20:28 

Life Story

Great Blondino


…Смотри, Антоша, вот ты всегда говоришь, что раньше плохо жили. Но ты посмотри, какая у меня мама на фотографии! Какие у нее платья были, украшения! И ведь не самая видная семья в селе была. Мама замуж за городского выходила, в богатую семью попала. Те родственники все деревенщину ждали, ругали отца-то. Мол, неужели в городе не нашел. К чему тебе, говорили, такая неотесанная? А мама… Наповал их всех сразила. Приехала королева королевой. На такси. В шляпке с вуалью, длинном дорогом платье, с десятью чемоданами вещей. На груди – медальон золотой, часики французские. Да… Таких платьев, как у нее, у отцовых сестер в жизни не было. Да еще в таком количестве. Позже, когда жить-то вместе стали, все по очереди ее платья на гуляние носили. Своих тогда уже почти ни у кого новых-то и не было. Да и не разгуляться уже было, много все тогда работали. Только по ночам и ходили на танцы, да на гуляние. И весь целый день работали. Мама в саду за деревьями ухаживала, яблоки собирала, заворачивала на продажу. Отец в торговле работал, заведовал складами, магазинами. Дома почти и не бывал. Тяжело было. Но жили неплохо, радостно.

Вот хуже стало, когда всех раскулачили, и в селе, и в городе, всех родственников. Отца в тюрьму посадили. Мама с нами, одной четыре года, другой два, на улице осталась. Дом городу перешел, усадьба в селе – колхозу. И пойти-то не к кому было, кто далече, а кто и на порог пустить боится. И поехала мама с нами в самый Ленинград, на завод устроилась работать. Все золото продала, чтобы жилье найти. И медальон-часики французский тоже, жалела очень. А вот отца часы золотые долго не продавала, берегла. Вспоминала его часто, ждала.

Отец из тюрьмы потом вернулся, стал с нами жить. Нашел работу заведующего складом, в Сестрорецке, далеко, опять перестал дома бывать. Мы как-то их с мамой вместе и не видели. А отец себе любовницу там нашел, в Сестрорецке, стал к ней приживаться. Фроськой ее звали, уборщицей на складе работала. У нее муж в тюрьме сидел, вот она папку нашего и окрутила. Первый раз он ее к нам привел, сказав, что это хорошая знакомая из Сестрорецка и она хочет снять у нас одну комнату. Потом еще, на чай позвал. А потом наша соседка их вместе у нас дома застала. То-то он нас всегда из квартиры выпроваживал…

Мама… Какая мама тогда была! Вон, крикнула ему, чтобы духу твоего здесь не было. Начала его вещи прямо из окна выкидывать, на мостовую. Он сам не свой был, все собрал, да в лес побежал. Хотя его сестра, моя тетя Стёня, с нами в одном подъезде жила. Не пошел к ней. Видно стыд погнал, в лес прямо, от людей подальше. Долго не возвращался. Потом мы его на улице встретили, побитого, усталого. Подошел тайком к нам, просил: доченьки, уговорите маму меня простить, прошу Вас, пожалуйста. А мы его толком и не знали никогда. Когда он в тюрьму попал – мы еще маленькие были совсем, а потом и не видели. И мама его не простила, на развод подала. Так он с вещами к Фроське и перебрался, жил с ней до самого конца.

А потом война началась. Мама, много пережившая на своем веку, сразу сказала, что нам нужно запасать продукты, голода не миновать. Мы засушили сухарей из дешевой плетеной булки, много, несколько мешков. А потом объявили нормы выдачи хлеба: детям – полкило в день, взрослым – восемьсот грамм. Мы обрадовались, ну разве ж это голод! Всю осень 1941 года мы хрумкали эти сухари, просто так. А потом нормы стали сокращаться, сокращаться, сокращаться…

Мы в Дибунах тогда жили, у маминой двоюродной сестры, недалеко от старой финской границы. Мама на работу в город на поезде ездила. А мы ее встречать ходили на вокзал, поздним вечером. И однажды, вместо поезда с мамой, на станцию пришел бронепоезд. Черный, не освещенный ни единым фонарем, тяжелый и страшный, он, мерно стуча колесами, лязгая и тяжело выпуская пар, остановился у платформы. Застучали солдатские сапоги, раздались какие-то команды, и я вдруг отчетливо поняла, что это война. Здесь. Сейчас. Против нас.

