13:25 

К.И.Чуковский "Лидия Чарская"

telwen
Внезапно выяснилось, что в сети нет полного варианта статьи Чуковского,которую все так любят цитировать в любом споре.
Мы с change-ange исправили это досадное недоразумение.

К.И.Чуковский.
Лидия Чарская
I.

Слава богу: в России опять появился великий писатель, и я тороплюсь поскорее обрадовать этой радостью Россию.
Открыла нового гения маленькая девочка Леля. Несколько лет назад Леля заявила в печати:
«Из великих русских писателей я считаю своей любимой писательницей Л. А. Чарскую». А девочка Ляля подхватила:
«У меня два любимых писателя: Пушкин и Чарская».
«Своими любимыми писателями я считаю: Лермонтова, Гоголя и Чарскую».
Эти отзывы я прочитал в детском журнале «Задушевное слово», где издавна принято печатать переписку детей, и от души порадовался, что новый гений сразу всеми оценен и признан. Обычно мы чествуем наших великих людей лишь на кладбище, но Чарская, к счастью, добилась триумфов при жизни. Вся молодая Россия поголовно преклоняется перед нею, все Лилечки, Лялечки и Лелечки.
«Целую милую, дорогую Лидию Алексеевну Чарскую и желаю ей крепкого здоровья, чтобы она продолжала нам писать эти чудные повести»,— пишет тринадцатилетняя Зиночка.
«Ах, как хотелось бы лично повидать ее»,— мечтает в далеком Тифлисе Полина.
«Желаю иметь ее портрет»,— тоскует где-то под Минском девочка Лоло Андресюк.
«Я выписала себе ее карточку и повесила в рамке над моим письменным столом»,— блаженствует в каких-то Гвоздках девочка Вера Малинина. И нельзя без волнения читать, как в городе Вознесенске шестеро таких девочек, все третьеклассницы, копят, собирают копейки и гривенники, отказывают себе во всем, чтобы сообща купить новую книгу обожаемой Лидии Алексеевны.
«Я уже за лето скопила два рубля, теперь думаю, что мне на именины подарят еще один рубль»,— высчитывает вслух Катя Ланина, и кто же не позавидует ей!
Такая небывалая власть у этой изумительной Чарской над сердцами наших дочерей и сестер! Чем приворожила к себе эта волшебница такое множество детских сердец? Кто разгадает, в чем тайна ее обаяния? Девочка Валя Руднева, прочитав у нее о какой-то арфистке, и сама заиграла на арфе, а другая девочка, Галя Месняева, прочитав у нее о войне, и сама стала рваться в бой: «Мне страшно хотелось быть в сражениях, биться самой, воодушевлять солдат!» — сообщает она в «Задушевное слово». Когда же в городе Томске какая-то Маня Тихонравова вздумала почему-то изменить свою жизнь, она обратилась за советом не к матери и не к отцу, а к обожаемой Лидии Алексеевне. «С нетерпением ждала ответа,— рассказывает она.— Думала уже: ответа не будет. И вдруг получаю ответ! Дорогая писательница ответила мне!» И девочка, которая не слушалась ни матери, ни отца, послушалась дорогой писательницы.
Детским кумиром доныне считался у нас Жюль Верн. Но куда же Жюлю Верну до Чарской! По отчету одной библиотеки дети требовали в минувшем году сочинения:
Чарской — 790 раз,
Жюля Верна — 232 раза.

Не угнаться за ней старику Жюлю Верну! Сейчас передо мною триста сорок шесть детских писем о различных прочитанных книгах, из них двести восемьдесят два письма (то есть больше восьмидесяти процентов) посвящено восхвалению Чарской.
И не только вся Россия, от Тифлиса до Томска, но и вся Европа влюблена в Лидию Алексеевну; французы, немцы, англичане наперерыв переводят ее книги, а в Чехии, например, читатели до того очарованы ею, что, по свидетельству того же «Задушевного слова», настойчиво зовут ее в Прагу: осчастливьте! Но, к радости для России, великая наша соотечественница не покинула, не осиротила нас, и благодарная родина достойно наградила ее: 3 октября 1910 года была открыта всероссийская подписка для учреждения (в институте или гимназии) стипендии имени Л. Чарской. Не говорите же, что мы не умеем чествовать наших великих людей!
Перелистываю книги этой Чарской и тоже упоен до безъязычия. В них такая грозовая атмосфера, что всякий очутившийся там тотчас же падает в обморок. Это мне нравится больше всего. У Чарской даже четырехлетние дети никак не могут без обморока. Словно смерч, она налетает на них и бросает их на землю без чувств.
В «Записках институтки» я читаю:
«Надю бесчувственную на руках вынесли из класса».
И снова:
«Я потеряла сознание».
И снова:
«Я громко вскрикнула и лишилась чувств».
В «Записках гимназистки» то же самое: «Я громко вскрикнула и без чувств грохнулась на пол».
В «Записках сиротки» то же:
«Я потеряла сознание».
Три обморока на каждую книгу — такова обычная норма. К этому так привыкаешь, что как-то даже обидно, когда в повести «Люда Влассовская» героиня теряет сознание всего лишь однажды. Ее и душат и режут, а она хоть бы что. Право, это даже невежливо. Такая толстая книга, и только один обморок! То ли дело другая великолепная повесть о девочке Нине Воронской: повесть еще не закончена, а уж Нина впадала в бесчувствие ровно одиннадцать раз! Да и как же героям Чарской хоть неделю пробыть без обморока! Она только о том и заботится, чтобы довести этих детей до бесчувствия. Ураганы, пожары, разбойники, выстрелы, дикие звери, наводнения так и сыплются на них без конца,— и какую-то девочку похитили цыгане и мучают, пытают ее; а другую — схватили татары и сию минуту убьют; а эта — у беглых каторжников, и они ее непременно зарежут, а вот — кораблекрушение, а вот — столкновение поездов, и на одну только малютку Сибирочку (в книге «Сибирочка») нападают сначала волки, а после — медведь, а после — разъяренные львы. Целый зверинец против крохотной девочки! Но Чарской мало и львов и волков, и вот — Серые, Черные Женщины, Черные Принцы, привидения, выходцы из могил, и все это только для того, чтобы:
«А-а-а! — закричала вдруг не своим голосом Малявка и без чувств грохнулась на пол» («Большой Джон», гл. V).
«Ужас»— любимое слово у этих ошалелых детей.
«Ледяной ужас сковал мои члены»,— выражается какой-то семилетний, а другой прибавляет:
«Ужас заледенил все мое существо».
И третий:
«Невольный ужас сковал меня».
И четвертый:
«Леденящий душу ужас пронизал меня с головы до ног».
Какая-то фабрика ужасов эти чудесные детские книжки, и вот до какого обалдения доходит в одной из них маленькая девочка Лизочка:
«Иглы страха мурашками забегали по моему телу (иглы мурашками! — К. Ч.)... Липкий пот выступил на лбу... Волосы отделились от кожи, и зубы застучали дробным стуком во рту... Мои глаза сомкнулись от ужаса» («Белые пелеринки», гл. 19).
И через несколько строчек, конечно:
«Я громко вскрикнула и лишилась сознания».
Нечего и говорить о том, что эти малые дети то и дело убегают из дому — в дебри, в тундры, в моря, в океаны, ежеминутно висят над бездонными пропастями и по всякому малейшему поводу покушаются на самоубийство.
II.

