Бертрама Вустера больше нет; спросите хоть в «Трутнях». Нет, серьёзно, пойдите и спросите – хоть у Уфи Проссера, хоть у Бинго Литтла, хоть у Мартышки Твистлтона, хоть у Таппи Глоссопа, хоть у кого, – и любой вам ответит: «Нет больше Берти Вустера, каким мы его знали. Трутень, весельчак и гуляка Берти канул в лето (если я правильно употребил это слово), он уже не вернётся. Всё, что от него осталось – жалкая бесплотная тень, не знающая ни радости, ни покоя. Взгляните на него: вот он идёт, понурый, безжизненный и женатый. А всё почему? А потому, что в своё время не послушался Дживса».
И в этих словах не будет ни грана лжи.
Эта история со скорбным концом началась вскоре после благополучного завершения дела с Джасом Уотербери, театральным агентом – у нас с ним возникли кое-какие финансовые разногласия, которые благодаря Дживсу и моей тётушке Далии удалось уладить. Не знаю, была ли у вас когда-нибудь на плечах гора, а если была, то падала ли, но ощущение было потрясающее: с тех пор прошло уже около недели, а эйфория всё не унималась – ну, вы представляете себе, когда семь на часах, и холм как сапфир, и стрижи, улитка и Господь занимают приличествующие им места, и всё в этом духе. Говорю это в своё оправдание, что мне, в обычных обстоятельствах пьянице невеликому, было вполне простительно на нашем ежегодном мальчишнике слегка перебрать, когда на душе так легко и радостно.
После подобных мероприятий обычно проваливаются в тяжёлый сон без сновидений, поэтому я очень удивился, когда сон всё-таки увидел. Вернее, услышал: по всей вероятности, во сне я оказался в каком-то уголке планеты, до которого электрификация ещё не дошла, потому что темень стояла непроглядная. Я решил, что попал в плен к пиратам и сижу в тёмном трюме: сверху доносился громоподобный рокот, как будто по палубе перекатывали пушечные ядра. Каждый раскат отдавался в моей нездоровой голове гулкой болью. Я решил проверить, не связан ли я, попытался пошевелиться и ненароком открыл глаза. Тут-то я и понял, что блаженное моё забытье прервало вовсе не ночное наваждение, а самая что ни на есть явь.
Вокруг всё было привычно: четыре стены, окно со знакомым видом, ночной столик, кресло, шкаф, тумба с вазой неизвестной национальности – ну, словом, моя спальня, без всякого сомнения! Но сотрясавшим её звукам объяснения никак не находилось. В моём состоянии пытаться разгадать эту загадку самостоятельно было смертельно опасно, и потому я потянулся к звонку, чтобы получить у Дживса информацию из первых рук. Но не успел я толком разобраться, где у меня какой палец, как дверь открылась, и Дживс явился собственной персоной.
– Доброе утро, сэр.
– Дживс! – простонал я. – Ради всего святого, что там происходит?
– Миссис Грегсон, сэр, желает вас видеть.
– Тётя Агата? – воскликнул бы я в ужасе, если бы был способен хоть что-то восклицать. Моя тётушка Агата – не самый желанный собеседник и в обычный-то час, а наутро после удалого вечера – тем более. – Надеюсь, вы сказали ей, что это невозможно?
– Боюсь, сэр…
– Понимаю, понимаю, – я покорился судьбе. – Что ж, в таком случае хотя бы принесите мне ваш воскрешающий бальзам.
– Непременно, сэр. – Дживс удалился, и дверной проём заполнила тётя Агата.
– Берти! – взревела она, и в моей голове точно разорвался снаряд. – Это правда?
Не самый удачный вопрос, который можно было задать страждущему, но тётя Агата есть тётя Агата.
– Что? – спросил я, потому что ничего другого на это сказать было нельзя.
– Трикси Уотербери! – выплюнула она, как будто самые звуки этого имени были ей противны. Видимо, она считала, что пришибла меня сразу и окончательно, но у меня никаких ассоциаций не возникло.
– Помилосердствуйте, тётя Агата! – прокряхтел я, схватившись за голову. – Кто такая Трикси Уотербери?
На помощь, как всегда, пришёл Дживс.
– По-видимому, – сказал он, появившись со стаканом живительного в руках, – миссис Грегсон имеет в виду мисс Уотербери, актрису провинциальных театров, с которой вы, сэр, намеревались вступить в брачный союз, но, к счастью, передумали.
Я влил в себя густую жидкость, и после плановой встряски в голове наконец прояснилось. Всё встало на свои места.
– Ну конечно! – осторожно кивнул я, поскольку в такой ситуации даже после дживсова зелья невозможно кивать иначе. – Мисс Уотербери. Намеревался. Передумал. Всё так, тётя Агата.
Не поручусь, что тётя Агата вздохнула с облегчением – если честно, то я не знаю даже, способна ли она вообще вздыхать с облегчением, – но в глазах у неё определённо поубавилось кровожадности.
– Хорошо хоть образумился, – проворчала она. – Зачем ты вообще это затеял, скажи на милость?
Мне не хотелось углубляться в детали, поэтому я ей просто ответил, что все мы в молодости подвержены порывам и не всегда можем расслышать голос разума за барабанным боем сердец. Помнится, я даже собирался ввернуть цитату из Шекспира – ну, там, где «Любовь юна, не до раздумий ей», – но на Шекспире она меня достаточно бесцеремонно оборвала.
– А Гонория Глоссоп? – осведомилась она, снова не в самой удачной формулировке.
– Что Гонория Глоссоп?
– Верно ли мне говорят, что ты за ней ухаживал?
Я подивился: тётя Агата, похоже, знает всё на свете. Если бы она разговаривала чуть повежливее, я бы даже подумал, что она – Дживс.
Мне пришлось её разочаровать. Неприятно разочаровывать родную тётю, пусть даже эта тётя мордовала тебя с детских лет, однако же никому не вредно понять, что в жизни каждого бывает дождь.
– Увы, тётушка, – вздохнул я. – Гонория обручена…
– Знаю, с писателем Эгглстоуном. – Тётя Агата смерила меня осуждающим взглядом. – Так что своё ты упустил, скажи спасибо глупой интрижке.
Я виновато развёл руками.
– Любовь, тётя Агата, юна…
– Прекрати! Когда ты возьмёшься за ум, Берти?
– Скоро, – пообещал я. – Вот только разберусь, с какого бока сподручнее за него ухватиться.
Попытка поддержать беседу искромётной шуткой не удалась. Её глаза сверкнули, и она довольно резко высказалась в том духе, что даже если я пустоголовый болван, это ещё не повод строить из себя конченого идиота. Это общий смысл, хотя вообще-то говорила она долго.
– Жениться тебе надо, – таково было её резюме. – Не всё же мне за тобой смотреть! Если хочешь знать, то у меня порой опускаются руки.
Тут мы с ней подошли к пункту, по которому наши взгляды всегда расходились in toto. Говоря «расходились взгляды», я не имею в виду, что мы, например, спорили: это не стиль тёти Агаты. Её стиль – она повелевает, я слушаю и повинуюсь, и нарушить заведённый порядок невозможно: по-видимому, тётя Агата считает его одной из нерушимых английских традиций, которые свято чтутся из поколения в поколение. Конечно, если бы я был чуть посвежее, я бы, может, набрался наглости и поинтересовался, говорит ли ей о чём-нибудь фамилия Хемингуэй. Хотя как знать, может, и не поинтересовался бы. Что было, то прошло, время лечит, и тётя Агата давно уже оправилась от того удара, а оправившаяся тётя Агата не из тех, кого можно обескуражить намёками.
Поэтому я не стал даже пытаться ей возражать, а только издал сдавленный стон, призванный тактично, без провокаций дать ей понять, что мне эта затея не по душе.
– У Гонории, – продолжала тётя Агата, не обращая на меня внимания, – есть кузина. Это серьёзная, ответственная девушка, и если она не сделает из тебя человека, то, видимо, это никому не под силу. Мне уже случилось с ней пообщаться, и я, к своему удивлению, узнала, что вы уже знакомы – и хоть не вполне при обычных обстоятельствах, как она сказала не распространяясь, но, в принципе, против твоей кандидатуры она ничего не имеет, и если ты приложишь хотя бы малую толику усилий…
– Но постойте, тётя Агата! – воскликнул я, когда наконец обрёл дар речи. – Я хочу сказать… На кой чёрт мне сдалась её кузина?!
Я сказал не подумав, это да. Вустеры всегда славились сдержанностью, но в тот момент во мне, похоже, проснулся кто-то с побочных линий. Поэтому я выпалил что пришлось на язык и сжался в комок, приготовясь к ответной буре.
Но, к моему удивлению, тётя Агата не рыкнула на меня, не изрыгнула пламя и не велела последить за своим языком – она посмотрела на меня взглядом, в котором я впервые в жизни увидел нечто, походящее на жалость к племяннику.
– Ну, всё-таки какая-никакая, а тебе замена, – сказала она. – К тому же она очень похожа на Гонорию, ты даже не заметишь разницы.
Я опять издал сдавленный стон. Когда тётя Агата говорила, что мы с этой загадочной кузиной знакомы, я удивился, но как-то мимоходом – сами понимаете, толком удивляться времени не было, – зато теперь я всё вспомнил и понял, о ком она толкует. Девицу эту звали Элоиза Прингл, и мы встречались, когда я гостил у её семейства под именем Сиппи, который в тот момент сидел в каталажке. Говоря, что она похожа на Гонорию, тётя Агата отнюдь не кривила душой, а будь у меня словарный запас чуть богаче, я бы подобрал слово даже и покрепче, чем просто «похожа». Сходство между ними почти абсолютное, и не только во внешности, голосе, характере – всё это так, но подобие главное и самое прискорбное заключается в том, что Элоиза, как и Гонория, прочно и целеустремлённо положила на меня глаз. Хоть она и полагала тогда, что моё имя Оливер Сипперли, но, думается, главная причина была не в том. Не хочу себе льстить, но однако же и старина Сиппи не того полёта птица, чтобы влюбиться в одно его имя.
Так что сами видите, у меня были все поводы не на шутку перепугаться. Одной Элоизы Прингл, если от неё вовремя не улизнуть, может оказаться достаточно, чтобы заарканить бедолагу Бертрама, а если она объединит усилия с тётей Агатой, то и вовсе пиши пропало.
– Через неделю, – продолжала тётя Агата, – Элоиза приедет погостить в Вуллем Черси. Так что жду тебя там же тогда же, и смотри не опростоволосься.
– Но…
– Я всё сказала, Берти.
И на этих словах население комнаты уменьшилось вдвое, если считать по головам, но как минимум вдесятеро, если доверять ощущениям. Я обессиленно рухнул на кровать, уставившись в потолок, и позвонил. Воздух надо мной сгустился и принял облик Дживса.
– Вы слышали приговор, Дживс? – спросил я слабым голосом.
– Да, сэр.
– Джон Ячменное Зерно должен умереть.
– Положение угрожающее, сэр.
– Вот-вот, – я снова сел. – Именно что угрожающее. – Я вздохнул и хотел было спросить у Дживса совета, но, видимо, выдержал слишком большую паузу, потому что Дживс позволил себе взять слово.
– Простите, сэр, – сказал он, – но это лежало на кресле в прихожей. – И он продемонстрировал мне штаны, которые я принёс со вчерашнего мальчишника. Это были ковбойские штаны – ну, представляете себе, кожаные, широкие и с бахромой, – и я знал заранее, что Дживсу они придутся не по душе. Я стиснул зубы. Если Дживс сейчас начнёт дуться из-за штанов, то мог бы выбрать время и поудачнее.
– Это штаны, Дживс, – сдержанно сказал я. – Подарок от Селёдки Херринга.
– Вот как, сэр?
– Да. Он только что вернулся из путешествия по Америке и всем однокашникам привёз подарки. Кому шляпу, кому галстук. Мне достались штаны.
– Понимаю, сэр, – Дживс кашлянул. – Позвольте поинтересоваться, вы планируете их надевать?
Я вздохнул.
– Не знаю, Дживс. Может, надену, а может, и нет. – В другое время я бы сказал «обязательно надену», но сейчас у меня не было настроения нарочно поступать ему вперекор.
– Если позволите, сэр, – почтительно сказал Дживс, – я бы настоятельно не рекомендовал…
– Достаточно, Дживс, – оборвал я его.
– Очень хорошо, сэр.
– Не о штанах сейчас речь.
– Очень хорошо, сэр.
