Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
15:49 

Андре Мальро. Une vie.

Как весело кататься на санках, которые мчатся впереди тебя! (с)
Я бежал в 1940 году вместе с будущим капелланом партизанских частей в Веркоре.(...) Выпускник Лионской духовной семинарии, он ни разу не был в Париже. Мы вели с ним нескончаемые беседы, гуляя по ночной деревне.
- Когда вы впервые начали исповедовать?
- Лет пятнадцать назад...
- И что на основе исповеди вы узнали о людях?
- Понимаете, исповедь тебя ничему не учит, потому что, начав исповедовать, сразу становишься другим человеком, на тебя нисходит благодать. И все же... Люди более несчастны, чем мы думаем, вот что главное... и к тому же...
И в ночи, усеянной звездами, он воздел к небесам свои руки лесоруба.
- И к тому же вся суть в том, что _взрослых не существует_...
Он погиб на плато Глиер.

(Андре Мальро. «Антимемуары»)

Итак, мне опять пришла мысль в очередной раз использовать свой кусок сетевого пространства по прямому назначению - для контрабанды интеллектуальной собственности. Но, честно говоря, в тот момент мне было невдомек, во что это выльется. Например, что появится этот увесистый пост - вместо двух-трех ссылок и пяти-шести цитат, чтобы кратенько указать, кто такой Андре Мальро, с чем его лучше есть и почему меня потянуло заниматься биографией Лоуренса в его исполнении. А то мне о нем было вообще ничего неизвестно, до того, как в каком-то интернетовском тесте на эрудицию он мне попался в качестве, так сказать, почитателя и последователя Лоуренса.
Однако, прочитав три разные статьи в Википедии, из которых русская - самая беглая, плюс довольно бегло - два его романа, плюс совсем уж бегло и в библиотеке - сборник отрывков из его книг, изданных у нас под заглавием "Зеркало лимба", плюс предисловие к этому "Зеркалу лимба", плюс статьи по мотивам не так давно вышедшей "разоблачительной биографии", их только мне не хватало - в общем, мне показалось разумным хоть как-то все это объединить. Так что вот. Это не реферат :) (наличествуют цитаты без указания источника и переводы без указания переводчиков), это компиляция по верхам - и к тому же, надо ведь было хоть какое-то слово предоставить и автору...