Пробегаю воспаленными глазами по этим огнедышащим книгам и натыкаюсь на такую страницу: маленькая девочка, калека, упала перед подругой на колени, целует ей руки, ноги и шепчет, истерически дрожа:
«Я злодейка пред тобою, а ты... ты — святая. Я поклоняюсь тебе!»
Это из повести Чарской «Записки маленькой гимназистки». Девочка целует чьи-то ноги! О, как, должно быть, болело, кричало, разрывалось ее маленькое сердце, прежде чем в покаянной истерике она упала пред подругой на землю.
Ты понимаешь ли, милая Лялечка, что такое, когда крохотный ребенок вдруг до бешенства возненавидит себя и захочет себя оплевать, и, в жажде самоунижения, всосется в твои ноги губами:
«Бей меня, топчи, унижай: я — злодейка, а ты — святая!»
Чтобы успокоиться, беру другую книгу под безмятежным заглавием «Счастливчик». Но и в ней я с ужасом читаю, как этот самый Счастливчик падает пред кем-то на колени и лепечет, истерически дрожа:
«О,прогоните же меня, прогоните! Я не стою вашей ласки!»
И целует кому-то руки: я дурной, я злой, я жестокий.
И тут же другой младенец так же истерически взвизгивает:
«Вы — ангел, а я — поросенок!»
И тоже лобзает чью-то руку: прибейте, прибейте меня!
Я волнуюсь, я мучаюсь, но в новой книжке — «Щелчок» — маленький мальчик опять целует у кого-то сапоги, умоляя:
«Исхлещи меня кнутом до полусмерти!»
А в повести «Некрасивая» маленькая девочка снова бьется у чьих-то ног:
«Избей меня, искусай, исцарапай!»
И мне становится легче: я с отрадой начинаю замечать, что мазохическое лобызание рук и ног — самое обычное занятие у этих малолетних истериков. Им это так же легко, как «здравствуйте» или «прощайте». Они лижут друг у друга все, что могут: руки, ноги, платье, сапоги,— но так как они и вчера лизали, и завтра будут лизать, то зачем же мне беспокоиться? Словно узор на обоях, повторяется на этих страницах один и тот же припадок, и если в повести «Люда Влассовская» одна девица чмокает в руку учителя, другая—незнакомого генерала, а третья припадает к чужим башмакам («Люда Влассовская». Повесть Л. А. Чарской, изд-во Товарищества «М. О. Вольф», с. 170, 203, 398, 439.) то я с надеждой смотрю на четвертую: кого и куда поцелует она? Когда же эта четвертая воскликнула:
«Мне хочется упасть к ее ногам, целовать подол ее платья»,— тут я окончательно повеселел.
Я увидел, что истерика у Чарекой ежедневная, регулярная, «от трех до семи с половиною». Не истерика, а скорее гимнастика. Так о чем же мне, скажите, беспокоиться! Она так набила руку на этих обмороках, корчах, конвульсиях, что изготовляет их целыми партиями (словно папиросы набивает); судорога — ее ремесло, надрывнее постоянная профессия, и один и тот же «ужас» она аккуратно фабрикует десятки и сотни раз. И мне даже стало казаться, что никакой Чарской нет на свете, а просто — в редакции «Задушевного слова», где-нибудь в потайном шкафу, имеется заводной аппаратик с дюжиной маленьких кнопочек, и над каждой "кнопочкой надпись:
«Ужас», «Обморок», «Болезнь», «Истерика», «Злодейство», «Геройство», .«Подвиг»,— и что какой-нибудь сонный мужчина, хотя бы служитель редакции, по вторникам и по субботам засучит рукава, подойдет к аппаратику, защелкает кнопками, и через два или три часа готова новая вдохновенная повесть, азартная, вулканически-бурная,— и, рыдая над ее страницами, кто же из детей догадается, что здесь ни малейшего участия души, а все винтики, пружинки, колесики!..
Конечно, я рад приветствовать эту новую победу механики. Ведь сколько чувств, сколько вдохновений затрачивал человек, чтоб создать «произведение искусства»! Теперь наконец-то он свободен от ненужных творческих мук!
Но все же что-то тусклое, бездушно-машинное чудится в этих страницах. Как и всякие фабричные изделия, как и всякий гуртовой товар, книги, созданные этим аппаратом, чрезвычайно меж собою схожи, и только по цвету переплета мы можем их различить. Я помню, милая Лялечка самозабвенно рыдала, читая у Чарской, как (после обычного обморока) какой-то ребенок заболел роковой театрально-эффектной болезнью, и я долго не мог успокоить ее.
Но наконец придумал: взял с полки другую такую же книгу и там прочитал:
«Сегодня роковая ночь, сегодня перелом болезни... доктор приедет вечером» («Большой Джон», гл. 14).
Взял третью книгу и прочитал:
« — Скажите, доктор, она очень опасна?
— Сегодня должен быть кризис.
— Послушайте, этот ребенок мне дороже жизни. Спасите ее!» («Южаночка», гл. 25).
Лялечка с недоумением слушала, но я взял четвертую и прочитал:
«Ей худо! Она умирает. Доктора! Доктора поскорее! Спасите ее, доктор! Это лучшее дитя в мире!» («Сибирочка», гл. 25).
Ляля облегченно вздохнула и вдруг засмеялась и даже почему-то запрыгала. Еще бы! Ведь повторенный эффект — не эффект, привычный ужас — не ужас, и какая же страсть заразительна, если войдет в обиход? Едва ребенок заметил, что эти катастрофы и страхи сфабрикованы по одному трафарету — гуртовой товар, стандартный фабрикат,— тревога и взволнованность заменилась беззаботным равнодушием.
Всякая эмоция от частых повторений вырождается в противоположное чувство, и отныне Лялечка только смеется, встречая у Чарской горячку, черную оспу, перелом ноги или руки.
Когда же кто-нибудь на этих страницах тонет, горит, замерзает, ее радости нет конца. «Опять! Опять!» — торжествует она, и мы наперерыв вспоминаем, что в,«Сибирочке» уже замерзала Сибирочка, в «Лизочкином счастье»— Лизочка, а в «Записках гимназистки» — гимназистка и что в «Записках гимназистки» девочку спасал граф, в «Белых пелеринках» девочку спасала графиня, в «Юркином хуторке» девочку спасал князь, а в «Джаваховском гнезде» девочку спасала княгиня.
И снова князь, и снова княгиня — ежеминутно на этих обоях повторяется тот же узор. Благороднейший губернатор, великодушный генерал, пленительный тайный советник, очаровательный министр двора — принадлежность каждой ее книги, а в «Записках институтки» появляется даже «богатырски сложенная фигура обожаемого Россией монарха, императора Александра III», и только когда не хватает уже ни царей, ни князей, наскоро изготовляются «просто аристократы»: «У него ноги аристократа по своему изяществу и миниатюрности»,— хвалит кого-то Чарская.
«Скромный фасон ботинок не может скрыть их форму» («Джаваховское гнездо»).
Но «аристократы» тоже машинные: схожи меж собой, как пятаки. Вообще в этом прекрасном аппарате, мне кажется, не хватает кнопок, надо бы прибавить еще.
III.