– Речь об отчаянной ситуации, в которую я угодил. О моей тётке Агате и этой жуткой девице Прингл.
– Очень хорошо, сэр.
– К тому же, – сказал я, чтобы хоть немного его задобрить, – я бы с готовностью отдал эти штаны вам на растерзание, если бы купил их сам.
– Правда ли это, сэр?
– Но подарок есть подарок.
– Понимаю, сэр. Если позволите, я уберу их в шкаф, на верхнюю полку, где они будут менее всего бросаться в глаза.
– Валяйте, – великодушно разрешил я.
Всё-таки по тону Дживса мне показалось, что он обиделся. Это было ох как некстати. У обиженного Дживса мозги сразу начинают работать вполоборота.
– Ну так что, Дживс, – спросил я его, когда он вернулся, – у вас нет идей, как мне выпутаться?
– На данный момент нет, сэр.
Так я и знал.
– В таком случае, – мстительно сказал я, – принесите мне мой чай.
Я надеялся его уязвить и попал в яблочко. По-видимому, такое за годы безупречной службы случилось с ним в первый раз.
– Прошу прощения, сэр, – сказал он поникшим голосом. – Я испытал нервное потрясение и совершенно забыл о своих обязанностях.
Удивительны бывают превратности судьбы! Сколько раз я пытался одержать победу над Дживсом и почти всегда оставался с носом – а теперь эта победа пришла сама собой, когда она была нужна мне не больше, чем корове седло. Сейчас мне не нужны были победы над Дживсом – мне нужен был Дживс per se, причём Дживс в полной боевой выкладке, а не Дживс поверженный.
Когда он вернулся с чаем, я решил перевести разговор на нейтральную тему.
– Никто не заходил вчера, Дживс?
– Заходил, сэр. Сэр Родерик Глоссоп.
– Правда? – я оживился. До поры я считал семейство Глоссопов местным филиалом лепрозория, а отца Гонории, врача-психиатра Родерика Глоссопа – первейшим в списке прокажённых. Но после того, как нам с Родериком довелось на пару хлебнуть фунт лиха – или как там в таких случаях говорят, надо будет спросить у Дживса, – наши отношения потеплели. И теперь я очень обрадовался. Моя душа жаждала отдохновения после пращей и стрел яростной тётушки, и посудачить со стариной Глоссопом было приятной перспективой. – И как же поживает старый стручок?
– Он показался мне встревоженным, сэр.
– Встревоженным?
– Да, сэр.
Я нахмурился.
– Как вы думаете, Дживс, что его гнетёт?
– Не могу сказать, сэр.
– То есть он с вами не поделился?
– Нет, сэр.
Я призадумался.
– Может, у него опять с леди Чаффнелл что-то разладилось?
– Не исключено, сэр.
– Или с будущим зятем какая размолвка?
– Подобную возможность, сэр, я бы назвал маловероятной. По всей видимости, мистер Эгглстоун питает к сэру Родерику чувство глубочайшего уважения. Как мне стало известно из информированного источника, личность сэра Родерика произвела на мистера Эгглстоуна столь глубокое впечатление, что он даже решил ввести в свой новый роман второстепенного героя, прототипом которого является сэр Родерик.
Я в недоумении уставился на Дживса.
– Информированного источника?
– Дворецкий Добсон, сэр.
– Ах, да! Это который подслушивает у замочных скважин?
– Именно он, сэр. Согласно полученной от него информации, роман уже готов, но мистер Эгглстоун специально задержал его отсылку издателю с тем, чтобы внести в некоторые главы соответствующие поправки.
Я поставил на поднос пустую чашку и задумчиво закурил.
– Н-да, – сказал я. – В таком случае вряд ли дело в этом. Уж я-то знаю, какой это адский труд – писательство. Когда я писал статью в журнал тёте Далии… вы помните, Дживс, как я её писал?
– Весьма отчётливо, сэр.
– Ну так вот, если бы после того, как я поставил последнюю точку и вдохнул наконец воздух свободы, кто-нибудь подошёл ко мне и предложил что-нибудь изменить, я бы сказал ему… как бы я ему сказал, Дживс?
– Сэр?
– Ну, вы на днях как-то витиевато выразились – что, дескать, вы бы скорее превратились в колокол, чем что-то там.
– «Я бы охотней колоколом стал миссионерской церкви на Камчатке», сэр?
– Да! Именно так бы я ему и сказал. Так что если человек добровольно обрекает себя на такие муки, это о чём-то да говорит. Нет, я даже не представляю себе, в чём тут может быть дело. Что ж, тогда скажем себе, что тайна сия велика есть и ей суждено оставаться сокрытой до тех пор, пока старик Родди не заявится снова. Верно, Дживс?
Дживс кашлянул.
– Я бы не рискнул утверждать с определённостью, сэр, но если строить догадки, то, по-моему, душевное равновесие сэра Родерика могли поколебать слухи, циркулирующие по городу.
– Слухи?
– Похоже, эпизод с чёрными лицами всплыл наружу. По крайней мере, мне уже несколько раз пересказывали эту историю, невероятно искажённую, но, увы, не лишённую фактологической базы.
Я поцокал языком.
– Вот так так! Да уж, попал Родди в переплёт, ничего не скажешь. Вы ничего не могли бы ему предложить, Дживс?
– Разве что равнодушие, сэр. Ещё Публий Овидий Назон заметил, что чистую совесть не заденут лживые слухи.
– Вряд ли Публий Овидий Назон его утешит, когда он останется без пациентов. Кто пойдёт лечиться к доктору, про которого болтают такие вещи?
– Увы, это так, сэр.
На том мы и порешили. На душе у меня снова стало пасмурно, и я, чтобы немного развеяться, плюхнулся в кресло и открыл книгу, которую тогда читал. Там рассказывалось про одного чудака, который сначала захотел стать невидимкой, а потом передумал, но слишком поздно – и вот, чтобы снова стать видимым, ему приходилось с ног до головы заматываться бинтами. Занятная книжица, хоть местами не совсем понятная; если честно, то там были такие места, на которых я бы без раздумий зашвырнул эту книгу в дальний угол, если бы не несгибаемый дух Вустеров. Я дал себе слово её осилить и как раз продирался через долгую баламутину про преломление света, когда раздался звонок в парадную дверь.
– Должно быть, это сэр Родерик, сэр, – сказал Дживс, проходя мимо меня, и не ошибся. Родерик ворвался ко мне с выпученными глазами, как кошка, только что выскочившая из воды.
– Берти! – воскликнул он. – Я погиб. Не пройдёт и двух дней, как моё имя будет втоптано в грязь и растёрто сапогами.
– Что случилось? – я отложил книгу. – Дживс! Принесите бренди сэру Родерику.
– Спасибо, это очень кстати. Я в отчаянном, безвыходном положении.
– Да что же случилось?
– Всё дело, – заговорил он, понизив голос, – в женихе моей дочери. Он хочет меня погубить, Берти!
Я так и крякнул.
– Жених вашей дочери?
– Да!
– Хочет вас погубить?
– Да!
Я наморщил лоб, пытаясь как-то переварить эту информацию.
– Под вашей дочерью, – уточнил я, – вы имеете в виду Гонорию?
– Ну конечно. У меня всего одна дочь.
– А под её женихом, – решил я окончательно внести ясность, – писателя Блэра Эгглстоуна?
– Да, у неё всего один жених. Благодарю вас, – обратился он к Дживсу, материализовавшемуся возле нас с подносом в руке. Опрокинув стакан, Родерик выждал, пока Дживс уйдёт, и только потом заговорил. Я бы, конечно, попросил Дживса остаться, но раз Родерику неудобно вести деликатные разговоры при слугах, то я решил пойти у него на поводу.
– Этот Эгглстоун, Берти, – продолжил он взволнованно, – настоящая угроза для общества. Я удивляюсь, почему он до сих пор не в лечебнице – мне, чтобы поставить диагноз, было достаточно одних его книг.
– Да расскажите же наконец, что случилось? Дживс мне говорил, что вы души друг в друге не чаете. Неужели вы поссорились?
– Дживс? – Родерик подозрительно посмотрел на меня. – Ваш камердинер?
– Да.
– Ему-то откуда это может быть известно?
– Родди, – заверил я его, – Дживс знает всё на свете. Любая информация от Дживса – всё равно что прямиком из конюшни, да что там! – лично от лошади.
Родерик потеребил галстук.
– Что ж, возможно, это и правда, но в данном случае вынужден вас заверить, что его информация недостоверна.
– То есть вы не живёте душа в душу?
– Ничего даже близкого.
– А как же роман?
– Какой роман?
– Который пишет Эгглстоун. Дживс говорил, что он вознамерился списать с вас одного из своих героев.
– Именно, Берти! – Родерик схватил меня за рукав. – Именно этот роман и именно этот герой являются, если можно так выразиться, fons et origo mali. Вы представляете себе, что он написал?
– Что? – Мне стало уже не на шутку любопытно.
Родерик несколько раз шумно вздохнул.
– Этот герой, – сказал он, – носит имя Фредерик Хиссоп – вы понимаете гнусный намёк? – и прорисован как специалист по нервным заболеваниям, который после долгого общения с душевнобольными сам несколько переутомился.
– То есть съехал с катушек?
– Да, можно и так выразиться. И главным его развлечением – слушайте, Берти! – главным его развлечением является то, что по ночам он вымазывает себе лицо ваксой и пугает жителей окрестных деревень.
Я напряг память.
– По-моему, в вашем случае это была жжёная пробка.
– Какое это имеет значение? Это и без того слишком прозрачная аллюзия, Берти! Я уже слышал отвратительные слухи касательно этого эпизода, и если этот Эгглстоун подольёт масла в огонь…
Я сочувственно покивал головой.
– И что же вы намерены делать?
Родерик гордо выпрямился.
– Я скажу вам, что я намерен делать! Если этот роман выйдет в печать, я не допущу его брака с моей дочерью!
Я сглотнул. Мне хотелось взвиться из кресла и заорать «Что?!», но я только сглотнул.
– Послушайте, а нельзя ли это урегулировать как-нибудь… иначе?
– Как? – резонно спросил Родерик и поставил меня в тупик. – Нет, Берти, – вздохнул он, выслушав несколько моих «э» и «м». – Ничего не поделаешь. Я, конечно, предупредил его, но боюсь, даже это не возымеет действия. В вопросах литературы он по-настоящему одержим. Я только заскочил сказать вам, что, возможно, скоро ваш путь будет свободен. Я надеялся, эта новость вас обрадует. – И он оставил меня глотать ртом воздух, вздохнув, по всей видимости, о том, какую цену он платит за моё счастье.
Не помню, сколько времени я так просидел. Возможно, стоило открыться Родерику, но что-то меня удержало. Всё-таки дочь и отец – обычно близкие души и не имеют друг от друга секретов. Так сказать отцу, что при одной мысли о его дочери вас бросает в дрожь – не то же ли самое, что выложить ей всё прямо в лоб? Разве рыцари так поступают?
Вот то-то. Тут хочешь не хочешь, а надо идти на поклон к Дживсу.
Дживс слушал меня с живейшим интересом, и я поначалу даже повеселел. До чего же чертовски приятно говорить Дживсу что-то, чего он не знает! Я хочу сказать – не я ли первый высказал версию про ссору с Эгглстоуном, которая в конце концов оказалась верной, и не Дживс ли эту версию высокомерно ниспроверг – если это верное слово – с видом Духа Всеведущего? Но когда я начал подбираться к сути, снова поник. Рассказывая о таких вещах, непросто сохранять непринуждённую весёлость.
– Сами видите, Дживс, – так окончил я свою скорбную повесть. – Я зажат между Сциллой и наковальней. Ошую меня обитает тётя Агата, готовая натравить на меня очередного своего питомца и только и ждущая, когда будет можно перерезать поводок, а одесную – Гонория Глоссоп, которая вот-вот будет возвращена в свободную циркуляцию, а в этом агрегатном состоянии она отчего-то всегда стремится лишь к одному центру притяжения. Такие дела.
– Крайне неприятное положение, сэр.
– Дживс, – сказал я с укором, – относитесь с бóльшим тщанием к выбору слов. Какое оно вам, к чёрту, «крайне неприятное»? «Шабаш» – вот какое слово просится на язык. Или, если хотите, «крышка».
– Как скажете, сэр.
– Но вы ведь подумаете, вдруг что ещё можно сделать?
– Приложу все старания, сэр.
– Вы уж приложите. А я пока постараюсь забыться.
– Очень хорошо, сэр.