ажпрямжутькакмногобукаф; мало букаф будет непонятно; продолжение в комментах

@темы: (Про)чтение

URL
Комментарии
2010-09-05 в 15:50 

FleetinG_
Как весело кататься на санках, которые мчатся впереди тебя! (с)
В 1940 году Франция вступает во вторую мировую войну, Мальро поступает в танковую дивизию под Провэном, в июне попадает в плен, а в сентябре, при содействии своего брата, совершает побег. После этого Мальро скрывается, преимущественно в виллах на Лазурном берегу, вместе с Жозетт Клоти, до 1944 года (в это время, между прочим, он и пишет книгу о Лоуренсе). Между тем оба его сводных брата, Клод и Ролан, активно участвуют в Сопротивлении и в марте 1944 года арестованы (оба погибнут). После этого Мальро, предположительно, подается в партизаны, и за короткое время успевает, командуя отрядом макизаров из нескольких человек, создать впечатление у деятелей Сопротивления, что он там давно уже свой. Он выступает под именем «полковника Берже» - самое интересное даже не то, что воинского звания ему, разумеется, никто не присваивал, но то, что само имя было взято у героя его же нового романа «Орешники Альтенбурга», а звание уж так, заодно...
Обстрел прекратился. Сзади нас, а потом впереди разорвалось еще несколько снарядов, и, когда истаял их гранатовый блеск, снова установилась тишина ожидания, вся наполненная прохождением наших танков. Мы снова двинулись в путь, наращивая скорость, чтобы догнать наш отряд. Грохот гусениц возобновился, и мы с Праде снова оглохли, снова оказавшись приклеенными к броне и к рычагам управления, и воспаленными глазами ловили каждую тень, стараясь не пропустить фонтана земли и камней, когда он взмоет пред нами багровым взрывом, звука которого мы не услышим. В прогалах между огромными тучами ветер гнал к немецким позициям звездные лужи. Нет ничего более медленного, чем продвижение к полю боя. Слева от нас двигались в майском тумане два других танка нашего отряда, дальше – другие отряды, еще дальше и сзади растянулись в лунном свете все наши роты. Леонар и Бонно, слепо уткнувшиеся в броню, тоже знали об этом, как и прильнувший к своему перископу Праде и как я у своих смотровых щелей; всем телом я ощущал – так же явственно, как шлепанье гусениц по жирной почве, - параллельный прорыв наших танков сквозь ночь. Слева от меня носы наших танков смутно вздымались и снова ныряли на менее темном фоне хлебов. За ними двигались легкие танки и густые массы французской пехоты.. Крестьяне, которые в первые дни сентября на моих глазах молча тянулись по дорогам Франции к своим казармам, стекались теперь к фламандской равнине, по которой угрюмо катилась наша рота... О!.. да пребудет победа с теми, кто вершит войну, войны не любя! («Антимемуары»)
Вскоре Мальро опять приходится побывать в плену, а его биографам – лишний раз заподозрить его в мифомании. Хотя, насколько я понимаю, сказать, что он только и старается приписать себе всяческие подвиги, будет упрощением. Как в «Надежде» он не описывает никаких особых подвигов лично со своей стороны, так и в «Антимемуарах» он рассказывает о пребывании в плену достаточно спокойно, никакого выдающегося героизма он при этом не проявляет и никаких особых мучений ему там не причиняют, к его услугам чистая постель и красное вино, а также возможность вести с немецкими офицерами беседы в довольно спокойном тоне:
