа методического расшатывания кровати, что видите сейчас уже пятый или шестой по счёту эротический сон. Бабушка из квартиры напротив, уверен, вам ничего не страшно с таким-то количеством икон и распятий по всей квартире, что я даже отсюда их чувствую. Мария этажом выше, сорокалетняя проститутка с именем Богородицы, ты скорее всего ещё не вернулась с работы, так что тебя это вовсе не касается. Студент из квартиры, балкон которой смежен с моим, предположу, что твоя совесть чиста и позволяет тебе спать крепко. И, девочка моя, Сибилла, если ты ещё где-то поблизостки, заткни свои очаровательные ушки. Чёрт бы тебя побрал, красавица, впервые за несколько месяцев ты всё-таки выдрала из моей груди дикий вопль…

- Когда же последний раз окажется последним?!!

…Шестерёнки часов тихо замерли…

@темы: Prose

19:20 

В некотором царстве...

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Сказка третья.

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были Царь и Царица. Жили, можно сказать, как кошка с собакой - ни дня без криков, ссор и битья дорогих китайских ваз не обходилось. И какого чёрта они не развелись - никто не знал. Наверное, ни один из коронованных супругов не хотел лишиться трона и половины царства, которая каждому из них причиталась. Первые пять лет супружеской жизни Царь с Царицей усиленно пытались друг друга отравить, но ни у кого не вышло, только с десяток слуг-пробовальщиков перемёрло. И как только у них дочь появилась при таких-то отношениях? А после этих самых пяти лет муж с женой договорились поселиться в разных половинах дворца и друг друга не трогать, бывая вместе только на великосветских приёмах. Так и жили отдельно друг от друга, почти не ссорясь. Даже подарки друг другу стали дарить на дни рождения и Новый год, настолько подобрели.

Да вот только позарился на царские земли Змей-Горыныч летать, кукурузу с пшеницей выжигать своим дыханием, огненным после бочки-другой самогона, селян-ряботяг на закуску жевать. Ясное дело, ни Царя, ни Царицу такой ход вещей не устраивал, а потому объявили они (каждый сам по себе, разумеется) сезон охоты на редких рептилий, пообещав тому смельчаку-дворянину, который принесёт все три головы Змея, свою единственную дочь в жёны и полцарства впридачу. И уж конечно, Царь пообещал половину супруги, а Царица - мужнин кусок. Много кто из князей, баронов и принцев пытался Горыныча победить, но никому рептилия не поддавалась, пока не явился в это царство горемычное молодой смекалистый Королевич из чёрт-знает-какой страны и не победил змеюку гадкую. Королевич был отнюдь не дурак, а потому сначала к Царю пошёл, заручился его царской подписью о переходе половины царства (супругиной), а потом и к Царице явился, тоже подсунул под кончик пера документ. Так и вышло, что Царь с Царицей обеих половин своих владений лишились. Королевич женился на Царевне, а Царя с Царицей, не долго думая, переселил в небольшую спаленку в западном крыле дворца. Тут уж обе коронованные особы всласть наорались друг на друга, тарелок набились, синяков наставили. А всё из-за чего? Из-за несговорчивости своей коронованной.

Самое странное, что спутся месяц-другой как-то притёрлись друг к другу, попривыкли. А через год у замужней Царевны даже младшая сестричка появилась. И поди тут разберись, что для человека лучше…

@темы: Prose, Сказки?

01:57 

В некотором царстве…

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Сказка вторая.


В некотором царстве, в некотором государстве жила-была Принцесса. Девушка она была красивая, умная, но на редкость своевольная, упрямая, да ещё и руководствующаяся по жизни принципом «запретный плод сладок», поэтому когда пришло время взрослеть и жениха присматривать, она не нашла ничего лучше, как влюбиться в простого Свинопаса. Надо отдать должное деревенскому парню, юноша он из себя был вполне ничего, неглуп, сноровист и весел, умел играть на дудочке и польку плясать, а самое главное – сам Принцессу всей душой полюбил. Встречались они тайно, Принцесса всё чаще говорила матери, что пойдёт с подружками-фрейлинами в лес погулять, к озеру искупаться, а сама, договорившись с девушками, убегала к своему ненаглядному. Да ещё и по ночам часто из дворца выскальзывала и прокрадывалась к условленному месту. Свинопас и Принцесса подолгу гуляли по лесу или лежали в стогу сена, любуясь звёздами и занимаясь всяческими непотребствами, говорили друг другу тёплые слова о вечной любви и готовности бежать на край света, если только Королева узнает об их тайном и так тщательно скрываемом чувстве.