Забыться мне не удалось. Не меньше часа я ходил по комнате, как тигр по клетке, и пытался разглядеть светлую изнанку той тучи, что надо мной нависла, но в этот раз её, похоже, прятали особенно ревностно. Однако кто ждёт, тот всегда дождётся, а кому больше ничего не осталось – тем более. В конце концов Дживс появился в комнате.
– Дживс! – воскликнул я. – У вас есть идея?
– Да, сэр. Мне подумалось, что сэр Родерик, возможно, смягчит своё отношение к мистеру Эгглстоуну, если роман мистера Эгглстоуна не увидит свет.
– Это и я бы вам сказал. Но ведь он увидит свет.
– Нет, сэр, если вы завладеете рукописью.
Я ответил не сразу. Сначала меня смутило это «завладеете» – мне показалось, будто он говорит что-то о диете. А когда смысл его слов до меня дошёл, я был слишком потрясён, чтобы что-то говорить.
– Вы хотите, – выдавил я наконец, – чтобы я забрался в его квартиру и спёр роман?
– Я бы не рекомендовал, сэр. Лучше дождаться, когда рукопись романа будет отправлена издателю. По моим представлениям, изъять её будет гораздо проще из издательства, нежели из апартаментов мистера Эгглстоуна.
– Но как?
– Я навёл справки и получил сведения, что мистер Эгглстоун прекратил сотрудничество с прежним издательством и заключил предварительное соглашение с новым, «Кемберли и сын». Предварительное соглашение не предполагает обязательной личной встречи договаривающихся сторон, оно было, судя по всему, заключено по почте. Если свой роман мистер Эгглстоун также намерен отправить почтой, это значит, что вплоть до окончательного принятия романа в печать автор со своим издателем не встретится.
– Ни с Кемберли, ни с сыном?
– Нет, сэр.
– Но откуда вам столько известно? Неужели Эгглстоун держит дворецкого?
– Нет, сэр, но у меня есть знакомый на почте, который по моей просьбе отследил по учётным книгам направление корреспонденции мистера Эгглстоуна, а на этом основании можно сделать недвусмысленные выводы.
– Ну и ну, Дживс! Да вы настоящий профессор Мориарти, у вас агенты повсюду! Но продолжайте.
– В связи с этим, сэр, вам достаточно дождаться, когда рукопись окажется у издателя, а потом прийти к нему лично, представившись мистером Эгглстоуном, и попросить вернуть вам её для доработки.
– Дживс, – подскочил я, – это гениально!
– Благодарю вас, сэр.
– Хотя, конечно, не очень приятно, когда тебя называют Блэром Эгглстоуном, но что поделаешь! Я думаю, я это перетерплю, верно, Дживс?
– Полагаю, да, сэр.
– Я тоже так полагаю. Человеку, который когда-то позволил себя называть Гасси Финк-Ноттлом, никакой Эгглстоун нипочём.
– Справедливо, сэр.
– В конце концов, что значит имя? Ну, то есть, рыба пахнет рыбой, и всё такое.
– Несомненно, сэр.
– Значит, решено! Вы дадите знать, когда можно будет приступать?
– Да, сэр, я уже проинформировал своего приятеля, чтобы он обратил внимание на объёмную посылку, отправляющуюся по известному маршруту.
– Так по рукам! – торжествующе воскликнул я. – Что там теперь должны сделать кромешный ад и ночь?
– Вам в этом замысле помочь, сэр.
Прошло чуть меньше недели, прежде чем Дживс дал зелёный свет. Уже через несколько дней поступил сигнал о том, что рукопись доставлена Королевской почтовой службой по надлежащему адресу в целости, но Дживс посоветовал выждать ещё немного, чтобы не возбуждать подозрений излишней спешкой. Не стану утверждать, что я так уж рвался повидать Кемберли вместе с его сыном, так что с радостью выждал бы и больше, однако отъезд в Вуллем Черси приближался, и потому в одно прекрасное утро я надел трость, взял котелок – вернее, наоборот, – сел в машину и укатил.
Издательство «Кемберли и сын» располагалось у чёрта на рогах, где-то в Степни. Продираясь через дебри Ист-Энда и ловя презрительные взгляды представителей местной фауны, я размышлял о том, что Родерик, возможно, был не так уж и неправ, высказывая сомнения насчёт душевного здоровья Эгглстоуна. Я о том, что раз уж Эгглстоун переписывался с издателем, то должен был знать его адрес, а следовательно, отдавать себе отчёт в том, что когда-нибудь туда придётся отправиться. На такое можно пойти только по скудоумию.
Подкатив к дому, где располагалось издательство, я выгребся из машины и второпях помолился на то, что по выходе застану её на прежнем месте. Мудрый арабский народ, если верить Дживсу, настоятельно рекомендует на Аллаха надеяться, а верблюда всё-таки привязывать, но в моём случае вторая часть этого завета была невыполнима. Всё, чего бы я мог добиться – потерять вдобавок ещё и верёвку.
Само здание тоже не лучилось приветливостью. Вздохнув и призвав на помощь мужество Вустеров, я шагнул внутрь.
На лестнице было темно и пахло супом из потрохов. Я сказал рассыльному, что пришёл к мистеру Кемберли, и тот кивнул и промычал что-то, давая мне понять, что именно такие, как я, и ходят к мистеру Кемберли. Насмотрелся, надо думать, на писательское племя, и крепко не одобрял. Не могу сказать, что по этому вопросу я сильно с ним расходился во взглядах.
– Здрасьте-здрасьте! – воскликнул я как можно бодрее, заходя в дверь, за которой, судя по табличке, и обитали Кемберли с сыном. Там было немногим светлее, чем в коридоре. Окно в кабинете было большое, но солнце туда не светило, похоже, никогда, весь день прячась за небольшой церковкой.
Сидящий за столом субъект взметнул на меня пронзительный взгляд. Готов поспорить, что мне достался отец. «Вот ведь старая развалина», – подумалось мне тогда.
– Блэр Эгглстоун, – поспешил представиться я. – Я телеграфировал о своём визите.
– Мистер Эгглстоун! – старик Кемберли вылез из-за стола и зашаркал ко мне. – Здравствуйте! Очень рад наконец увидеть вас лично.
– Да, взаимно, – не стал я уступать в любезности.
– Прекрасная стоит погода, не правда ли?
– О да, великолепная!
– А на той неделе шли дожди.
– Полезно для урожая.
– Для урожая, может, и полезно, а у меня поясницу ломило. Верите ли, мистер Эгглстоун, каждый раз, когда дождь – так и ломит!
– Должно быть, неприятно.
– Ужасно неприятно!
Мы нравились друг другу всё больше.
– Мистер Эгглстоун, вы знакомы с мисс Прингл?
От такой перемены темы меня покорёжило. Конечно, в Англии более чем достаточно различных мисс Прингл, но для меня в последние дни существовала лишь одна, и её имя я старался всуе не поминать. Я уже собрался спросить, при чём здесь мисс Прингл и как она вообще возникла в нашем во всех остальных отношениях приятном разговоре, как вдруг обнаружил, что Кемберли не просто задаёт праздный вопрос, но ещё и показывает рукой в один из тёмных углов своей каморки.
Да, чёрт побери, там сидела она.
У меня было такое чувство, как будто из меня вынули все внутренности, а через десять секунд вернули с процентами. Какое-то время я стоял, беззвучно разевая рот, но потом неколебимый вустерский дух ко мне вернулся. Я опустил голову и бочком-бочком отполз в угол, где было ещё темнее, чем в углу Элоизы, уповая на то, что та знала меня чересчур недолго и, даже если при таком освещении мои черты показались ей смутно знакомыми, наверняка решила, что обозналась. Да судя по всему, так оно и было – раз она до сих пор не сорвала маски.
– Наслышан, – осторожно ответил я. – Вы ведь кузина моей невесты Гонории, не так ли?
Скосившись на Элоизу, я увидел, что она кивнула, но как-то несмело. Тут я заметил, что и она прячет от меня лицо. Ей-то с чего? Странно…
– Вот и я думаю, – подхватил Кемберли, – раз вы жених и кузина, то, может быть, знакомы. Но нет, так познакомьтесь! Так чем могу служить, мистер Эгглстоун?
Я уже открыл было рот, но тут дверь отворилась, и прыщавая девчонка лет пятнадцати сообщила, что Кемберли зовут к телефону. Тот рассыпался в извинениях и удалился вон из комнаты.
Остаться один на один с Элоизой мне хотелось меньше всего, но я принял этот удар по-мужски. Пососав какое-то время набалдашник трости в тишине, я почувствовал, что пора завязать непринуждённую светскую беседу и уже набрал воздуха в грудь, но тут она заговорила сама.
– Берти, что вы здесь делаете? – спросила она вполголоса.
Весь воздух, что я набрал в грудь, застремился наружу и столкнулся с встречными потоками. Меня прошиб кашель. Элоиза терпеливо ждала.
– Я понимаю, мисс Прингл, – просипел я наконец, – вам это может показаться…
– Мисс Прингл? Берти, вы что же, не узнаёте меня? – Она встала и вышла на середину комнаты, и несколько фотонов, наконец, упало на её лицо. – Да это же я, Гонория!
Мой мозг окончательно подал в отставку. Если это действительно была Гонория – а тут мне оставалось только поверить ей на слово, – то какого же чёрта Кемберли говорил, что она – Прингл? Если это не она, то почему тогда говорит, что она – она? И наконец, кто бы она ни была, если ей известно моё имя, почему она меня не разоблачила?
– Го… Гонория? – промямлил я.
– Знаете что? – она села рядом со мной. – Расскажите, что привело вас сюда, а потом я расскажу вам свою историю.
Я наконец врубился.
– То есть вы хотите сказать, что выдаёте себя за свою кузину?
– Ну конечно, я выдаю себя за свою кузину! По-моему, последний тупица в мире мог бы уже сообразить. Говорите же, я слушаю.
Да уж, попал я в положеньице. Если бы за спиной стоял Дживс, он бы наверняка сейчас кашлянул и сказал: «Если помните сэр, вы намеревались…» – и почесал бы соловьём, если только соловьи чешут. Но Дживса не было, а сам я на ходу ничего убедительного придумать не мог, и потому мне ничего не оставалось, кроме как выложить всё как есть, умолчав только о том, что ждёт Эгглстоуна в том случае, если он так и будет упираться. Естественно, сказать Гонории, что я пришёл сюда, чтобы от неё отделаться, я не мог. Я сказал только, что её отца очень беспокоит, что там понаписано, и я таким образом оказал ему маленькую услугу. А вдруг, сказал я себе, её дочерние чувства возобладают над невестиными? Такое тоже бывает.
Гонория слушала меня с неотрывным вниманием, и, как мне послышалось – когда глаза не видят, все прочие чувства обычно обостряются, – дыхание её участилось. Я принял это за дурной знак: вот-вот не выдержит и пойдёт метать громы и молнии.
– Так что вот так, – заключил я. – Делайте теперь со мной что хотите.
– С вами?
– Ну, то есть, – пояснил я, чтобы до неё дошло, – вы теперь наверняка решите, что я вас предал и всё такое. То есть вот так.
– Предали? – Гонория прерывисто вздохнула. – Ах, Берти! Ведь я и сама здесь за тем же.
Я оторопело затряс головой.
– Вам тоже нужна рукопись Эгглстоуна?
– Поймите меня правильно! – поспешно воскликнула Гонория, хотя я много бы дал за то, чтобы понять её хотя бы неправильно. – Я пыталась как-то воздействовать на него, как-то его переубедить, но… – она покачала головой. – Блэр – прекрасный человек, но, когда дело касается литературы, он становится совершенно неуправляемым. Совершенно неуправляемым, Берти!
– Правда? – вежливо посочувствовал я, мысленно воздав хвалу Всевышнему за то, что не я являюсь женихом девицы, для которой «прекрасный» и «управляемый» – синонимы.
– Когда я попросила его оставить роман как есть, он сказал, что словесность – не моя область компетенции, и чтобы я не совала нос не в своё дело. Вы можете себе это представить?
– Неужели? – искренне изумился я. Эгглстоун сильно вырос в моих глазах: у меня бы никогда не хватило духу сказать ей такое в лицо. Странный он всё-таки. Признаться в любви Гонории не мог, зато велеть ей не совать нос не в своё дело – всегда пожалуйста. Обычно всё бывает как раз наоборот.