Поезда в Дибуны больше не ходили, только до Парголова. Маме на заводе дали комнату на шоссе Карла Маркса, у Финляндского вокзала. И мы втроем тащили наш скарб от Парголова до нового дома пешком, потом трамваями. Помню, я старинные часы несла. Ныла. «Мама, давай бросим, куда тебе эти часы, война же!» Мама просила: «Ну потерпи. Как же без часов в доме!» Я после того переезда и заболела. Многие тогда болели. Кушать нечего было, вот и болели, не так как сейчас. Жар был, непонятные боли, дышать нечем было. Мама думала, что я не выживу, попрощалась уже со мной мысленно. Ее можно понять. У всех тогда дети умирали. Она меня однажды подняла больную, одела, умыла и повела куда-то на улицу. Мы пришли в фотомастерскую. Я хотела спросить, зачем мы здесь, но тогда сил не нашлось, а все я поняла только много позже. Мама хотела сделать мою последнюю фотографию…



Но так случилось, что я осталась жить, а мама не пережила ту зиму. И у меня нет ее последней фотографии. Мама меняла свою жизнь на две наши. Надорвавшись на строительстве оборонительных рубежей, почернев от голода и постоянных кровотечений, она плакала, умирая. Она была уверена, что не смогла спасти нас. Еще бы – почти всю зиму 1941-1942 года ее рабочий паек, полкило хлеба и еще кое-какая еда, почти целиком доставался нам. А нам, неработающим школьницам, полагалось по сто двадцать пять грамм хлеба в день. И все. Совсем все. И никаких шансов достать, что-то еще. И мы пошли работать, Аня на завод, работницей, а я – четырнадцатилетняя – в ремесленное училище. Сестре удалось получить рабочий паек, нам же давали только половину. Этого, конечно, было слишком мало. Почти все мои одноклассники умерли в тот год… По неопытности мы поменяли на продукты все, что у нас было – мебель, дореволюционные иконы, золотые часы отца, старинные часы бабушки, книги… Многие сделали на этом состояние в блокаду. А мы с сестрой делили хлеб и то, что удалось найти, ровно попалам. Точно зная, что завтра одна из нас, возможно, будет катить на санках труп другой в сторону кладбища, где его положат в большой штабель, как полено, к тысячам других, которые просто некому, некогда и негде хоронить.

Весной в нашей пустой холодной квартире объявился отец. Сытый и хорошо одетый. Он, как оказалось, работал директором продовольственного магазина и, судя по всему, не бедствовал, подобно многим ленинградцам. Он разыграл целую драму о потерянных и чудом обретенных детях. Бросился к нам, обнимал, становился на колени, плакал. Говорил, что долго искал нас и не надеялся найти живыми. А мы, как и когда-то в детстве, были в шоке, но не могли найти в себе никаких чувств к этому человеку. Он, конечно, помог нам встать на ноги. Но сделал это по-своему, как поступал всегда.

После развода отец никогда не платил алиментов. То его не было в городе, то он менял работу, то ему задерживали зарплату. Время от времени он появлялся у мамы с каким-нибудь ерундовым подарком – мешком яблок, банкой консервов, двумя леденцами на палочке. Вот и сейчас, обещая помочь нам, умирающим от голода и холода, он свое обещание вроде как и выполнил: стал заходить, приносить что-нибудь съедобное, что ему удавалось найти. Однажды пришел, говорит, давайте мне свое масло (а у нас был большой кусок, еще за золотые часы купили), я его на отруби променяю. Шестнадцать килограмм, представляете! Мы, глупые, и отдали. Потом еще год кашу из этих отрубей варили, его вспоминали. А закончилось все тем, что однажды он пришел домой, когда я была в училище, принес что-то вкусное Ане, заболтал ее, усадил обедать, а сам в это время обшарил дом и унес исполнительную на выплату алиментов. И больше не появлялся…

А где-то через год после войны он снова пришел в нашу жизнь. Звонит мне Аня на работу, говорит, нам повестка в суд пришла. Я переполошилась, думаю, никогда в жизни ничего такого не делали, что могло бы быть с судом связано. Оказалось, что наш папенька был уволен по старости и набивался к нам в иждивенцы. Пенсий тогда никаких не было, одиноких стариков содержало государство, а имеющих работающих детей – собственно дети. Папа решил, что податься ему больше некуда и подал на нас в суд за неуплату алиментов. От такой иронии у нас с Аней даже пропал дар речи, минуту ничего сказать судье не могли. Тетя Стёня, которую тоже вызвали, прямо в суде назвала его иродом, кровопийцей и людоедом. Когда судья узнала о папенькиных похождениях, о Фроське, о продовольственном магазине, о шестнадцати килограммах отрубей, об украденной исполнительной, она велела арестовать отца до выяснения. Его почти сразу выпустили, на поруки Фроське.