Что же это такое, обожаемая Лидия Алексеевна? Как это случилось, что вы превратились в машину? Долго ли вам еще придется фабриковать по готовым моделям все те же ужасы, те же истерики, те же катастрофы и обмороки? Кто проклял вас таким страшным проклятием? Как, должно быть, вам самой опостылели эти истертые слова, истрепанные образы, застарелые, привычные эффекты, и с каким, должно быть, скрежетом зубовным, мучительно себя презирая, вы в тысячный раз выводите все то же, все то же, все то же...
Но, к счастью, вы и до сих пор не догадались о вашем позоре, и, когда простодушные младенцы воспевают вас как счастливую соперницу Пушкина, вы приемлете эти гимны как должное. Я тоже почитаю вас гением, но, воистину, гением пошлости. Превратить свою душу в машину, чувствовать и думать по инерции! Если какой-нибудь Дюркгейм захочет написать философский трактат «О пошлости», рекомендую ему сорок томов сочинений Лидии Чарской. Лучшего материала ему не найти. Здесь так полно и богато представлены все оттенки и переливы этого малоисследованного социального явления: банальность, вульгарность, тривиальность, безвкусица, фарисейство, ханжество, филистерство, косность (огромная коллекция! великолепный музей!), что наука должна быть благодарна трудолюбивой писательнице.
Особенно недосягаема Чарская в пошлости патриото-казарменной: «Мощный Двуглавый Орел», «Обожаемый Россией монарх» — это у нее на каждом шагу, и не мудрено, что унтеры Пришибеевы приветствуют ее радостным ржанием, а какой-то Ревунов-Караулов отдал даже такой приказ:
«Книга г-жи Чарской должна быть приобретена в каждой семье, имеющей какое бы то ни было соприкосновение... с кавалерией».( «Задушевное слово», 1912, № 20.)
Как жаль, что в японскую войну кавалеристы не читали Чарской! То-то натворили бы подвигов! Недаром Главное управление военно-учебных заведений так настойчиво рекомендует ее в ротные библиотеки кадетских корпусов: ее книги — лучшая прививка детским душам казарменных чувств. Но неужто начальство не заметило, что даже свое ура изготовляет она по-машинному:
«Русские бежали по пятам, кроша, как месиво, бегущих»,— пишет она в «Грозной дружине».
«Красавец атаман ни на минуту не переставал крошить своей саблей врага».
«Началось крошево...»
«Удалая дружина делала свое дело, кроша татар направо и налево».
Только и знает, бедняга, что «крошили», «кроша», «крошить»,— зарядила одно, как граммофон. Так что хоть и читаешь: «ура», а чувствуешь: «трижды наплевать». Мертвая, опустошенная душа! И когда дошло до того, что христолюбивое воинство ночью «искрошило» беззащитных спящих, она пролепетала с институтской ужимкою:
«Сладкое чувство удовлетворенной мести!»
И, умиляясь, рассказала детям, как один христолюбивый воин поджаривал «иноверцам» пятки, собственно, поджаривал не сам, а только приказал, чтобы поджарили; сам же отошел и отвернулся, и оттого, что он отвернулся, Нарекая растроганно (но не совсем грамотно!) воскликнула: «Великодушная, добрая душа!»
Институтскую бонбошку нужно иметь вместо сердца, чтобы дойти до такого тартюфетва!
IV