- ...Вы можете приказать меня расстрелять, но взвесьте сначала последствия. Могу вам также сказать, что мой заместитель командовал Иностранным легионом в Марокко, а я... в другом месте, и кустарной партизанщиной мы не занимаемся. У нас нет уязвимых мест. Операции свои мы проводим лишь на открытых дорогах, просматриваемых с четырех сторон дозорными. Немецкие войска ни разу не захватили в плен ни одного из моих солдат. Я оказался здесь потому, что вам удалось совершить блестящий маневр, а я как дурак бросился под огонь ваших пулеметов. Но, захватив меня, вы тем самым привели в действие систему боевой тревоги: на протяжении ста километров к северу все командные пункты эвакуированы. Если вы хотите узнать, какую территорию контролируют наши силы или, скажем, в каких условиях содержатся ваши пленные, вам лучше обратиться к помощи петеновской милиции. Вы можете подвергнуть пыткам моих солдат – если только вам удастся взять их в плен, - и вы ничего не добьетесь, потому что они ничего не знают: вся наша организация построена исходя из того, что ни одно человеческое существо не может знать, как оно поведет себя под пыткой. (...)
- Какой смысл в ваших действиях? Вы прекрасно знаете, что за каждого убитого солдата мы расстреливаем трех заложников.
- Каждый расстрелянный посылает трех бойцов в маки. Но, на мой взгляд, дело не в том.(...) Вы считаете, что мы сражаемся, чтобы победить.
Он поднял голову. Очки скрывали его глаза, но он наверняка был удивлен.
- Добровольных бойцов Французских Свободных Сил, добровольных бойцов Сопротивления всего лишь горстка по сравнению с вермахтом. Именно поэтому они и существуют. Франция пережила в сороковом году разгром, один из самых страшных за свою историю. И вот те, кто сражается против вас, свидетельствуют, что Франция жива. Неважно, победители они или побежденные, расстреливают их или пытают.
Пытать Мальро, по его словам, не пытали, упирая на то, что вермахт – это ему не гестапо, а вот расстреливать – расстреливали, но так бездарно имитировали процесс, что поверить в реальность угрозы он так и не успел. А там в Тулузу, где он содержался, пришли французские отряды и отбили тюрьму вместе с городом. Вскоре после этого Мальро попадает в Париж, а потом, в сентябре 1944 года, оказывается во главе танковой бригады «Эльзас-Лотарингия», вместе с которой и воюет до марта 1945 года. Даже автор его последней «разоблачительной» биографии, Оливье Тодд, признает, что вел он себя в боевых условиях достойно, и если бы обстоятельства сложились, по своим качествам мог бы и занять какой-нибудь пост в командовании Сопротивлением, вот только не сложились и не занял. Поэтому биограф недоумевает, зачем было Мальро придумывать о себе всяческие вещи (например, он лично писал свое военное досье), в большинстве своем опровержимые, если правда выглядела бы скромнее, зато была бы неопровержимой, и потомкам не пришлось бы открывать, что никакого «Сопротивления Мальро» не существовало. К понятию правдивости писатель вообще относился легко: на вопрос «Что такое правда?» он беспечно отвечал: «Да конечно же, это то, что поддается проверке». (À ma question : "Qu’est-ce que la vérité ? ", il avait un jour répandu avec un évident désintérêt : " Bah, c’est sans doute le vérifiable.") С другой стороны, если уж сложилась легенда, что Мальро чуть ли не лично организовал все французское Сопротивление, то он никак не может отвечать за нее один – стало быть, правительству де Голля полезна была фигура с подобной репутацией, а если она есть, то репутацию можно и подогнать по этой фигуре...