И всё же эти слова меня обнадёжили. Судя по тону Гонории, об ультиматуме Родди Глоссопа ей ничего не известно, иначе бы она не вздыхала, а ярилась. Какой девушке понравится, что её жених ставит какой-то роман выше неё? Эгглстоун поступил именно так, но немедленного разрыва не последовало, и это было добрым знаком – а уж если после таких слов их помолвка не полетела к чёртовой бабушке, то это о чём-то да говорит. Но если бы ей стало известно, какую цену готов заплатить Эгглстоун за эту паршивую книжонку, надежды что бы то ни было восстановить уже бы не стало.
– И что самое дикое, – продолжала Гонория, – я слышала, как он звонил в издательство и приказал ни в коем случае не выдавать рукопись на руки Гонории Глоссоп.
– То есть вам? – решил на всякий случай уточнить я.
– То есть мне. «Если она скажет, – говорил он, – что её послал я, и в подтверждение будет совать вам номер "Морнинг пост" – гоните её в шею!» Поэтому я здесь под чужим именем – без особой надежды на успех, но попытка не пытка. В любом случае это неважно, потому что вы здесь. Знаете, Берти, я иногда думаю, не совершила ли я ошибку?
– В каком смысле? – не понял я.
– В выборе спутника жизни.
Мои поджилки затряслись, как бетоноуплотнительная машина. Но не успел я сказать ей, что на её месте пел бы от счастья и даже не задавался бы подобными вопросами, как вернулся Кемберли.
– Ф-фу! Надеюсь, вы извините меня, некоторые партнёры как заговорят, так и не остановятся. Страшно неудобно: ни трубку не брось, ни гостя одного не оставь. Так чем могу быть полезен?
Он обращался, казалось, к нам обоим, и Гонория пихнула меня в бок.
– Да! – я встал и поправил воротник. – Если коротко, то я бы хотел получить свою рукопись.
– Рукопись? – Кемберли, казалось, был удивлён.
– Ну да, рукопись. Я бы хотел внести в неё некоторые изменения. Поздно спохватился, знаю, но мы, творческие натуры, таковы.
– Вы имеете в виду рукопись?
– Конечно, я имею в виду рукопись! Вы ведь знаете, что такое рукопись?
– А под рукописью вы понимаете ваш последний роман «Белёсая мгла»?
– Да, да, да! – я начал терять терпение. – Тащите сюда эту «Мглу», да поживее.
Кемберли принялся в замешательстве почёсывать лысую черепушку. У него был вид человека, которому только что сообщили важные новости, и он пытается увязать их со всем, во что он до сих пор верил, и решает, как ему жить дальше. Наверное, такой вид был у Гитлера, когда ему сообщили, что его дед был евреем.
– Но позвольте, – сказал он наконец, – ведь вчера от вас пришла телефонограмма… постойте, сейчас я её достану. Я записал и сохранил. Вот, пожалуйста. Ведь это вы её посылали?
Я взял листок бумаги, который он совал мне под нос, и отошёл к окну. Вот что мне удалось разобрать:
«Окружён недоброжелателями. Беспокойстве насчёт сохранности рукописи. Просьба до подписания окончательного соглашения отослать рукопись Вуллем Черси миссис Грегсон. Эгглстоун».
Я оглянулся. Гонория читала через моё плечо, и лицо её было бледно.
– Ведь это вы посылали? – ещё раз уточнил Кемберли.
– Да, – признался я. – Видимо, так.
– Видимо? Вы не помните?
– Пьян был, наверное, – предположил я. – Так вы исполнили мою просьбу?
Кемберли смерил меня подозрительным взглядом, как клеймец на скотном дворе – на пару секунд, но со всем смаком.
– Да, исполнил. А вам что угодно, мисс Прингл?
– Ничего, – упавшим голосом проговорила Гонория. – Уже ничего.
Мы понуро покинули его обиталище. Спускаясь по лестнице, я всё пытался привести мысли в порядок. Конечно, Гонория мне всё доступно объяснила, но на места её доводы встать ещё не успели, мозги для этого требовалось основательно тряхануть. Этим я и занимался, пока все факты наконец не упали в свои ниши. Да, теперь всё ясно. Теперь ясно, почему Гонория назвалась Элоизой. Теперь ясно, почему меня не выдала. Теперь ясно, почему отнеслась ко мне с пониманием. Теперь ясно, наконец, почему Кемберли назвал её Элоизой. Всё в порядке, Бертрам, всё на своих местах.
Хотя нет! – стоп! – не всё.
Если это так, то что, к чёрту, означало её дыхание?
Не успел я любезно предложить Гонории её подвезти, как она с рассеянным видом забралась в мою машину, не дожидаясь приглашения. Я не стал спорить. Какое-то время ехали молча.
– Значит, Вуллем Черси, – первой подала голос Гонория, когда мы сворачивали на Майл-Энд-роуд. – Знать бы, как туда пробраться.
– Ну, что до меня, – заметил я, – то я туда отправлюсь уже через пару дней.
Гонория оживилась.
– И что же? Вы собираетесь её украсть?
Я мелко затрепетал. О предстоящем визите я упомянул просто так, чтобы поддержать беседу, но Гонория поняла меня совершенно неправильно. Есть определённые вещи, которых лучше не делать никогда, если у вас есть хотя бы зачатки инстинкта самосохранения. Например, устраивать пикник на железнодорожном полотне. Или дразнить вожака львиной стаи – если, конечно, этот вожак не держит магазин дамского белья на Бонд-стрит и его камердинер не состоит в клубе «Юный Ганимед». Или, если на то пошло, мелко трепетать, когда вы едете по Майл-Энд-роуд, а навстречу вам несётся грузовик. Попытка обворовать мою тётю Агату относится к таким вещам.
И всё же рыцарственность во мне победила. Когда дева в беде взывает о помощи, ни один рыцарь не станет ссылаться на мигрень и растворяться в утренней дымке. Не надо только указывать мне на то, что я уже добрую сотню раз оставлял дев наедине с их бедами, начиная со Стиффи Бинг, которой требовался серебряный молочник, и кончая тётушкой Далией, которая хотела видеть меня на детском утреннике в роли Санта-Клауса: те девы не были Гонориями Глоссоп. Отказать Гонории почти так же трудно, как и тёте Агате.
– Да, видимо, другого выхода нет, – вздохнул я.
Гонория посмотрела на меня с сомнением.
– А вы справитесь, Берти?
Я был уязвлён. Нет, то есть тому, что я не похож на вора-медвежатника, можно только радоваться, но что-то такое было в её тоне, что меня уязвило.
– Ну, вообще-то я это делал уже два раза, – гордо заявил я.
– Два раза?
– Правда, во второй раз это был диктофонный валик, но принцип тот же.
Гонория рассмеялась. Я, кажется, уже рассказывал о том, как смеётся Гонория. Говорят, однажды её что-то насмешило, когда она проходила по Уайтхоллу, и через минуту все противовоздушные системы Лондона были в готовности номер один.
– Берти, да вы закоренелый уголовник! – покачала она головой. – И как, успешно?
– В первый раз я провёл операцию безупречно, но Дживс всё испортил. Зато во второй всё сошло благополучно.
– Благополучно?
– Да. Мне удалось улизнуть от полисмена.
Гонория хмуро уставилась на проползающие мимо дома.
– Статистика не впечатляет, – проговорила она, и я был вынужден с ней согласиться.
– Ну, а вы? – спросил я в свою очередь. – Вы можете набиться в гости к моей тётушке?
– Боюсь, что нет, – покачала головой Гонория. – Похоже, она на меня немного обиделась, после того, как мы… ну, словом, после того, как я дала вам отставку.
– Неужели? – Я был потрясён. У меня и в мыслях никогда не было, что эти две дьяволицы, эти вечные друг дружкины подпевалы могут разругаться.
– Да. Она всегда неодобрительно о вас отзывалась, но в глубине души любит вас, Берти.
– Вы так считаете?
Гонория вздохнула о чём-то своём. Мы приближались к Алдгейту, и в окружающих лицах начало наконец проступать нечто, позволяющее сделать предположение, что их обладатели принадлежат к семени Адама.
– Так всё-таки, Берти, – спросила Гонория после непродолжительного молчания, – вот вы едете в Вуллем Черси – это что же? Простой родственный визит или за ним что-то кроется?
– Почему вы считаете, что за ним должно что-то крыться?
Гонория пожала плечами.
– Мне казалось, миссис Грегсон не стала бы вас приглашать просто так.
Я невесело хохотнул.
– Тётя Агата пытается меня женить на вашей кузине.
Гонория подняла брови.
– На Элоизе? И что же, вы согласны?
– Дорогая Гонория, – сказал я, – приказы тёти Агаты нельзя одобрить или осудить – их можно только выполнить.
Это был чертовски тонкий ход с моей стороны. Конечно, нельзя взять и доложить девушке, что при одной мысли о браке с ней вас прошибает озноб, но это ничуть не отменяет самого озноба: не требуйте от меня слишком многого. Бертрам Вустер – рыцарь sans reproche, но при этом вполне себе avec peur. И я решил, что можно ей подкинуть немного информации, и если её котелок хоть немного варит – а он варит, и получше, чем у меня, – то она без труда сложит два и два и перестанет наконец меня терзать.
Но Гонория, казалось, меня вовсе не слышала. Она обдумывала что-то, судя по напряжённому лицу, необычайно важное.
– Так, значит, Элоиза ожидается в Вуллем Черси? – спросила она наконец. Я подтвердил её догадки, подивившись тому, что до девушки её ума эта истина доходила так долго.
– Нет, Берти, – решительно заявила Гонория. – Вам ни в коем случае нельзя доверять такое ответственное дело. Я поеду с вами.
Я испытал странную смесь облегчения и какого-то скребущего беспокойства. Насчёт того, чтобы освободить меня от воровской повинности, я был обеими руками за, но при мысли о том, что я окажусь в обществе Гонории и Элоизы одновременно, становилось неуютно.
– И что вы скажете тёте Агате? – полюбопытствовал я.
– А ничего. Будем продолжать игру.
– Какую ещё игру?
– Я приеду под именем Элоизы. Миссис Грегсон не так часто нас видела, чтобы различить.
К счастью, в этот момент мы стояли на светофоре, потому что я открыл рот и уставился на Гонорию, как наверняка бы уставился баран, недавно получивший от компетентного жюри звание самого тупого барана в мире, туда, где на месте ворот возвели сплошную кирпичную стену. Если бы это произошло в движении, последствия могли быть плачевны.
– Куда же вы денете настоящую Элоизу? – было всё, что я мог спросить.
– Ерунда, – отмахнулась Гонория. – Пошлю телеграмму, что в поместье инфлюэнца.
Я был потрясён. Не знаю, рассказывал ли вам Мартышка Твистлтон какие-нибудь истории про своего дядю Фреда, графа Икенхема – вообще-то он не любит об этом вспоминать, – но, по его словам (Мартышки, не дяди), любимое его занятие (дяди, не Мартышки) – разъезжать по загородным домам под чужими именами. Мартышка всегда отзывался о нём как о человеке отчаянном – это цензурированная версия, от самого Мартышки вы вряд ли когда-нибудь услышите определение мягче, чем «рехнувшийся псих», – и я давно привык брать его за эталон, которым мерил всех остальных попадавшихся мне отчаянных людей. И если я и мог ожидать, что кто-нибудь когда-нибудь его переплюнет, то Гонория Глоссоп значилась бы в самом хвосте списка – как если бы пони выпустили на Дерби, надеюсь, вы меня понимаете. Но, чёрт меня побери, именно так и случилось: она его переплюнула. Пусть старик Икенхем превосходит её стажем, но будь ты хоть трижды сорвиголова, а шутить такие шутки с тётей Агатой может либо безумец, либо тот, кто ни разу не видел её в гневе. На сумасшедшую Гонория не походила, и мне пришло в голову, что она, возможно, относится ко второй категории.
Я почувствовал, что обязан её предупредить, но тут мне в голову пришла мысль, которая заставила меня воздержаться от этого благородного шага.
– Послушайте, Гонория! – воскликнул я. – Да ведь это же прекрасно! Я к тому, что тётя Агата ведь будет требовать от меня, чтобы я ухаживал за вашей кузиной, ведь так? Ну так вот теперь я буду ухаживать за вами.
– Вы находите это прекрасным? – спросила Гонория холодновато.
– Ну конечно! Ведь Элоиза могла бы это понять совершенно неправильно, и исход мог бы быть для меня летальным. Другое дело вы! Вы в курсе дела, и сердце ваше несвободно, так что опасность каких-то нежелательных свадеб исключена.