Шло время, Королева начала потихоньку-полегоньку намекать взрослеющей и цветущей дочери, что пора бы уж ей и мужа искать, а то она сама стара стала, а без покойного Короля так сложно за всем уследить, везде успеть. Когда уже больше тянуть не было возможности, Принцесса наконец-то пришла к матери и прямо заявила ей, что влюблена в Свинопаса и не пойдёт замуж ни за кого другого, особенно за соседского старого Короля, который уже трёх жён пережил и только новый жирок наел. К полнейшему удивлению девушки, Королева ругаться не начала. Даже наоборот: счастливо заулыбалась, радуясь тому, что дочь нашла своего единственного.

- Ну и пусть он Свинопас! – отмахивалась Королева от советников и доброжелателей, обнимая любимую дочь, - Ты только счастлива с ним будь, а всему остальному он со временем научится.

Но, как было упомянуто в начале сказки, Принцесса была своенравна и по жизни шла с девизом о «запретном плоде», а потому женитьба со Свинопасом, казавшаяся ранее таким сложным и решительным шагом, перестала быть для неё заветной целью. Окончательно разочаровавшись в юноше, Принцесса на очередной встрече обозвала его нехорошими словами, отвесила оплеуху и послала на все четыре стороны. Бедняга Свинопас был так удивлён и обижен, так не ожидал, что прекрасная Принцесса разобьёт его любящее сердце, что решил утопиться. Но к счастью, у него ничего не вышло – юношу выловил из реки старый Рыбак, притащил домой, где вместе со своей молодой дочерью привёл в сознание и вылечил от разыгравшегося после купания кашля (вода-то в середине осени холодная!). Дочка Рыбака беззаветно ухаживала за неудавшимся утопленником, и так уж повелела Судьба, что следующей весной в деревне праздновали свадьбу Свинопаса и Рыбачки.

А Принцесса к тому времени тоже успела замуж выйти. За того самого старого Короля с отвисшим животом, козлиной бородкой и большими залысинами. Почему вышла? А потому, что Королева её упорно отговаривала от такого шага. Но ведь, как говорится, запретный плод сладок. Так и жила она с плешивым стариком, пока не померла то ли от старости (это в четверть века-то!), то ли от скуки, то ли от обжорства. История о подробностях умалчивает. А Король тот после неё ещё двух жён пережил.

@темы: Prose, Сказки?

22:27 

В некотором царстве...

Мой способ шутить – говорить правду. Нет на свете ничего смешнее. ©Б.Шоу
Сказка первая.


В некотором царстве, в некотором государстве жил-был молодой Принц. Принц с самого раннего детства очень интересовался модой и стилем, любил придумывать разные красивые женские платья и украшения, а примерял всё на себя. Принц порой так увлекался этим занятием, что мог целый день ходить по дворцу в нежно-розовом платье с рюшечками, золотой миниатюрной девичьей короне и с тонким веером в руке. С течением времени Принц всё больше придумывал новых нарядов и всё реже одевал камзол, брюки и сапоги, пока, наконец, вовсе не перестал их носить. Юноша он был миловидный, утончённый, светлокожий и ясноглазый, так что в конце концов все в царстве свыклись с мыслью, что у их правителей взрослеет дочь, а не сын. Даже сам Король начал привозить из военных походов вместо трофеев заморские украшения, ткани и наряды. Даже сама Королева стала учить своё чадо вышиванию и приданое решила присматривать.

Все в царстве настолько привыкли видеть красавицу-принцессу, что когда бедняга Принц впервые за много лет облачился в шитой камзол и достал с пыльной полки шпагу, родители строго его отчитали, заставили снова нарядиться в красивое платье и явили пред ясны очи заморских послов. Послы что-то долго тараторили меж собой, поглядывая на новоявленную "принцессу", восторженно цокали языками и довольно потирали руки. Вскоре послы уехали, а через месяц вернулись с сыном своего правителя, заморским красавцем Царевичем, за которого и было суждено выйти замуж "принцессе". Как несчастный Принц ни возмущался, как ни просил родителей одуматься, они настояли на своём. Принц даже вознамерился приподнять повыше свою пышную юбку, но совсем забыл, что эта его эксперементальная модель платья чересчур пышная и многослойная, так что ничего у него не вышло, только лишний подзатыльник от матери получил.

На свадьбе веселился весь простой люд, все чиновники, дворяне и сами Король с Королевой, да ещё и заморские Царь с Царицей, приехавшие вместе со своим чадом. Только сам Принц был на грани истерики и Царевич выглядел как-то напряжённо.

Так всё и завершилось. А у Принца с Царевичем потом даже дети были. Как такое возможно? Нет ничего понятнее! Просто Царевич тот на самом деле оказался Царевной, которая с самого детства привыкла носить мальчиковые наряды, фехтовать на шпагах и ездить верхом.

Так что жили они долго и даже местами счастливо. А скандалили только во время сезонных балов, когда никак не могли решить, кому идти на танцы в платье, а кому - в брюках. Но это уже совсем другая история…

@темы: Prose, Сказки?

Ты помнишь, брат мой Авель?

главная