URL
2010-09-05 в 15:51 

FleetinG_
Как весело кататься на санках, которые мчатся впереди тебя! (с)
А в стане голлистов писатель пребывает уже давно, хотя при этом не скрывает и не отрицает своего левого прошлого. После войны, в первом правительстве де Голля, Мальро становится министром информации, а затем – пропагандистом в его партии. В 50-е годы он женится на вдове своего сводного брата, пианистке Мари-Мадлен Лиу (Жозетт Клоти погибла в железнодорожной катастрофе в конце 1944 года), и вместе с ней предпринимает еще несколько путешествий по Востоку. Как только де Голль снова оказывается у власти, писатель получает портфель министра культуры в Пятой республике. Это назначение могло быть сюрпризом для современников, но, что касается самого Мальро, было давно уже закономерностью...
Однажды ко мне пришел человек, многие годы проведший в тюрьме за то, что укрывал анархистов. Образованный интеллигент, он заговорил о книгах. «Так вот, - сказал он, - в тюрьме читаются только три романа: «Идиот», «Дон Кихот» и «Робинзон Крузо». После его ухода я записал эту поразившую меня фразу и задумался над ее смыслом. И я вспомнил, что из трех упомянутых им писателей двое, Достоевский и Сервантес, отправились на каторгу, а третий, Даниэль Дефо, - к позорному столбу. Каждый из них написал книгу об абсурдной жизни, об одиноком человеке, открывающем для себя пошлых и бессмысленных людей, не желающих знать, что где-то существуют каторги и позорные столбы. И все трое написали о борьбе с одиночеством, об отвоевании мира теми, кто вышел из ада. Страшная сила смирения, - говорил Достоевский. Но также и страшная сила мечты, и страшная сила труда... Им предстояло овладеть миром одиночества, писателям – претворить в победу, читателям – в иллюзию победы поражение, нанесенное жизнью. Трагедия с беспредельной жестокостью поставила их перед проблемой, которую бессознательно вынужден решать каждый из нас. Искусство существует благодаря тому, что помогает людям избежать их удела, но не уклоняясь от него, а овладевая им. Искусство – средство овладения судьбой. И культурное наследие – не сумма произведений, требующих поклонения, а сила, помогающая выжить. Культурное наследие – это хор голосов, отвечающих на наши вопросы. И люди, томящиеся в тюрьмах или живущие на свободе, так же как и цивилизации, пересоздают завоеванное ими прошлое.
Таким образом, оружием в противоборстве с судьбой теперь для Мальро становится искусство и культура. На своем посту, с 1959 по 1969 год, он, как обычно, ездит по всему миру в роли своего рода культурного эмиссара, собрав попутно обширную коллекцию орденов (см. Википедию) – Афины, Аргентина, Чили, Перу, Уругвай, Мексика, Китай, Сенегал...
В то время как угасал великий миф Интернационала и каждый человек вновь должен был связывать свою судьбу с родиной, происходило вторжение в нашу цивилизацию огромного количества произведений музыкального и изобразительного искусства, для которых были изобретены свои средства тиражирования.В каждую страну широкой волной потекли переводы: полковник Лоуренс присоединился к Бенжамену Констану. Появилась «Коллекция Пейо», появились «Классики Гарнье».Наконец, возникло кино. И в этот час, может быть, какая-нибудь женщина-индуска смотрит фильм «Анна Каренина» и плачет над тем, как шведская актриса в постановке американского режиссёра воплотила представления русского писателя Толстого о любви… Если нам не слишком удалось объединить мечты тех, кто жив, мы по крайней мере гораздо лучше сумели это сделать по отношению к тем, кто уже умер.
На родине Мальро организует «побелку стен» в пострадавшем от войны Париже, реставрацию Версаля и колоннады Лувра, роспись плафонов в оперных театрах, а также сеть «домов культуры» по всей стране, возит «Джоконду» на экспозицию в Вашингтон, учреждает Парижские бьеннале.
Я называю художниками тех, кто способен оценить самую суть какого-либо вида искусства; все прочие способны оценить только его эмоциональную сторону. Не существует людей, которые «не разбираются в музыке»: есть те, кто любит Моцарта, и те, кто любит военные марши. Нет людей, «не разбирающихся в живописи»: есть те, кто любит «Мечту» Детая или же нарисованных кошечек в корзинке, и те, кто любит подлинную живопись; нет людей, «не разбирающихся в поэзии»: есть те, кто интересуется Шекспиром, и те, кто предпочитает романсы. Разница между ними состоит в том, что для последних искусство представляет собой средство эмоционального переживания. Бывали эпохи, когда подобное эмоциональное переживание входило в сферу высокого искусства. (...) Независимо от того, является ли подобное эмоциональное произведение художественным или нет, оно существует; это не имеет отношения ни к теории, ни к принципам искусства. Итак, главнейшей проблемой для нас (если формулировать её в терминах политики) является следующее: противопоставить ложному воздействию любой тоталитарной культуры истинное творение демократической культуры. Нет нужды насильно приобщать к этому искусству равнодушные к нему массы – речь идёт о том, чтобы открыть доступ к подлинной культуре для тех, кто к этому стремится. Иначе говоря, право на культуру представляет собой просто-напросто желание приобщиться к ней.