Гонория расхохоталась, и мне вновь потребовалось немало усилий, чтобы удержать руль прямо. Я прекрасно знал, что последует за этим хохотом. Сейчас она посмотрит на меня с материнской нежностью и скажет: «Берти, какой вы забавный!»
Гонория посмотрела на меня с материнской нежностью.
– Берти, какой вы забавный!
ч.2 ч.3 ч.4
И в этих словах не будет ни грана лжи.
Эта история со скорбным концом началась вскоре после благополучного завершения дела с Джасом Уотербери, театральным агентом – у нас с ним возникли кое-какие финансовые разногласия, которые благодаря Дживсу и моей тётушке Далии удалось уладить. Не знаю, была ли у вас когда-нибудь на плечах гора, а если была, то падала ли, но ощущение было потрясающее: с тех пор прошло уже около недели, а эйфория всё не унималась – ну, вы представляете себе, когда семь на часах, и холм как сапфир, и стрижи, улитка и Господь занимают приличествующие им места, и всё в этом духе. Говорю это в своё оправдание, что мне, в обычных обстоятельствах пьянице невеликому, было вполне простительно на нашем ежегодном мальчишнике слегка перебрать, когда на душе так легко и радостно.
После подобных мероприятий обычно проваливаются в тяжёлый сон без сновидений, поэтому я очень удивился, когда сон всё-таки увидел. Вернее, услышал: по всей вероятности, во сне я оказался в каком-то уголке планеты, до которого электрификация ещё не дошла, потому что темень стояла непроглядная. Я решил, что попал в плен к пиратам и сижу в тёмном трюме: сверху доносился громоподобный рокот, как будто по палубе перекатывали пушечные ядра. Каждый раскат отдавался в моей нездоровой голове гулкой болью. Я решил проверить, не связан ли я, попытался пошевелиться и ненароком открыл глаза. Тут-то я и понял, что блаженное моё забытье прервало вовсе не ночное наваждение, а самая что ни на есть явь.
Вокруг всё было привычно: четыре стены, окно со знакомым видом, ночной столик, кресло, шкаф, тумба с вазой неизвестной национальности – ну, словом, моя спальня, без всякого сомнения! Но сотрясавшим её звукам объяснения никак не находилось. В моём состоянии пытаться разгадать эту загадку самостоятельно было смертельно опасно, и потому я потянулся к звонку, чтобы получить у Дживса информацию из первых рук. Но не успел я толком разобраться, где у меня какой палец, как дверь открылась, и Дживс явился собственной персоной.
– Доброе утро, сэр.
– Дживс! – простонал я. – Ради всего святого, что там происходит?
– Миссис Грегсон, сэр, желает вас видеть.
– Тётя Агата? – воскликнул бы я в ужасе, если бы был способен хоть что-то восклицать. Моя тётушка Агата – не самый желанный собеседник и в обычный-то час, а наутро после удалого вечера – тем более. – Надеюсь, вы сказали ей, что это невозможно?
– Боюсь, сэр…
– Понимаю, понимаю, – я покорился судьбе. – Что ж, в таком случае хотя бы принесите мне ваш воскрешающий бальзам.
– Непременно, сэр. – Дживс удалился, и дверной проём заполнила тётя Агата.
– Берти! – взревела она, и в моей голове точно разорвался снаряд. – Это правда?
Не самый удачный вопрос, который можно было задать страждущему, но тётя Агата есть тётя Агата.
– Что? – спросил я, потому что ничего другого на это сказать было нельзя.
– Трикси Уотербери! – выплюнула она, как будто самые звуки этого имени были ей противны. Видимо, она считала, что пришибла меня сразу и окончательно, но у меня никаких ассоциаций не возникло.
– Помилосердствуйте, тётя Агата! – прокряхтел я, схватившись за голову. – Кто такая Трикси Уотербери?
На помощь, как всегда, пришёл Дживс.
– По-видимому, – сказал он, появившись со стаканом живительного в руках, – миссис Грегсон имеет в виду мисс Уотербери, актрису провинциальных театров, с которой вы, сэр, намеревались вступить в брачный союз, но, к счастью, передумали.
Я влил в себя густую жидкость, и после плановой встряски в голове наконец прояснилось. Всё встало на свои места.
– Ну конечно! – осторожно кивнул я, поскольку в такой ситуации даже после дживсова зелья невозможно кивать иначе. – Мисс Уотербери. Намеревался. Передумал. Всё так, тётя Агата.
Не поручусь, что тётя Агата вздохнула с облегчением – если честно, то я не знаю даже, способна ли она вообще вздыхать с облегчением, – но в глазах у неё определённо поубавилось кровожадности.
– Хорошо хоть образумился, – проворчала она. – Зачем ты вообще это затеял, скажи на милость?
Мне не хотелось углубляться в детали, поэтому я ей просто ответил, что все мы в молодости подвержены порывам и не всегда можем расслышать голос разума за барабанным боем сердец. Помнится, я даже собирался ввернуть цитату из Шекспира – ну, там, где «Любовь юна, не до раздумий ей», – но на Шекспире она меня достаточно бесцеремонно оборвала.
– А Гонория Глоссоп? – осведомилась она, снова не в самой удачной формулировке.
– Что Гонория Глоссоп?
– Верно ли мне говорят, что ты за ней ухаживал?
Я подивился: тётя Агата, похоже, знает всё на свете. Если бы она разговаривала чуть повежливее, я бы даже подумал, что она – Дживс.
Мне пришлось её разочаровать. Неприятно разочаровывать родную тётю, пусть даже эта тётя мордовала тебя с детских лет, однако же никому не вредно понять, что в жизни каждого бывает дождь.
– Увы, тётушка, – вздохнул я. – Гонория обручена…
– Знаю, с писателем Эгглстоуном. – Тётя Агата смерила меня осуждающим взглядом. – Так что своё ты упустил, скажи спасибо глупой интрижке.
Я виновато развёл руками.
– Любовь, тётя Агата, юна…
– Прекрати! Когда ты возьмёшься за ум, Берти?
– Скоро, – пообещал я. – Вот только разберусь, с какого бока сподручнее за него ухватиться.
Попытка поддержать беседу искромётной шуткой не удалась. Её глаза сверкнули, и она довольно резко высказалась в том духе, что даже если я пустоголовый болван, это ещё не повод строить из себя конченого идиота. Это общий смысл, хотя вообще-то говорила она долго.
– Жениться тебе надо, – таково было её резюме. – Не всё же мне за тобой смотреть! Если хочешь знать, то у меня порой опускаются руки.
Тут мы с ней подошли к пункту, по которому наши взгляды всегда расходились in toto. Говоря «расходились взгляды», я не имею в виду, что мы, например, спорили: это не стиль тёти Агаты. Её стиль – она повелевает, я слушаю и повинуюсь, и нарушить заведённый порядок невозможно: по-видимому, тётя Агата считает его одной из нерушимых английских традиций, которые свято чтутся из поколения в поколение. Конечно, если бы я был чуть посвежее, я бы, может, набрался наглости и поинтересовался, говорит ли ей о чём-нибудь фамилия Хемингуэй. Хотя как знать, может, и не поинтересовался бы. Что было, то прошло, время лечит, и тётя Агата давно уже оправилась от того удара, а оправившаяся тётя Агата не из тех, кого можно обескуражить намёками.
Поэтому я не стал даже пытаться ей возражать, а только издал сдавленный стон, призванный тактично, без провокаций дать ей понять, что мне эта затея не по душе.
– У Гонории, – продолжала тётя Агата, не обращая на меня внимания, – есть кузина. Это серьёзная, ответственная девушка, и если она не сделает из тебя человека, то, видимо, это никому не под силу. Мне уже случилось с ней пообщаться, и я, к своему удивлению, узнала, что вы уже знакомы – и хоть не вполне при обычных обстоятельствах, как она сказала не распространяясь, но, в принципе, против твоей кандидатуры она ничего не имеет, и если ты приложишь хотя бы малую толику усилий…
– Но постойте, тётя Агата! – воскликнул я, когда наконец обрёл дар речи. – Я хочу сказать… На кой чёрт мне сдалась её кузина?!
Я сказал не подумав, это да. Вустеры всегда славились сдержанностью, но в тот момент во мне, похоже, проснулся кто-то с побочных линий. Поэтому я выпалил что пришлось на язык и сжался в комок, приготовясь к ответной буре.
Но, к моему удивлению, тётя Агата не рыкнула на меня, не изрыгнула пламя и не велела последить за своим языком – она посмотрела на меня взглядом, в котором я впервые в жизни увидел нечто, походящее на жалость к племяннику.
– Ну, всё-таки какая-никакая, а тебе замена, – сказала она. – К тому же она очень похожа на Гонорию, ты даже не заметишь разницы.
Я опять издал сдавленный стон. Когда тётя Агата говорила, что мы с этой загадочной кузиной знакомы, я удивился, но как-то мимоходом – сами понимаете, толком удивляться времени не было, – зато теперь я всё вспомнил и понял, о ком она толкует. Девицу эту звали Элоиза Прингл, и мы встречались, когда я гостил у её семейства под именем Сиппи, который в тот момент сидел в каталажке. Говоря, что она похожа на Гонорию, тётя Агата отнюдь не кривила душой, а будь у меня словарный запас чуть богаче, я бы подобрал слово даже и покрепче, чем просто «похожа». Сходство между ними почти абсолютное, и не только во внешности, голосе, характере – всё это так, но подобие главное и самое прискорбное заключается в том, что Элоиза, как и Гонория, прочно и целеустремлённо положила на меня глаз. Хоть она и полагала тогда, что моё имя Оливер Сипперли, но, думается, главная причина была не в том. Не хочу себе льстить, но однако же и старина Сиппи не того полёта птица, чтобы влюбиться в одно его имя.
Так что сами видите, у меня были все поводы не на шутку перепугаться. Одной Элоизы Прингл, если от неё вовремя не улизнуть, может оказаться достаточно, чтобы заарканить бедолагу Бертрама, а если она объединит усилия с тётей Агатой, то и вовсе пиши пропало.
– Через неделю, – продолжала тётя Агата, – Элоиза приедет погостить в Вуллем Черси. Так что жду тебя там же тогда же, и смотри не опростоволосься.
– Но…
– Я всё сказала, Берти.
И на этих словах население комнаты уменьшилось вдвое, если считать по головам, но как минимум вдесятеро, если доверять ощущениям. Я обессиленно рухнул на кровать, уставившись в потолок, и позвонил. Воздух надо мной сгустился и принял облик Дживса.
– Вы слышали приговор, Дживс? – спросил я слабым голосом.
– Да, сэр.
– Джон Ячменное Зерно должен умереть.
– Положение угрожающее, сэр.
– Вот-вот, – я снова сел. – Именно что угрожающее. – Я вздохнул и хотел было спросить у Дживса совета, но, видимо, выдержал слишком большую паузу, потому что Дживс позволил себе взять слово.
– Простите, сэр, – сказал он, – но это лежало на кресле в прихожей. – И он продемонстрировал мне штаны, которые я принёс со вчерашнего мальчишника. Это были ковбойские штаны – ну, представляете себе, кожаные, широкие и с бахромой, – и я знал заранее, что Дживсу они придутся не по душе. Я стиснул зубы. Если Дживс сейчас начнёт дуться из-за штанов, то мог бы выбрать время и поудачнее.
– Это штаны, Дживс, – сдержанно сказал я. – Подарок от Селёдки Херринга.
– Вот как, сэр?
– Да. Он только что вернулся из путешествия по Америке и всем однокашникам привёз подарки. Кому шляпу, кому галстук. Мне достались штаны.
– Понимаю, сэр, – Дживс кашлянул. – Позвольте поинтересоваться, вы планируете их надевать?
Я вздохнул.
– Не знаю, Дживс. Может, надену, а может, и нет. – В другое время я бы сказал «обязательно надену», но сейчас у меня не было настроения нарочно поступать ему вперекор.
– Если позволите, сэр, – почтительно сказал Дживс, – я бы настоятельно не рекомендовал…
– Достаточно, Дживс, – оборвал я его.
– Очень хорошо, сэр.
– Не о штанах сейчас речь.
– Очень хорошо, сэр.
– Речь об отчаянной ситуации, в которую я угодил. О моей тётке Агате и этой жуткой девице Прингл.
– Очень хорошо, сэр.
– К тому же, – сказал я, чтобы хоть немного его задобрить, – я бы с готовностью отдал эти штаны вам на растерзание, если бы купил их сам.
– Правда ли это, сэр?
– Но подарок есть подарок.