Чарская — институтка. Она и стихами и прозой любит воспевать институт, десятки книг посвящает институту и все-таки ни разу не заметила, что, по ее же рассказам, институт есть гнездилище мерзости, застенок для калечения детской души; подробно рисуя все ужасы этого мрачного, места, она ни на миг не усомнилась, что рассказывает умилительно трогательное; пишет сатиры и считает их одами. Для нас ее «Записки институтки» суть «Записки из „Мертвого дома"», но она-то, вспоминая институт, восклицает о нем беспрестанно:
Когда веселой чередою
Мелькает в мыслях предо мною
Счастливых лет веселый рой,
Я точно снова оживаю,—
и должно быть весьма удивилась бы, если бы кто-нибудь ей сообщил, что именно благодаря ее книгам мы возненавидели лютою ненавистью этот «веселый рой», мелькающий «веселой чередою».
Поцелуи, мятные лепешки, мечты о мужчинах, невежество, легенды и опять поцелуи — таков в ее изображении институт.
Никаких идейных тревог и кипений, столь свойственных лучшим слоям молодежи. Вот единственный умственный спор, подслушанный Чарской в институте: «Если явится, дух мертвеца, делать ли духу реверанс?»
Когда девушки, окончив институт, вступают в жизнь, начальница, по утверждению Чарской, заповедует им:
«Старайтесь угодить вашим, будущим хозяевам (!!!)».
И даже эта холопья привычка лобзать руки, падать на колени прививается им в институте: «если maman не простит Лотоса,— поучает одна институтка другую,— ты, Креолочка, на колени бух!»
И даже воспитательница шепчет малюткам: «На колени все! просите княгиню простить вас»
И когда, как по команде, сорок девочек опустились на колени, Чарская в умилении пишет: «Это была трогательная картина».
Это была гнусная картина, подумает всякий, кто не был институтской парфеткой. Точно так же, по сообщению автора, дети в институте приучаются симулировать истерику и обморок: «Медамочки, предупреждаю вас, не удивляйтесь: если вытяну из последних билетов, то упаду в обморок», «Если не по-моему, я в истерику и в лазарет». Свежему человеку жутко слышать из уст ребенка такую рассчитанно-обдуманную ложь, но в институте это — система, очень милая нашей писательнице.
Теперь, когда русская казенная школа потерпела полное банкротство даже в глазах Передонова, только Чарская может с умилением рассказывать, как в каких-то отвратительных клетках взращивают ненужных для жизни, запуганных, суеверных, как дуры, жадных, сладострастно-мечтательных, сюсюкающих, лживых истеричек. По восторженным книгам Чарской мы знаем, что институтки при звуках грома зарываются головою в подушку и по-бабьи скороговоркой лепечут «свят-свят-свят», что, словно Акульки за печкой, они любят разгадывать сны: лавровый венок,— значит, нуль, хорошо отвечать стихи во сне,— значит, плохо отвечать на уроке; что при неудаче они говорят: «Не слава богу».
И когда хотят на экзамене обмануть своих экзаменаторов, обращаются за помощью к иконам, к святителям: «Тс... тс... я слышу... святая Агния предсказывает мне билет»,— говорит одна институтка, а другая за одну щеку сует себе образок, за другую распятие, под язык—крошку церковной просфоры.
«Непременно выдержу экзамен».
А третья засунула себе «за платье» икону святого Николая, и святой Николай помог ей вытянуть первый билет. Ее подруги повторяют: чудо! чудо!:—и Чарская вместе с ними; даже глава у нее названа «Чудо».
Мудрено ли, что в книгах Чарской мы то и дело читаем:
«Сон Краснушки сбылся».
«Предсказание бродячей гадалки исполнилось!»
Мудрено ли, что она сообщает, как одна татарка молилась своему татарскому богу, но татарский бог не помог, а чуть помолилась русскому, русский моментально откликнулся.
Тем же восторженным тоном рассказывает Лидия Чарcкая, что в это опереточное заведение присылают кавалеров по наряду (подлинное ее выражение!) — специально для танцев, и мудрено ли, что у парфеток холодеют руки при одном только слове: мужчина; что даже про архиерея они восклицают: «Ах, душка красавец какой!» — что даже царь у них «дуся»* и что идеальным мужчиной представляется им гвардеец «лучшего гвардейского полка», с усами и шпорами, и всю свою юную жажду слез, порываний и жертв они утоляют эротикой, тем пресловутым институтским обожанием, которым так восхищается Чарская. Кого обожать — безразлично. Можно даже повара Кузьму. Бросают между собою жребий, кому кого обожать, и даже составляют расписание: в понедельник обожает одна, во вторник другая. Одна другую упрашивает: душка, позволь мне тебя обожать,— и, получив позволение, берет кусок мела и, в знак любви, съедает его. Или же у себя на руке царапает булавкой вензель возлюбленной, натирает чернилами. И поцелуи, поцелуи! Дешевые, слюнявые. Сосчитайте-ка, сколько поцелуев хотя бы в «Люде Влассовской».
«— Дай мне поцеловать тебя, душка, за то, что ты всегда видишь такие поэтические сны!
— Ах, какая я глупая, Люда! Ну поцелуй же меня.
— За то, что ты глупая?
— Хотя бы и за это».
Вся эта система как будто нарочно к тому и направлена, чтобы из талантливых, впечатлительных девочек выходили пустые жеманницы с куриным мировоззрением и опустошенной душой. Не будем же слишком строги к обожаемой Лидии Алексеевне!
1912