URL
2010-09-05 в 15:51 

FleetinG_
Как весело кататься на санках, которые мчатся впереди тебя! (с)
В духе этих идей, покончив с романистикой, теперь Мальро занимается созданием «воображаемых музеев» - книг, где лекции по истории искусства, сопоставления и прослеживание всяческих эволюций сочетаются с репродукциями картин и статуй. «Воображаемый музей» стал первым томом (1947) его труда «Психология искусства», второй – «Художественное творчество» вышел в 1948, а третий – «Монета абсолюта» - в 1949 году.
Под словом «искусство» мы подразумеваем два весьма различных рода деятельности: ту, которую я назвал бы риторической – достояние эллинистического, ренессансного или современного художника, где произведение меньше своего творца, ценится благодаря тому, что художник привносит в свое воображение. И ту, свойственную средневековью, Египту и Вавилону, где художник – меньше того, что он изображает. Значение первой задается присутствием художника, второй – содержанием изображаемого предмета. Это содержание обычно определяется универсальной ценностью, приписываемой предмету: способен ли современный художник, вырезающий распятие, искренне поверить в то, что Христос принял смерть _ради себя_? Скорбь Ниобеи – это ее скорбь, и художник проникается ею без труда. Скорбь Девы Марии – скорбь всех людей. Когда появляется античный скульптор, исчезает средневековый.
В шестидесятые годы Мальро предпринимает огромный труд – редактирует проект «Искусство человечества», иллюстрированную историю искусств в тридцати томах, и возвращается к «Психологии искусства», перерабатывая ее с дополнениями в книгу «Голоса безмолвия» (1951), включающую также раздел «Метаморфозы Аполлона». Еще один «Воображаемый музей», на сей раз посвященный мировой живописи и скульптуре, появляется в 1952 году. А в 1957 году – еще один труд по психологии искусства, «Метаморфозы богов»...
Похоже, церковь упорно стремилась отделить человека от него самого. Церковь не могла бы ни игнорировать человека, ни слишком его унижать: человек ведь был связан с Богом. Но она пыталась сразу избавить человека и от страдания, и от права судить себя самого. Она учредила институт духовников и веками, подчиняя себе все порывы духа, все странности, все страхи христианских сердец, словно собор, строила тот образ мира, который до сих пор господствует над нами, вычерчивала ту христианскую схему, согласно коей мир способен навязать себе систему. Конфликт двух рас прежде всего учит нас тому, что существует различие между двумя способами, благодаря которым ими овладевает реальность. Каждая раса, а может быть, каждая великая культура вынуждают тех, кто им подвластен, творить некую особую реальность. Унаследованный нами мир меньше влияет на нас своими образами и идеями, нежели тайной иерархией, которая управляет разумом. Великое настоящее христианства – это настоящее земной реальности; и первая наша слабость проистекает из необходимости, вынуждающей нас, уже переставших быть христианами, познавать мир сквозь призму христианства. (...) Весь XIX век пронизал порыв, который по мощи и значимости можно сравнить лишь с религией. Прежде всего этот порыв выражается во всепоглощающем влечении, в некоей страсти человека, который начинает занимать внутри себя самого место, раньше отдаваемое им Богу; затем этот порыв выражается и в индивидуализме.
Между тем – новые удары судьбы: в 1961 году гибнут в автокатастрофе оба его сына, матерью которой была Жозетт Клоти. После событий 1968 года и участия в манифестации возле Триумфальной арки за утверждение порядка – уход от государственных дел, вместе с де Голлем, как и приходил. (Для де Голля Мальро станет одним из немногих соратников, с которыми тот не прекратит общения до конца своей жизни). В 1966 году он расстался с Мадлен и возобновил связь с поэтессой Луизой де Вильморен, с которой у него был короткий роман в тридцатых годах. А в 1967 году Мальро пишет «Антимемуары», первую из своих полубиографических книг, повествующую о его участии во второй мировой войне.
Гностики верили, что ангелы задают каждому умершему вопрос: «Откуда идешь ты?» В этой книге вы найдете то, что сохранилось у меня в памяти. Иногда я говорил об этом, чтобы на поиски отправились другие. Боги отдыхают от трагедии, не только обращаясь к комическому; связь между «Илиадой» и «Одиссеей», между «Макбетом» и «Сном в летнюю ночь» - это связь между трагическим и областью феерии в легенде. Сознание наше придумывает своих котов в сапогах и своих кучеров, на рассвете, превращающихся в мышей, потому что ни человека верующего, ни атеиста не может полностью удовлетворить видимая сторона вещей. Я называю эту книгу «Антимемуарами», потому что она отвечает на вопрос, которого не задают Мемуары, и не отвечает на вопросы, которые они задают, а также потому, что в ней, часто в тесной связи с трагическим, присутствует нечто еще, что-то незыблемое и зыбкое, словно метнувшаяся в темноте кошка, что-то экстравагантное и причудливое, чье имя – «фарфелю» - я, сам того не зная, оказывается, воскресил.