– Понимаю, сэр. Если позволите, я уберу их в шкаф, на верхнюю полку, где они будут менее всего бросаться в глаза.
– Валяйте, – великодушно разрешил я.
Всё-таки по тону Дживса мне показалось, что он обиделся. Это было ох как некстати. У обиженного Дживса мозги сразу начинают работать вполоборота.
– Ну так что, Дживс, – спросил я его, когда он вернулся, – у вас нет идей, как мне выпутаться?
– На данный момент нет, сэр.
Так я и знал.
– В таком случае, – мстительно сказал я, – принесите мне мой чай.
Я надеялся его уязвить и попал в яблочко. По-видимому, такое за годы безупречной службы случилось с ним в первый раз.
– Прошу прощения, сэр, – сказал он поникшим голосом. – Я испытал нервное потрясение и совершенно забыл о своих обязанностях.
Удивительны бывают превратности судьбы! Сколько раз я пытался одержать победу над Дживсом и почти всегда оставался с носом – а теперь эта победа пришла сама собой, когда она была нужна мне не больше, чем корове седло. Сейчас мне не нужны были победы над Дживсом – мне нужен был Дживс per se, причём Дживс в полной боевой выкладке, а не Дживс поверженный.
Когда он вернулся с чаем, я решил перевести разговор на нейтральную тему.
– Никто не заходил вчера, Дживс?
– Заходил, сэр. Сэр Родерик Глоссоп.
– Правда? – я оживился. До поры я считал семейство Глоссопов местным филиалом лепрозория, а отца Гонории, врача-психиатра Родерика Глоссопа – первейшим в списке прокажённых. Но после того, как нам с Родериком довелось на пару хлебнуть фунт лиха – или как там в таких случаях говорят, надо будет спросить у Дживса, – наши отношения потеплели. И теперь я очень обрадовался. Моя душа жаждала отдохновения после пращей и стрел яростной тётушки, и посудачить со стариной Глоссопом было приятной перспективой. – И как же поживает старый стручок?
– Он показался мне встревоженным, сэр.
– Встревоженным?
– Да, сэр.
Я нахмурился.
– Как вы думаете, Дживс, что его гнетёт?
– Не могу сказать, сэр.
– То есть он с вами не поделился?
– Нет, сэр.
Я призадумался.
– Может, у него опять с леди Чаффнелл что-то разладилось?
– Не исключено, сэр.
– Или с будущим зятем какая размолвка?
– Подобную возможность, сэр, я бы назвал маловероятной. По всей видимости, мистер Эгглстоун питает к сэру Родерику чувство глубочайшего уважения. Как мне стало известно из информированного источника, личность сэра Родерика произвела на мистера Эгглстоуна столь глубокое впечатление, что он даже решил ввести в свой новый роман второстепенного героя, прототипом которого является сэр Родерик.
Я в недоумении уставился на Дживса.
– Информированного источника?
– Дворецкий Добсон, сэр.
– Ах, да! Это который подслушивает у замочных скважин?
– Именно он, сэр. Согласно полученной от него информации, роман уже готов, но мистер Эгглстоун специально задержал его отсылку издателю с тем, чтобы внести в некоторые главы соответствующие поправки.
Я поставил на поднос пустую чашку и задумчиво закурил.
– Н-да, – сказал я. – В таком случае вряд ли дело в этом. Уж я-то знаю, какой это адский труд – писательство. Когда я писал статью в журнал тёте Далии… вы помните, Дживс, как я её писал?
– Весьма отчётливо, сэр.
– Ну так вот, если бы после того, как я поставил последнюю точку и вдохнул наконец воздух свободы, кто-нибудь подошёл ко мне и предложил что-нибудь изменить, я бы сказал ему… как бы я ему сказал, Дживс?
– Сэр?
– Ну, вы на днях как-то витиевато выразились – что, дескать, вы бы скорее превратились в колокол, чем что-то там.
– «Я бы охотней колоколом стал миссионерской церкви на Камчатке», сэр?
– Да! Именно так бы я ему и сказал. Так что если человек добровольно обрекает себя на такие муки, это о чём-то да говорит. Нет, я даже не представляю себе, в чём тут может быть дело. Что ж, тогда скажем себе, что тайна сия велика есть и ей суждено оставаться сокрытой до тех пор, пока старик Родди не заявится снова. Верно, Дживс?
Дживс кашлянул.
– Я бы не рискнул утверждать с определённостью, сэр, но если строить догадки, то, по-моему, душевное равновесие сэра Родерика могли поколебать слухи, циркулирующие по городу.
– Слухи?
– Похоже, эпизод с чёрными лицами всплыл наружу. По крайней мере, мне уже несколько раз пересказывали эту историю, невероятно искажённую, но, увы, не лишённую фактологической базы.
Я поцокал языком.
– Вот так так! Да уж, попал Родди в переплёт, ничего не скажешь. Вы ничего не могли бы ему предложить, Дживс?
– Разве что равнодушие, сэр. Ещё Публий Овидий Назон заметил, что чистую совесть не заденут лживые слухи.
– Вряд ли Публий Овидий Назон его утешит, когда он останется без пациентов. Кто пойдёт лечиться к доктору, про которого болтают такие вещи?
– Увы, это так, сэр.
На том мы и порешили. На душе у меня снова стало пасмурно, и я, чтобы немного развеяться, плюхнулся в кресло и открыл книгу, которую тогда читал. Там рассказывалось про одного чудака, который сначала захотел стать невидимкой, а потом передумал, но слишком поздно – и вот, чтобы снова стать видимым, ему приходилось с ног до головы заматываться бинтами. Занятная книжица, хоть местами не совсем понятная; если честно, то там были такие места, на которых я бы без раздумий зашвырнул эту книгу в дальний угол, если бы не несгибаемый дух Вустеров. Я дал себе слово её осилить и как раз продирался через долгую баламутину про преломление света, когда раздался звонок в парадную дверь.
– Должно быть, это сэр Родерик, сэр, – сказал Дживс, проходя мимо меня, и не ошибся. Родерик ворвался ко мне с выпученными глазами, как кошка, только что выскочившая из воды.
– Берти! – воскликнул он. – Я погиб. Не пройдёт и двух дней, как моё имя будет втоптано в грязь и растёрто сапогами.
– Что случилось? – я отложил книгу. – Дживс! Принесите бренди сэру Родерику.
– Спасибо, это очень кстати. Я в отчаянном, безвыходном положении.
– Да что же случилось?
– Всё дело, – заговорил он, понизив голос, – в женихе моей дочери. Он хочет меня погубить, Берти!
Я так и крякнул.
– Жених вашей дочери?
– Да!
– Хочет вас погубить?
– Да!
Я наморщил лоб, пытаясь как-то переварить эту информацию.
– Под вашей дочерью, – уточнил я, – вы имеете в виду Гонорию?
– Ну конечно. У меня всего одна дочь.
– А под её женихом, – решил я окончательно внести ясность, – писателя Блэра Эгглстоуна?
– Да, у неё всего один жених. Благодарю вас, – обратился он к Дживсу, материализовавшемуся возле нас с подносом в руке. Опрокинув стакан, Родерик выждал, пока Дживс уйдёт, и только потом заговорил. Я бы, конечно, попросил Дживса остаться, но раз Родерику неудобно вести деликатные разговоры при слугах, то я решил пойти у него на поводу.
– Этот Эгглстоун, Берти, – продолжил он взволнованно, – настоящая угроза для общества. Я удивляюсь, почему он до сих пор не в лечебнице – мне, чтобы поставить диагноз, было достаточно одних его книг.
– Да расскажите же наконец, что случилось? Дживс мне говорил, что вы души друг в друге не чаете. Неужели вы поссорились?
– Дживс? – Родерик подозрительно посмотрел на меня. – Ваш камердинер?
– Да.
– Ему-то откуда это может быть известно?
– Родди, – заверил я его, – Дживс знает всё на свете. Любая информация от Дживса – всё равно что прямиком из конюшни, да что там! – лично от лошади.
Родерик потеребил галстук.
– Что ж, возможно, это и правда, но в данном случае вынужден вас заверить, что его информация недостоверна.
– То есть вы не живёте душа в душу?
– Ничего даже близкого.
– А как же роман?
– Какой роман?
– Который пишет Эгглстоун. Дживс говорил, что он вознамерился списать с вас одного из своих героев.
– Именно, Берти! – Родерик схватил меня за рукав. – Именно этот роман и именно этот герой являются, если можно так выразиться, fons et origo mali. Вы представляете себе, что он написал?
– Что? – Мне стало уже не на шутку любопытно.
Родерик несколько раз шумно вздохнул.
– Этот герой, – сказал он, – носит имя Фредерик Хиссоп – вы понимаете гнусный намёк? – и прорисован как специалист по нервным заболеваниям, который после долгого общения с душевнобольными сам несколько переутомился.
– То есть съехал с катушек?
– Да, можно и так выразиться. И главным его развлечением – слушайте, Берти! – главным его развлечением является то, что по ночам он вымазывает себе лицо ваксой и пугает жителей окрестных деревень.
Я напряг память.
– По-моему, в вашем случае это была жжёная пробка.
– Какое это имеет значение? Это и без того слишком прозрачная аллюзия, Берти! Я уже слышал отвратительные слухи касательно этого эпизода, и если этот Эгглстоун подольёт масла в огонь…
Я сочувственно покивал головой.
– И что же вы намерены делать?
Родерик гордо выпрямился.
– Я скажу вам, что я намерен делать! Если этот роман выйдет в печать, я не допущу его брака с моей дочерью!
Я сглотнул. Мне хотелось взвиться из кресла и заорать «Что?!», но я только сглотнул.
– Послушайте, а нельзя ли это урегулировать как-нибудь… иначе?
– Как? – резонно спросил Родерик и поставил меня в тупик. – Нет, Берти, – вздохнул он, выслушав несколько моих «э» и «м». – Ничего не поделаешь. Я, конечно, предупредил его, но боюсь, даже это не возымеет действия. В вопросах литературы он по-настоящему одержим. Я только заскочил сказать вам, что, возможно, скоро ваш путь будет свободен. Я надеялся, эта новость вас обрадует. – И он оставил меня глотать ртом воздух, вздохнув, по всей видимости, о том, какую цену он платит за моё счастье.
Не помню, сколько времени я так просидел. Возможно, стоило открыться Родерику, но что-то меня удержало. Всё-таки дочь и отец – обычно близкие души и не имеют друг от друга секретов. Так сказать отцу, что при одной мысли о его дочери вас бросает в дрожь – не то же ли самое, что выложить ей всё прямо в лоб? Разве рыцари так поступают?
Вот то-то. Тут хочешь не хочешь, а надо идти на поклон к Дживсу.
Дживс слушал меня с живейшим интересом, и я поначалу даже повеселел. До чего же чертовски приятно говорить Дживсу что-то, чего он не знает! Я хочу сказать – не я ли первый высказал версию про ссору с Эгглстоуном, которая в конце концов оказалась верной, и не Дживс ли эту версию высокомерно ниспроверг – если это верное слово – с видом Духа Всеведущего? Но когда я начал подбираться к сути, снова поник. Рассказывая о таких вещах, непросто сохранять непринуждённую весёлость.
– Сами видите, Дживс, – так окончил я свою скорбную повесть. – Я зажат между Сциллой и наковальней. Ошую меня обитает тётя Агата, готовая натравить на меня очередного своего питомца и только и ждущая, когда будет можно перерезать поводок, а одесную – Гонория Глоссоп, которая вот-вот будет возвращена в свободную циркуляцию, а в этом агрегатном состоянии она отчего-то всегда стремится лишь к одному центру притяжения. Такие дела.
– Крайне неприятное положение, сэр.
– Дживс, – сказал я с укором, – относитесь с бóльшим тщанием к выбору слов. Какое оно вам, к чёрту, «крайне неприятное»? «Шабаш» – вот какое слово просится на язык. Или, если хотите, «крышка».
– Как скажете, сэр.
– Но вы ведь подумаете, вдруг что ещё можно сделать?
– Приложу все старания, сэр.
– Вы уж приложите. А я пока постараюсь забыться.
– Очень хорошо, сэр.
Забыться мне не удалось. Не меньше часа я ходил по комнате, как тигр по клетке, и пытался разглядеть светлую изнанку той тучи, что надо мной нависла, но в этот раз её, похоже, прятали особенно ревностно. Однако кто ждёт, тот всегда дождётся, а кому больше ничего не осталось – тем более. В конце концов Дживс появился в комнате.
– Дживс! – воскликнул я. – У вас есть идея?