*Об институте см. у Чарской: «Люда Влассовская», с. 6, 7, 46, 84, 202, 251; «Белые пелеринки», с. 115; «Большой Джон», с. 16, гл. X, XI, XII и XIV; «Записки институтки», с. 142, 246 и т. д4

@темы: текст, статьи, Чуковский, Чарская

Комментарии
2010-10-15 в 13:58 

the only one in the world
Lots of love, Lily
Чуковский - трололо! :)))

2010-10-15 в 14:01 

telwen
Lily-Potter
;) Будем сдержаннее.

2010-10-15 в 18:28 

Кстати, если кнопку в автомате "истерика" заменить на "ранение", а обморок на "плен", получится схема приключенческого романа. Об этом почему-то Корней Иванович ( Хотя какой он Корней и какой Иванович) не говорит.
И о построении романов Жюля Верна тоже. И о контекстах некоторых эпизодов, "Щелчка", например. Я одному неглупому человеку рассказала весь тот эпизод. Он назвал это некорректным цитированием, при том, что Чарскую и подобных ей пару раз почитал и не полюбил.

2010-10-15 в 19:25 

telwen
Ника Люпин
Там большинство цитат в контексте звучат существенно лучше.;)
И уж конечно письма Лялечек и Леличек....Искать репрезентативную подборку у журнале , где Чарская - главная звезда, это мощно.

И местами ( например насчет бесконечных повторов) ну ведь фактически прав...Но в целом многовато преувеличений и домыслов.

А насчет истерики - вот чем больше я читаю Чарскую - тем больше думаю что конечно в чем он совершенно не прав - это в механичности
Чарская очевидно была очень эмоциональным человеком.Для нее суть драмы - это чувства и переживания.Нормальный женский подход к вопросу.;)

2010-10-15 в 19:29 

миссис Джен Рид, урожденная Эйр
Тем паче, книга про Лиду воронскую почти автобиографична.
А перед тем, как критиковать чужое невладение языком, пусть вспомнит, что шестеро говорят о мужчинах, детеныщах и парных предметах. И шестеро девочек - нечто невозможное.

2010-10-17 в 17:03 

Не слушай никаких советов - в том числе и этого.
Спасибо вам большое!
Да уж, читать нарезанную статью - всё равно что пропущенную лекцию из конспекта однокурсника переписывать - такое же неблагодарное дело. Вот, насколько помню, мысль о том, что "Всякая эмоция от частых повторений вырождается в противоположное чувство", как и весь доказывающий её эпизод, в хрестоматийном варианте отсутствовала. Между тем мне этот пассаж кажется очень важным.

2010-10-17 в 23:00 

telwen
alina-violina
Ну всегда лучше кончено полный вариант, это ясно.

2010-10-17 в 23:04 

А я эту статью прочитала еще лет в семь. В двухтомнике Чуковского, ибо рассуждала, что все, что он пишет. предназначено для детей.
Хорошо, что я не дошла до "Критических рассказов".

2010-10-18 в 09:46 

telwen
Ника Люпин
А я эту статью прочитала еще лет в семь. В двухтомнике Чуковского, ибо рассуждала, что все, что он пишет. предназначено для детей.
Это мощно!
хорошо что у меня такого двухтомника не было.;)

2010-10-18 в 12:06 

миссис Джен Рид, урожденная Эйр
telwen Плохо. Ведьь там был и Живой как жизнь, чудесная книга о русском языке. Он и Слово о словах и подарили мне любовь к языку и литературе.

2010-10-18 в 12:11 

telwen
Ника Люпин
Ну у меня была Нора Галь, нежно мною любимая. А его - ну вот не сложилось.
И потом я, конечно я имела ввиду именно в контексте неподходящего по возрасту чтения.