URL
2010-09-05 в 15:56 

Как весело кататься на санках, которые мчатся впереди тебя! (с)
Далее последуют «Дубы, которые рубят» (1971) – о сотрудничестве с Шарлем де Голлем, и «Голова из обсидиана» (1974) – о Пикассо (вместе с «Лазарем» эти два повествования объединены потом в книгу «Веревка и мыши», а вкупе с «Антимемуарами» и несколькими надгробными речами все это составит цикл «Зеркало лимба»). Рассказывая о своих встречах с главными фигурами послевоенных лет – де Голлем, Джавахарлалом Неру, Мао Цзэдуном, Пабло Пикассо - писатель, как обычно, больше полагается на воображение, чем на тот факт, встречался ли он в реальности со всеми своими собеседниками или же нет. (Говорят, с Ричардом Никсоном и Махатмой Ганди не встречался, тем более со Сталиным, что не мешало ему вскользь заметить в одном разговоре: «Сталин мне говорил...») Воображаемое всегда было для него более значимо, чем реальное, и скорее первое определяло второе, чем наоборот.
Не открою Америки, если напомню, что Виктор Гюго написал «Марион Делорм» до того, как встретил Жюльетту Друэ. Та же причина, которая побудила Виктора Гюго написать «Марион», она же, без сомнения, заставила его взглянуть на жизнь Жюльетты Друэ внимательнее и глубже, чем сделал бы это заурядный содержатель актрис. Но как же все-таки их объяснить, эти бесчисленные примеры творческого акта, основанного на предчувствии, предзнании? У «дневных сновидцев» вирус сновидения, по словам Т.Э.Лоуренса, порождает к тому же еще и поступки. А когда нет никакого поступка и есть лишь пророческие строки, которые Клодель воспринимал с таким ужасом и где Бодлер и Верлен предвещают свою гибель? «Отплывает душа моя к страшным крушеньям...»
Я думаю о Пеги, к чьей могиле в полях Марны я ездил с генералом де Голлем: «Блаженны те, кто пал в сраженье справедливом...» Думаю о Дидро, который, возвращаясь из России, писал, что «на донце котомки у него осталось не больше десяти лет», - и ведь так и случилось, с точностью до одного месяца. Думаю об отце Тейяре де Шардене, который в марте 1945 года на вопрос: «Когда вы хотели бы умереть?» - ответил: «В день Пасхи» - и умер в день Пасхи 1955 года. Думаю об Альбере Камю, который за десять лет до случайной своей смерти писал: «В то время как днем всегда кажется, что полет птиц лишен какой-либо цели, вечером птицы всегда словно вдруг обретают некую цель. Они летят к чему-то определенному. И так же, быть может, под вечер жизни...»
Существует ли он, вечер жизни?
Сент-Одиль с боем взяла бригада «Эльзас-Лотарингия», и вызволять увезенный немцами алтарь Грюневальда отправился в подземелья Верхнего Кенигсберга полковник Берже... Корабль, на котором я все это писал, назывался «Камбоджа»; зубная боль, мучившая персонажа «Годов презрения» в часы его побега, похожа на ту боль, которую мне причиняли тесные башмаки, когда семь лет спустя я тоже совершил побег. Я много писал о пытке, когда этой проблемой еще почти не занимались; потом я сам чудом избежал пытки. А Хемингуэй? Вычерчивая сложную кривую характеров своих героев, которая, через столько драм мужского бессилия и самоубийств, ведет от истории молодого человека, влюбленного в женщину старше его, к персонажу, влюбленному в женщину моложе его, чтобы завершиться трагедией шестидесятилетнего полковника, чья любовница – молодая девушка, он постоянно предвосхищал собственную судьбу. А Шамфор? А Мопассан? А Бальзак? Ницше написал последнюю строку «Веселой науки» («Здесь уже начинается трагедия») за несколько месяцев до того, как он встретил Лу Саломе – и Заратустру.

А тем временем реальность Мальро клонится к закату. Он живет в замке Вильморен вместе с племянницей Луизы, Софи де Вильморен, его последней спутницей (Луиза не дожила нескольких дней до 1970 года), он вместе с ней еще раз успевает побывать в Японии и в Индии, чуть побороться за независимость Бангладеш, в 1974 и 1976 годах выходят еще два тома «Метаморфозы богов», он еще выступает по радио и произносит речи (после него остался целый сборник надгробных речей), но политической фигурой уже не является. В последние годы жизни его одолевают бессонница и алкоголизм, но сгубило его все-таки курение: сначала астма, потом, в 1976 году, операция раковой опухоли, и 23 ноября 1976 года – смерть от эмболии легких.
Я мало и плохо приучен творить самого себя, если творить себя означает приноравливаться к порядкам в том постоялом дворе, торчащем среди бездорожья, который именуется жизнью. Иногда мне удавалось совершать поступки, но польза поступка – кроме случаев, когда он поднимается вровень с историей, - в том, что люди делают, а не в том, что они говорят. Я себе почти не интересен. (...) Зачем мне себя вспоминать? Затем, что, прожив часть своей жизни в той зыбкой сфере духа и вымысла, которая составляет удел художников, потом в сфере сражений и в сфере истории, двадцатилетним юнцом узнав Азию, чья агония осветила дополнительным светом значение Запада, я не раз сталкивался с мгновениями, порой неприметными, а порой ослепительно яркими, когда главная загадка жизни предстает перед каждым из нас такой, какой предстает она почти перед всеми женщинами при виде рожденного ими ребенка, почти перед всеми мужчинами на пороге смерти. Во всех формах того, что уносит нас в своем потоке, во всем том, что на моих глазах противилось унижению, и даже в тебе, о нежность, про которую мы спрашиваем себя, что тебе делать здесь, на земле, - жизнь, подобно богам исчезнувших религий, иногда являлась мне в обличье либретто какой-то неведомой оперы.
Дополнительные ссылки:
Википедия (смотреть английский вариант, а по возможности и французский)
О Мальро как экзистенциалисте
Джон Стеррок. Андре Мальро, жизнь и миф
Мальро: эпидемиология легенды. Статья Оливье Тодда на французском
Миф и антисудьба Андре Мальро.Статья на русском

URL
   

Захламленная комната

главная