– Да, сэр. Мне подумалось, что сэр Родерик, возможно, смягчит своё отношение к мистеру Эгглстоуну, если роман мистера Эгглстоуна не увидит свет.
– Это и я бы вам сказал. Но ведь он увидит свет.
– Нет, сэр, если вы завладеете рукописью.
Я ответил не сразу. Сначала меня смутило это «завладеете» – мне показалось, будто он говорит что-то о диете. А когда смысл его слов до меня дошёл, я был слишком потрясён, чтобы что-то говорить.
– Вы хотите, – выдавил я наконец, – чтобы я забрался в его квартиру и спёр роман?
– Я бы не рекомендовал, сэр. Лучше дождаться, когда рукопись романа будет отправлена издателю. По моим представлениям, изъять её будет гораздо проще из издательства, нежели из апартаментов мистера Эгглстоуна.
– Но как?
– Я навёл справки и получил сведения, что мистер Эгглстоун прекратил сотрудничество с прежним издательством и заключил предварительное соглашение с новым, «Кемберли и сын». Предварительное соглашение не предполагает обязательной личной встречи договаривающихся сторон, оно было, судя по всему, заключено по почте. Если свой роман мистер Эгглстоун также намерен отправить почтой, это значит, что вплоть до окончательного принятия романа в печать автор со своим издателем не встретится.
– Ни с Кемберли, ни с сыном?
– Нет, сэр.
– Но откуда вам столько известно? Неужели Эгглстоун держит дворецкого?
– Нет, сэр, но у меня есть знакомый на почте, который по моей просьбе отследил по учётным книгам направление корреспонденции мистера Эгглстоуна, а на этом основании можно сделать недвусмысленные выводы.
– Ну и ну, Дживс! Да вы настоящий профессор Мориарти, у вас агенты повсюду! Но продолжайте.
– В связи с этим, сэр, вам достаточно дождаться, когда рукопись окажется у издателя, а потом прийти к нему лично, представившись мистером Эгглстоуном, и попросить вернуть вам её для доработки.
– Дживс, – подскочил я, – это гениально!
– Благодарю вас, сэр.
– Хотя, конечно, не очень приятно, когда тебя называют Блэром Эгглстоуном, но что поделаешь! Я думаю, я это перетерплю, верно, Дживс?
– Полагаю, да, сэр.
– Я тоже так полагаю. Человеку, который когда-то позволил себя называть Гасси Финк-Ноттлом, никакой Эгглстоун нипочём.
– Справедливо, сэр.
– В конце концов, что значит имя? Ну, то есть, рыба пахнет рыбой, и всё такое.
– Несомненно, сэр.
– Значит, решено! Вы дадите знать, когда можно будет приступать?
– Да, сэр, я уже проинформировал своего приятеля, чтобы он обратил внимание на объёмную посылку, отправляющуюся по известному маршруту.
– Так по рукам! – торжествующе воскликнул я. – Что там теперь должны сделать кромешный ад и ночь?
– Вам в этом замысле помочь, сэр.
Прошло чуть меньше недели, прежде чем Дживс дал зелёный свет. Уже через несколько дней поступил сигнал о том, что рукопись доставлена Королевской почтовой службой по надлежащему адресу в целости, но Дживс посоветовал выждать ещё немного, чтобы не возбуждать подозрений излишней спешкой. Не стану утверждать, что я так уж рвался повидать Кемберли вместе с его сыном, так что с радостью выждал бы и больше, однако отъезд в Вуллем Черси приближался, и потому в одно прекрасное утро я надел трость, взял котелок – вернее, наоборот, – сел в машину и укатил.
Издательство «Кемберли и сын» располагалось у чёрта на рогах, где-то в Степни. Продираясь через дебри Ист-Энда и ловя презрительные взгляды представителей местной фауны, я размышлял о том, что Родерик, возможно, был не так уж и неправ, высказывая сомнения насчёт душевного здоровья Эгглстоуна. Я о том, что раз уж Эгглстоун переписывался с издателем, то должен был знать его адрес, а следовательно, отдавать себе отчёт в том, что когда-нибудь туда придётся отправиться. На такое можно пойти только по скудоумию.
Подкатив к дому, где располагалось издательство, я выгребся из машины и второпях помолился на то, что по выходе застану её на прежнем месте. Мудрый арабский народ, если верить Дживсу, настоятельно рекомендует на Аллаха надеяться, а верблюда всё-таки привязывать, но в моём случае вторая часть этого завета была невыполнима. Всё, чего бы я мог добиться – потерять вдобавок ещё и верёвку.
Само здание тоже не лучилось приветливостью. Вздохнув и призвав на помощь мужество Вустеров, я шагнул внутрь.
На лестнице было темно и пахло супом из потрохов. Я сказал рассыльному, что пришёл к мистеру Кемберли, и тот кивнул и промычал что-то, давая мне понять, что именно такие, как я, и ходят к мистеру Кемберли. Насмотрелся, надо думать, на писательское племя, и крепко не одобрял. Не могу сказать, что по этому вопросу я сильно с ним расходился во взглядах.
– Здрасьте-здрасьте! – воскликнул я как можно бодрее, заходя в дверь, за которой, судя по табличке, и обитали Кемберли с сыном. Там было немногим светлее, чем в коридоре. Окно в кабинете было большое, но солнце туда не светило, похоже, никогда, весь день прячась за небольшой церковкой.
Сидящий за столом субъект взметнул на меня пронзительный взгляд. Готов поспорить, что мне достался отец. «Вот ведь старая развалина», – подумалось мне тогда.
– Блэр Эгглстоун, – поспешил представиться я. – Я телеграфировал о своём визите.
– Мистер Эгглстоун! – старик Кемберли вылез из-за стола и зашаркал ко мне. – Здравствуйте! Очень рад наконец увидеть вас лично.
– Да, взаимно, – не стал я уступать в любезности.
– Прекрасная стоит погода, не правда ли?
– О да, великолепная!
– А на той неделе шли дожди.
– Полезно для урожая.
– Для урожая, может, и полезно, а у меня поясницу ломило. Верите ли, мистер Эгглстоун, каждый раз, когда дождь – так и ломит!
– Должно быть, неприятно.
– Ужасно неприятно!
Мы нравились друг другу всё больше.
– Мистер Эгглстоун, вы знакомы с мисс Прингл?
От такой перемены темы меня покорёжило. Конечно, в Англии более чем достаточно различных мисс Прингл, но для меня в последние дни существовала лишь одна, и её имя я старался всуе не поминать. Я уже собрался спросить, при чём здесь мисс Прингл и как она вообще возникла в нашем во всех остальных отношениях приятном разговоре, как вдруг обнаружил, что Кемберли не просто задаёт праздный вопрос, но ещё и показывает рукой в один из тёмных углов своей каморки.
Да, чёрт побери, там сидела она.
У меня было такое чувство, как будто из меня вынули все внутренности, а через десять секунд вернули с процентами. Какое-то время я стоял, беззвучно разевая рот, но потом неколебимый вустерский дух ко мне вернулся. Я опустил голову и бочком-бочком отполз в угол, где было ещё темнее, чем в углу Элоизы, уповая на то, что та знала меня чересчур недолго и, даже если при таком освещении мои черты показались ей смутно знакомыми, наверняка решила, что обозналась. Да судя по всему, так оно и было – раз она до сих пор не сорвала маски.
– Наслышан, – осторожно ответил я. – Вы ведь кузина моей невесты Гонории, не так ли?
Скосившись на Элоизу, я увидел, что она кивнула, но как-то несмело. Тут я заметил, что и она прячет от меня лицо. Ей-то с чего? Странно…
– Вот и я думаю, – подхватил Кемберли, – раз вы жених и кузина, то, может быть, знакомы. Но нет, так познакомьтесь! Так чем могу служить, мистер Эгглстоун?
Я уже открыл было рот, но тут дверь отворилась, и прыщавая девчонка лет пятнадцати сообщила, что Кемберли зовут к телефону. Тот рассыпался в извинениях и удалился вон из комнаты.
Остаться один на один с Элоизой мне хотелось меньше всего, но я принял этот удар по-мужски. Пососав какое-то время набалдашник трости в тишине, я почувствовал, что пора завязать непринуждённую светскую беседу и уже набрал воздуха в грудь, но тут она заговорила сама.
– Берти, что вы здесь делаете? – спросила она вполголоса.
Весь воздух, что я набрал в грудь, застремился наружу и столкнулся с встречными потоками. Меня прошиб кашель. Элоиза терпеливо ждала.
– Я понимаю, мисс Прингл, – просипел я наконец, – вам это может показаться…
– Мисс Прингл? Берти, вы что же, не узнаёте меня? – Она встала и вышла на середину комнаты, и несколько фотонов, наконец, упало на её лицо. – Да это же я, Гонория!
Мой мозг окончательно подал в отставку. Если это действительно была Гонория – а тут мне оставалось только поверить ей на слово, – то какого же чёрта Кемберли говорил, что она – Прингл? Если это не она, то почему тогда говорит, что она – она? И наконец, кто бы она ни была, если ей известно моё имя, почему она меня не разоблачила?
– Го… Гонория? – промямлил я.
– Знаете что? – она села рядом со мной. – Расскажите, что привело вас сюда, а потом я расскажу вам свою историю.
Я наконец врубился.
– То есть вы хотите сказать, что выдаёте себя за свою кузину?
– Ну конечно, я выдаю себя за свою кузину! По-моему, последний тупица в мире мог бы уже сообразить. Говорите же, я слушаю.
Да уж, попал я в положеньице. Если бы за спиной стоял Дживс, он бы наверняка сейчас кашлянул и сказал: «Если помните сэр, вы намеревались…» – и почесал бы соловьём, если только соловьи чешут. Но Дживса не было, а сам я на ходу ничего убедительного придумать не мог, и потому мне ничего не оставалось, кроме как выложить всё как есть, умолчав только о том, что ждёт Эгглстоуна в том случае, если он так и будет упираться. Естественно, сказать Гонории, что я пришёл сюда, чтобы от неё отделаться, я не мог. Я сказал только, что её отца очень беспокоит, что там понаписано, и я таким образом оказал ему маленькую услугу. А вдруг, сказал я себе, её дочерние чувства возобладают над невестиными? Такое тоже бывает.
Гонория слушала меня с неотрывным вниманием, и, как мне послышалось – когда глаза не видят, все прочие чувства обычно обостряются, – дыхание её участилось. Я принял это за дурной знак: вот-вот не выдержит и пойдёт метать громы и молнии.
– Так что вот так, – заключил я. – Делайте теперь со мной что хотите.
– С вами?
– Ну, то есть, – пояснил я, чтобы до неё дошло, – вы теперь наверняка решите, что я вас предал и всё такое. То есть вот так.
– Предали? – Гонория прерывисто вздохнула. – Ах, Берти! Ведь я и сама здесь за тем же.
Я оторопело затряс головой.
– Вам тоже нужна рукопись Эгглстоуна?
– Поймите меня правильно! – поспешно воскликнула Гонория, хотя я много бы дал за то, чтобы понять её хотя бы неправильно. – Я пыталась как-то воздействовать на него, как-то его переубедить, но… – она покачала головой. – Блэр – прекрасный человек, но, когда дело касается литературы, он становится совершенно неуправляемым. Совершенно неуправляемым, Берти!
– Правда? – вежливо посочувствовал я, мысленно воздав хвалу Всевышнему за то, что не я являюсь женихом девицы, для которой «прекрасный» и «управляемый» – синонимы.
– Когда я попросила его оставить роман как есть, он сказал, что словесность – не моя область компетенции, и чтобы я не совала нос не в своё дело. Вы можете себе это представить?
– Неужели? – искренне изумился я. Эгглстоун сильно вырос в моих глазах: у меня бы никогда не хватило духу сказать ей такое в лицо. Странный он всё-таки. Признаться в любви Гонории не мог, зато велеть ей не совать нос не в своё дело – всегда пожалуйста. Обычно всё бывает как раз наоборот.
И всё же эти слова меня обнадёжили. Судя по тону Гонории, об ультиматуме Родди Глоссопа ей ничего не известно, иначе бы она не вздыхала, а ярилась. Какой девушке понравится, что её жених ставит какой-то роман выше неё? Эгглстоун поступил именно так, но немедленного разрыва не последовало, и это было добрым знаком – а уж если после таких слов их помолвка не полетела к чёртовой бабушке, то это о чём-то да говорит. Но если бы ей стало известно, какую цену готов заплатить Эгглстоун за эту паршивую книжонку, надежды что бы то ни было восстановить уже бы не стало.