2010-10-18 в 12:15 

миссис Джен Рид, урожденная Эйр
telwen Тем более, Чарской у меня тогда не было. Я лет в двенадцать в сборнике "Девочка лида" "Сфинкса" прочла и подумала что-то вроде: А у нее один рассказ хороший точно есть.
теперь вот начала читать запоем. Причем не копируя, с экрана библиотеки.

2010-10-18 в 12:26 

telwen
Ника Люпин
А у меня была, почти все, переизданное в 90-х.
И статья Пантелеева, где он признавался в любви к книгам Чарской, а я выписывала незнакомые названия: "Сестра Марина", "За что?" и очень переживала что никогда-никогда их не прочитаю. ;)

2010-10-18 в 12:31 

telwen Я скорее переживаю, что просто не успею все прочесть из того, что доступно...

2010-10-18 в 12:36 

telwen
Ника Люпин
Ну оно же никуда не денется...
И потом слишком много подряд - тоже плохо.

2010-10-18 в 12:48 

миссис Джен Рид, урожденная Эйр
Поэтому я и читаю понемножку.

2010-10-18 в 15:13 

Вот насчет этого:
Пробегаю воспаленными глазами по этим огнедышащим книгам и натыкаюсь на такую страницу: маленькая девочка, калека, упала перед подругой на колени, целует ей руки, ноги и шепчет, истерически дрожа:
«Я злодейка пред тобою, а ты... ты — святая. Я поклоняюсь тебе!»
Это из повести Чарской «Записки маленькой гимназистки». Девочка целует чьи-то ноги! О, как, должно быть, болело, кричало, разрывалось ее маленькое сердце, прежде чем в покаянной истерике она упала пред подругой на землю.
Ты понимаешь ли, милая Лялечка, что такое, когда крохотный ребенок вдруг до бешенства возненавидит себя и захочет себя оплевать, и, в жажде самоунижения, всосется в твои ноги губами:
«Бей меня, топчи, унижай: я — злодейка, а ты — святая!»

К.И. кагбе утверждает, что такого не может быть, потому что не может быть никогда? Но я навскидку могу припомнить подобные эпизоды у Достоевского и Толстого. Что же их никто не объявляет бездарно пишущими и т.п.?
Поцелуи, мятные лепешки, мечты о мужчинах, невежество, легенды и опять поцелуи — таков в ее изображении институт.
Госпидя, ужос-то какой :-D

2010-10-18 в 16:51 

Сын Филифьонки Видимо, ему это кажется диким у детей.

2010-10-19 в 09:20 

«Если ты рожден без крыльев, то не мешай им вырасти».
Я думаю, что только когда пройдет немало лет - можно оценить объективно литературу, и тем более массовую. А К.Ч. столкнулся с творчеством Чарской вдруг, внезапно и она была его современницей, а ему и вообще было лет не так уж много - тридцать вроде бы. Я не читала его статью про Вербицкую (ее нет в двухтомнике), но мне кажется, она - статья, подобного вида, что и про Чарскую. А еще есть у Корнея Ивановича статья про Пинкертона. А сама Чарская Пинкертона тоже не жаловала - у нее и Надя Таирова в "Волшебной сказке" читает детективы (Пинкертона там не помню, но Холмс точно был), и Нетти Вадберская в "Тяжелым путем" тоже читает подобные книжки - и это подчеркивается, как плохое чтение.

А сейчас Чарская стала классикой. Это не мое личное утверждение, кстати.

2010-10-19 в 12:15 

миссис Джен Рид, урожденная Эйр
change-ange Кстати, Холмс там был "ненастоящий". Только имя от героя Дойла.

2010-10-19 в 12:35 

«Если ты рожден без крыльев, то не мешай им вырасти».
То есть подражание Конан-Дойлю? Чтобы не переводить оригинал?

2010-10-19 в 12:40 

миссис Джен Рид, урожденная Эйр
change-ange Даже не подражание. Скорее, коммерческое использование брэнда.
Это был не интеллектуал, а просто ловкий сыщик, не особо отличимый от того же Пинкертона. У Розанова в "Опавших листьях" интересно о нем написано. Но достать этого Холмса в наши дни никак нельзя.

2010-10-19 в 13:40 

telwen
Ника Люпин
Я тут как-то Пинкертоном просветилась ( его кто-то перевыпустил в 90-е).
Ну вообще не вдохновилась.Ерунда реально какая-то.

2010-10-24 в 16:13 

Вся желчь и не понимание Корнеем Ивановичем книг Чарской от того, что сам он писал ДЕДские произведения, а Лидия Алексеевна -деТские.
Завидно ведь было. (уж его то маниакальные произведения "безупречны" :rotate:)

URL
2010-11-07 в 11:05 

ИМХО, наверное Чуковского так не читали как Чарскую, вот он и написал эту критику. Действительно, как не ненавидеть Чарскую? Она же траву не курила. Вот и не было у нее звонящих по телефону слонов и зайчиков на трамвайчиках.
Вот Чуковский и невзлюбил Чарскую. стопудово

URL
2011-01-05 в 10:58 

Не слушай никаких советов - в том числе и этого.
"...что при неудаче они говорят: «Не слава богу».
Забавно: я слышала это выражиньице много раз и только сейчас осознала его нелепость и даже некоторую кощунственность. :) Интересно, что Чуковский отмечает его как особенность именно институтского жаргона. Или институтки позаимствовали это у тех же "Акулек за печкой"?
"И когда хотят на экзамене обмануть своих экзаменаторов, обращаются за помощью к иконам, к святителям".
На эту же тему иронизирует Надежда Тэффи в рассказе "Экзамен":
fictionbook.ru/author/tyeffi_nadejda/yekzamen/
Хотя, судя по всему, речь там идёт всё-таки о гимназии: значит, проблема эта не специфически институтская. Да и Чуковский смеялся больше не над самой средой, а над умилённым, некритичным, как он считал, отношением к ней Чарской.

2011-01-05 в 11:10 

Не слушай никаких советов - в том числе и этого.
А вот ещё одна зарисовочка той же Тэффи с заглавием уже во множественном числе: "Экзамены":
lib.rin.ru/doc/i/47748p.html
Она более общего характера, но про институток и их историческое развитие там тоже есть интересные замечания.

2011-04-18 в 08:48 

rakugan
Everything inside you is dark and twisted. (c) Ava Max
Спасибо за то, что выложили! прекрасная статья.

2011-04-19 в 08:48 

telwen
rakugan
Я рада что пригодилось.

2011-05-05 в 15:17 

Сын Филифьонки [DELETED user]
Видимо, ему это кажется диким у детей
как раз про детей я и имела в виду у Толстого и Достоевского (в «Детстве-Отрочестве» и «Неточке Незвановой»)

2011-05-05 в 15:30 

миссис Джен Рид, урожденная Эйр
Сын Филифьонки "Неточку Незванову", к стыду своему, не читала. А вот "Униженных и оскорбленных" - да. И помню Нелли прекрасно. Тоже, занете ли, не совсем обычный характер.

2011-05-10 в 18:57 

dashka-solnishka
Иди по жизни с улыбкой
Немного глупый вопрос, но все же. У кого-нибудь есть книга с этой статьей? А то для списка литературы в курсовой безумно нужны страницы этой статьи... У меня у самой где-то была книжка, но как назло я не могу её найти. Помогите, пожалуйста!

2011-05-10 в 19:00 

Comma
На площадке танцевальной музыка с утра...
dashka-solnishka, если до 12-го не найдете, пишите в умыл. У меня есть, но я не дома сейчас.

2011-05-10 в 20:08 

telwen
dashka-solnishka
Нормальный вопрос.
Недавно приобрела книгу на развале, сейчас скажу все данные.
Чуковский К.К. Собрание сочинений: в 15 т..Т. 7:Литературная критика.1908-1915/ Предис. и коммент. Е.Ивановой.-- М.:ТЕРРА--Книжный клуб,2003.-- 736с.
"Лидия Чарская" (1912г.) с.303-312
А что за курсовая?

2011-05-24 в 12:41 

dashka-solnishka
Иди по жизни с улыбкой
telwen
спасибо большое. Курсовая по литературе, "Особенности поэтики Лидии Чарской"

2011-05-29 в 09:47 

telwen
dashka-solnishka
Очень любопытно было бы прочесть...:shuffle:

2011-05-29 в 18:12 

dashka-solnishka
Иди по жизни с улыбкой
telwen
могу отправить Вам на электронную почту, если дадите свой адрес

2011-05-30 в 08:25 

telwen
dashka-solnishka
Буду очень благодарна:
natalia.kiseleva@gmail.com

2011-06-21 в 14:53 

У меня дома 54 тома Чарской и я в восторге! Несогластна с критикой сайта. Мне ещё не разу обмороки в книгах Чарской не надоели)))

URL
2011-06-21 в 15:00 

telwen
Гость
Чуковский классик. Но я тоже с ним не согласна.

А про 54-томное издание можете почитайте тут:
www.diary.ru/~charskaya/?tag=177204

2011-07-25 в 11:28 

Я согласна и не согласна. С точки зрения взрослого человека - пожалуй, да, пошловато, вычурно, местами экспрессия переходит в истерику. Но с точки зрения ребенка - хорошо. Дети безыскусны, их вкус менее изощрен, дети не признают полутонов (злодеи - хорошие, но злодеи тоже могут стать хорошими, если искренне раскаятся) и любят, чтобы "все хорошо закончилось", но иногда и поплакать над кончиной положительных героев. Но, если бы К.Чуковский вчитался в "институтские" книги, то увидел бы, что сама Чарская в лице своих героев осуждает чрезмерную сентиментальность и "поцелуйность" воспитанниц закрытых учебных заведений ("Приютки", "Вторая Нина", "За что?") Если отвлечься от вычитки стилистических и прочих погрешностей, то можно увидеть, что книги Чарской призывают к добру, честности, настоящей дружбе, гордости и чувству собственного достоинства, уважению к труду простых людей. Разве это плохо?

Сказки, кстати, у Чарской мне очень понравились. Образные, яркие, часто грустные, но поучительные. Из повестей понравились "Волшебная сказка", "Приютки", "Вакханка" (но это уже совсем не для детей :)!).

URL
2012-10-29 в 16:35 

Только что прочитал "Записки маленькой гимназистки" Лидии Чарской. Ну не представляю я, чтобы дети младшего возраста ТАК разговаривали друг с другом. Даже в конце 19-го века. Всё как-то слишком театрально. Что-то расхотелось читать другие её книжки. Сейчас начал читать "Дорога уходит в даль" Александры Бруштейн. Тоже конец 19-го века и дети того же возраста - совсем другое дело! Читать - одно удовольствие!