– И что самое дикое, – продолжала Гонория, – я слышала, как он звонил в издательство и приказал ни в коем случае не выдавать рукопись на руки Гонории Глоссоп.
– То есть вам? – решил на всякий случай уточнить я.
– То есть мне. «Если она скажет, – говорил он, – что её послал я, и в подтверждение будет совать вам номер "Морнинг пост" – гоните её в шею!» Поэтому я здесь под чужим именем – без особой надежды на успех, но попытка не пытка. В любом случае это неважно, потому что вы здесь. Знаете, Берти, я иногда думаю, не совершила ли я ошибку?
– В каком смысле? – не понял я.
– В выборе спутника жизни.
Мои поджилки затряслись, как бетоноуплотнительная машина. Но не успел я сказать ей, что на её месте пел бы от счастья и даже не задавался бы подобными вопросами, как вернулся Кемберли.
– Ф-фу! Надеюсь, вы извините меня, некоторые партнёры как заговорят, так и не остановятся. Страшно неудобно: ни трубку не брось, ни гостя одного не оставь. Так чем могу быть полезен?
Он обращался, казалось, к нам обоим, и Гонория пихнула меня в бок.
– Да! – я встал и поправил воротник. – Если коротко, то я бы хотел получить свою рукопись.
– Рукопись? – Кемберли, казалось, был удивлён.
– Ну да, рукопись. Я бы хотел внести в неё некоторые изменения. Поздно спохватился, знаю, но мы, творческие натуры, таковы.
– Вы имеете в виду рукопись?
– Конечно, я имею в виду рукопись! Вы ведь знаете, что такое рукопись?
– А под рукописью вы понимаете ваш последний роман «Белёсая мгла»?
– Да, да, да! – я начал терять терпение. – Тащите сюда эту «Мглу», да поживее.
Кемберли принялся в замешательстве почёсывать лысую черепушку. У него был вид человека, которому только что сообщили важные новости, и он пытается увязать их со всем, во что он до сих пор верил, и решает, как ему жить дальше. Наверное, такой вид был у Гитлера, когда ему сообщили, что его дед был евреем.
– Но позвольте, – сказал он наконец, – ведь вчера от вас пришла телефонограмма… постойте, сейчас я её достану. Я записал и сохранил. Вот, пожалуйста. Ведь это вы её посылали?
Я взял листок бумаги, который он совал мне под нос, и отошёл к окну. Вот что мне удалось разобрать:
«Окружён недоброжелателями. Беспокойстве насчёт сохранности рукописи. Просьба до подписания окончательного соглашения отослать рукопись Вуллем Черси миссис Грегсон. Эгглстоун».
Я оглянулся. Гонория читала через моё плечо, и лицо её было бледно.
– Ведь это вы посылали? – ещё раз уточнил Кемберли.
– Да, – признался я. – Видимо, так.
– Видимо? Вы не помните?
– Пьян был, наверное, – предположил я. – Так вы исполнили мою просьбу?
Кемберли смерил меня подозрительным взглядом, как клеймец на скотном дворе – на пару секунд, но со всем смаком.
– Да, исполнил. А вам что угодно, мисс Прингл?
– Ничего, – упавшим голосом проговорила Гонория. – Уже ничего.
Мы понуро покинули его обиталище. Спускаясь по лестнице, я всё пытался привести мысли в порядок. Конечно, Гонория мне всё доступно объяснила, но на места её доводы встать ещё не успели, мозги для этого требовалось основательно тряхануть. Этим я и занимался, пока все факты наконец не упали в свои ниши. Да, теперь всё ясно. Теперь ясно, почему Гонория назвалась Элоизой. Теперь ясно, почему меня не выдала. Теперь ясно, почему отнеслась ко мне с пониманием. Теперь ясно, наконец, почему Кемберли назвал её Элоизой. Всё в порядке, Бертрам, всё на своих местах.
Хотя нет! – стоп! – не всё.
Если это так, то что, к чёрту, означало её дыхание?
Не успел я любезно предложить Гонории её подвезти, как она с рассеянным видом забралась в мою машину, не дожидаясь приглашения. Я не стал спорить. Какое-то время ехали молча.
– Значит, Вуллем Черси, – первой подала голос Гонория, когда мы сворачивали на Майл-Энд-роуд. – Знать бы, как туда пробраться.
– Ну, что до меня, – заметил я, – то я туда отправлюсь уже через пару дней.
Гонория оживилась.
– И что же? Вы собираетесь её украсть?
Я мелко затрепетал. О предстоящем визите я упомянул просто так, чтобы поддержать беседу, но Гонория поняла меня совершенно неправильно. Есть определённые вещи, которых лучше не делать никогда, если у вас есть хотя бы зачатки инстинкта самосохранения. Например, устраивать пикник на железнодорожном полотне. Или дразнить вожака львиной стаи – если, конечно, этот вожак не держит магазин дамского белья на Бонд-стрит и его камердинер не состоит в клубе «Юный Ганимед». Или, если на то пошло, мелко трепетать, когда вы едете по Майл-Энд-роуд, а навстречу вам несётся грузовик. Попытка обворовать мою тётю Агату относится к таким вещам.
И всё же рыцарственность во мне победила. Когда дева в беде взывает о помощи, ни один рыцарь не станет ссылаться на мигрень и растворяться в утренней дымке. Не надо только указывать мне на то, что я уже добрую сотню раз оставлял дев наедине с их бедами, начиная со Стиффи Бинг, которой требовался серебряный молочник, и кончая тётушкой Далией, которая хотела видеть меня на детском утреннике в роли Санта-Клауса: те девы не были Гонориями Глоссоп. Отказать Гонории почти так же трудно, как и тёте Агате.
– Да, видимо, другого выхода нет, – вздохнул я.
Гонория посмотрела на меня с сомнением.
– А вы справитесь, Берти?
Я был уязвлён. Нет, то есть тому, что я не похож на вора-медвежатника, можно только радоваться, но что-то такое было в её тоне, что меня уязвило.
– Ну, вообще-то я это делал уже два раза, – гордо заявил я.
– Два раза?
– Правда, во второй раз это был диктофонный валик, но принцип тот же.
Гонория рассмеялась. Я, кажется, уже рассказывал о том, как смеётся Гонория. Говорят, однажды её что-то насмешило, когда она проходила по Уайтхоллу, и через минуту все противовоздушные системы Лондона были в готовности номер один.
– Берти, да вы закоренелый уголовник! – покачала она головой. – И как, успешно?
– В первый раз я провёл операцию безупречно, но Дживс всё испортил. Зато во второй всё сошло благополучно.
– Благополучно?
– Да. Мне удалось улизнуть от полисмена.
Гонория хмуро уставилась на проползающие мимо дома.
– Статистика не впечатляет, – проговорила она, и я был вынужден с ней согласиться.
– Ну, а вы? – спросил я в свою очередь. – Вы можете набиться в гости к моей тётушке?
– Боюсь, что нет, – покачала головой Гонория. – Похоже, она на меня немного обиделась, после того, как мы… ну, словом, после того, как я дала вам отставку.
– Неужели? – Я был потрясён. У меня и в мыслях никогда не было, что эти две дьяволицы, эти вечные друг дружкины подпевалы могут разругаться.
– Да. Она всегда неодобрительно о вас отзывалась, но в глубине души любит вас, Берти.
– Вы так считаете?
Гонория вздохнула о чём-то своём. Мы приближались к Алдгейту, и в окружающих лицах начало наконец проступать нечто, позволяющее сделать предположение, что их обладатели принадлежат к семени Адама.
– Так всё-таки, Берти, – спросила Гонория после непродолжительного молчания, – вот вы едете в Вуллем Черси – это что же? Простой родственный визит или за ним что-то кроется?
– Почему вы считаете, что за ним должно что-то крыться?
Гонория пожала плечами.
– Мне казалось, миссис Грегсон не стала бы вас приглашать просто так.
Я невесело хохотнул.
– Тётя Агата пытается меня женить на вашей кузине.
Гонория подняла брови.
– На Элоизе? И что же, вы согласны?
– Дорогая Гонория, – сказал я, – приказы тёти Агаты нельзя одобрить или осудить – их можно только выполнить.
Это был чертовски тонкий ход с моей стороны. Конечно, нельзя взять и доложить девушке, что при одной мысли о браке с ней вас прошибает озноб, но это ничуть не отменяет самого озноба: не требуйте от меня слишком многого. Бертрам Вустер – рыцарь sans reproche, но при этом вполне себе avec peur. И я решил, что можно ей подкинуть немного информации, и если её котелок хоть немного варит – а он варит, и получше, чем у меня, – то она без труда сложит два и два и перестанет наконец меня терзать.
Но Гонория, казалось, меня вовсе не слышала. Она обдумывала что-то, судя по напряжённому лицу, необычайно важное.
– Так, значит, Элоиза ожидается в Вуллем Черси? – спросила она наконец. Я подтвердил её догадки, подивившись тому, что до девушки её ума эта истина доходила так долго.
– Нет, Берти, – решительно заявила Гонория. – Вам ни в коем случае нельзя доверять такое ответственное дело. Я поеду с вами.
Я испытал странную смесь облегчения и какого-то скребущего беспокойства. Насчёт того, чтобы освободить меня от воровской повинности, я был обеими руками за, но при мысли о том, что я окажусь в обществе Гонории и Элоизы одновременно, становилось неуютно.
– И что вы скажете тёте Агате? – полюбопытствовал я.
– А ничего. Будем продолжать игру.
– Какую ещё игру?
– Я приеду под именем Элоизы. Миссис Грегсон не так часто нас видела, чтобы различить.
К счастью, в этот момент мы стояли на светофоре, потому что я открыл рот и уставился на Гонорию, как наверняка бы уставился баран, недавно получивший от компетентного жюри звание самого тупого барана в мире, туда, где на месте ворот возвели сплошную кирпичную стену. Если бы это произошло в движении, последствия могли быть плачевны.
– Куда же вы денете настоящую Элоизу? – было всё, что я мог спросить.
– Ерунда, – отмахнулась Гонория. – Пошлю телеграмму, что в поместье инфлюэнца.
Я был потрясён. Не знаю, рассказывал ли вам Мартышка Твистлтон какие-нибудь истории про своего дядю Фреда, графа Икенхема – вообще-то он не любит об этом вспоминать, – но, по его словам (Мартышки, не дяди), любимое его занятие (дяди, не Мартышки) – разъезжать по загородным домам под чужими именами. Мартышка всегда отзывался о нём как о человеке отчаянном – это цензурированная версия, от самого Мартышки вы вряд ли когда-нибудь услышите определение мягче, чем «рехнувшийся псих», – и я давно привык брать его за эталон, которым мерил всех остальных попадавшихся мне отчаянных людей. И если я и мог ожидать, что кто-нибудь когда-нибудь его переплюнет, то Гонория Глоссоп значилась бы в самом хвосте списка – как если бы пони выпустили на Дерби, надеюсь, вы меня понимаете. Но, чёрт меня побери, именно так и случилось: она его переплюнула. Пусть старик Икенхем превосходит её стажем, но будь ты хоть трижды сорвиголова, а шутить такие шутки с тётей Агатой может либо безумец, либо тот, кто ни разу не видел её в гневе. На сумасшедшую Гонория не походила, и мне пришло в голову, что она, возможно, относится ко второй категории.
Я почувствовал, что обязан её предупредить, но тут мне в голову пришла мысль, которая заставила меня воздержаться от этого благородного шага.
– Послушайте, Гонория! – воскликнул я. – Да ведь это же прекрасно! Я к тому, что тётя Агата ведь будет требовать от меня, чтобы я ухаживал за вашей кузиной, ведь так? Ну так вот теперь я буду ухаживать за вами.
– Вы находите это прекрасным? – спросила Гонория холодновато.
– Ну конечно! Ведь Элоиза могла бы это понять совершенно неправильно, и исход мог бы быть для меня летальным. Другое дело вы! Вы в курсе дела, и сердце ваше несвободно, так что опасность каких-то нежелательных свадеб исключена.
Гонория расхохоталась, и мне вновь потребовалось немало усилий, чтобы удержать руль прямо. Я прекрасно знал, что последует за этим хохотом. Сейчас она посмотрит на меня с материнской нежностью и скажет: «Берти, какой вы забавный!»
Гонория посмотрела на меня с материнской нежностью.
– Берти, какой вы забавный!
ч.2 ч.3 ч.4
запись создана: 23.05.2010 в 13:35