URL
2012-11-11 в 23:08 

just Skywarp
Ради разных цветов что нам ссориться в дым -ведь оттенки души, чем цветнее, тем краше. (Иллет. "Вино по кругу")
Ну не представляю я, чтобы дети младшего возраста ТАК разговаривали друг с другом. Даже в конце 19-го века. Всё как-то слишком театрально. Что-то расхотелось читать другие её книжки. Сейчас начал читать "Дорога уходит в даль" Александры Бруштейн. Тоже конец 19-го века и дети того же возраста - совсем другое дело! Читать - одно удовольствие! -просто разные солсовия и разное воспитание. Институтки Чарской -часто очень богатые дворянки или просто богатые, бедные встречаются редко. Их университет для большинства -пропуск в Большой Двор или просто в высший свет (кроме, разве что бедных). А школьницы Бруштейн -ученицы реальной женской гимназии на периферии РИ (Российской империи), там жизнь попроще и от пафоса там отвыкают быстро, если конечно не разбалованы и засюсюканы своими родителями как Любочка Зибельберг или княжны Ляля и Зина. Та же Лида Карцева вполне обеспечена, но должна заботиться о больной маме, плюс у нее семья интеллектуалов, потому она рано повзрослела умом. Катя Кандаурова тоже неедная, но семья у нее неблагополучная, Варю Забелину воспитывает бабушка и они с ней на равных. Саша Яновская и Маша Фейгель -еврейки, причем у последней бедный отец.

2012-11-12 в 23:39 

telwen
Нэд Вильерс,
Вообще, Саша Янковская училась в институте, пусть и приходящей ученицей.

Гость,
Я думаю, что разница повестей не столько в объективных фактах описываемых событий, сколько в разнице жанров (у Чарской романтизм, у Бруштейн соцреализм) и очень разном времени написания.

2012-12-11 в 16:32 

Все детство читала Чарскую, обожала (и обожаю) некоторые ее повести, особенно "Горянку". Мне очень по душе пришлась, помнится, я тоже, как главная героиня, дичком росла :) Сейчас уже взросла, и недавно решила вспомнить детство, прочитала сначала биографию Чарской, где нашла упоминание о некой запрещенной долгое время "Вакханке". Прочла. Подпортила этой повестью я свое мнение о писательнице, конечно... Ни в каком плане она мне не понравилась: ни языком, ни сюжетом, ни смыслом, все какое-то нереальное, поступки у героев нелогичные, все в сумбуре...
Но, несмотря на это, "Горянку", "Княжну Джаваху", "Смелую жизнь" по прежнему обожаю :) И Чуковский, конечно, слишком строг. Ну, положим, язык у нее, конечно, не как у Достоевского или Толстого, но никто и не ставит задачи кипятить бедным деткам мозги! Это настоящие, добрые, светлые детские книги! Судить о них с такой строгостью - это все равно что говорить о чрезмерной простоте русских народных сказок. Кто сказал, что дети должны быть строгими, серьезными?
И, кстати - девичье обожание, так осуждаемое Чуковским, вполне свойственно для Малышей и подростков! Просто сейчас мы стали совсем другие...
Так что винить Лидию Чарскую не за что совершенно! Спасибо ей за мое доброе детство.

URL
2012-12-11 в 16:36 

telwen
Гость,
А мне наоборот ее взрослые повести и рассказы нравятся, как еще она грань ее творчества, пусть и несколько неожиданная.
Нужно понимать что писалась "Вакханка" в другом жанре и для другой аудитории.

2013-04-11 в 13:00 

Чуковский прав... Бесконечные обмороки, истерики, вопли... Это раздражает

URL
2013-11-03 в 00:14 

Нэд Вильерс
Школьницы в повести Александры Бруштейн учились не в реальной женской гимназии (по-моему, женские гимназии были только классическими), а в Мариинском высшем женском училище (фактически - в институте) в Вильнюсе.

URL
2014-03-15 в 09:00 

Лет в 12 - 14 зачитывалась Чарской. Став совершеннолетней, очень этого застыдилась, и стесняюсь этого факта из своей биографии до сих пор. Кроме того, пришлось много над собой работать, чтобы устранить из своего характера слезливостть и сентиментальность, что появились у меня после прочтения повестей Чарской.
И, надо сказать, помогло прочтение в своё время этой статьи Чуковского.

URL
2017-07-03 в 10:47 

Да уж, а если бы Чарская писала, как Чуковский? Это ж сколько бы человек крокодил бы сожрал?

- Николай Василич, можно? - дверь канцелярии распахнулась и на пороге показалась женщина с кипой бумаг в руках.
- Лида, ты? - Николай Василич был немало удивлён нежданной посетительнице. - Али поблагодарить за критику решила меня? - в уголках его рта затаилась усмешка.
- Ну... Видите ли, я подумала, что наверное, надо писать, как вы, а то и впрямь тривиально всё выходит.
- Проще простого! - Николай Васильевич отложил в сторону перо и полез в ящик стола. - Вот тебе, Лида, план, вот мой сборник. Надо только немного дунуть...

Спустя неделю:

- Что делать с отрицательными персонажами?
- Мочить козлов! - взревела Лида, выкатив глаза.
- Молодец! - похвалил Николай Васильевич. - А кто карающий меч?
- Крокодил! - вновь рыкнула писательница.
- Вот так, можешь же!

URL
     

"Сообщество, посвященное творчеству Л.Чарской"

главная