Последний раз я его видела на собственной свадьбе. Он явился без приглашения, пил, ел, гулял. Я молчала. Потом он подошел ко мне, сказал что-то приветственное и подарил свой подарок – апельсин и бутылку шампанского. Он был верен себе до конца…

Хоронить его пришлось нам. У него оказалась небольшая страховка, сумма, скопленная на похороны, но перед смертью он все перевел на свою гражданскую жену. Фроська крутилась как могла, демонстративно, с придыханием и закатыванием глаз от величины суммы, заплатила могильщикам, а когда мы выходили из автобуса, нарочно убежала вперед, чтобы с водителем рассчитались мы. На поминки к его друзьям мы не пошли. Зато тетя Стёня пошла. И там, выпив, рассказала всем, что она думает на самом деле о своем усопшем брате. Расколотила там всю посуду и ушла домой. Мы часто потом отдыхали у нее в деревне.

Вот такой был мой папка…

URL
Комментарии
2008-05-29 в 21:31 

heresy
Я балдею в этом зоопарке! (с)
вау.

2008-05-29 в 21:44 

Great Blondino
heresy
ну хоть кто-то дочитал)
История подлинная, разумеется.

URL
2008-05-29 в 22:26 

Black Queen
Не отравят, так зарежут. Не меня, так другого.
Здорово.

2008-05-29 в 22:33 

Егинэ
Наш путь прям и мим! (с)
Просто потрясающая история.

2008-05-29 в 23:14 

И таких историй не одна... а тётка супер.

2008-05-29 в 23:26 

Great Blondino
Anken
которая из?

URL
2008-05-29 в 23:38 

Нет ничего невозможного, если ты охренел до нужной степени (с)
искренне - до мурашек..
это жизнь.
спасибо, что рассказали)

2008-05-30 в 00:04 

[sQld]
Нервен, многоуровнев и ни в малейшей степени не однодушен (Дж. Керуак).
я тоже дочитал.

отчего-то поразило, что так, в сущности, близко творятся такие подлости.
извини, чистые эмоции.

2008-05-30 в 00:20 

да, много таких историй, похожих и все-таки разных

2008-05-30 в 00:40 

Gammaz
Я перед Вами,а теперь остальные Ваши два желания.
Мы единственные,кто можем сохранить нашу историю.
хоть бери,садись и записывай всё под диктовку..
и пусть наши внуки знают,какой была жизнь их пра-пра-пра..
А в принципе,мало чего изменилось,все те же люди,и порой все то же лицемерие...
жизнь.

2008-05-30 в 00:43 

Great Blondino
Gammaz
не поверишь, сидел и записывал.
Совсем немного лет - и я уже никогда не узнаю, что за люди на этих фотографиях.

URL
2008-05-30 в 00:50 

Антон Юрьевич
Я так поняла, единственная - Стёня которая.

2008-05-30 в 00:50 

Gammaz
Я перед Вами,а теперь остальные Ваши два желания.
Антон Юрьевич
Моим подарком бабушке на этот НГ было два огромных альбома на магнитной пленке.
Теперь хотя бы половина фотографий разложены по порядку,и почти к каждой есть письменное пояснение (порой на 2-3 листа А4).И сколько писем,записок,каких-то весточек...
А я ведь даже не знаю,от кого они...
Если сейчас не узнать,то это останется тайной до конца жизни.И военные фотокарточки преврятятся в обычную груду бумажек в коробке в самом углу кладовки...

2008-05-30 в 00:51 

Great Blondino
Gammaz
точно так.

URL
2008-05-30 в 00:58 

Я тут вспомнила, какая огромная коробка старых-старых фотографий лежит у бабушки дома, в "моём" ящике, вперемешку с моими детскими ч/б фотками. И ведь я тоже ничего практически об изображённых там людях и жизненных историях не знаю... Пост натолкнул на мысль о том, что это необходимо в ближайшем будущем исправить, да. Спасибо.

2008-05-30 в 01:04 

Great Blondino
Anken
уважаю такое решение.

URL
2008-05-30 в 17:47 

Nerunia
А ты стерва! (с)
Вот это история...
это твоя бабушка?

2008-05-30 в 18:54 

Great Blondino
Nerunia
да.

URL
2008-05-31 в 11:16 

Best things of life are FREE
nichego sebe.

esli podumat'...ne popadi on v tyur'mu, ne sluchis' voini, tak bi nikogda i ne uznali kto on.

2008-06-04 в 13:02 

*Wiedzmin*
Призрак вечности
Антон Юрьевич , молодец что записал.

Спасибо.

Как же приятно находить в сети вот такие посты, со старыми фотографиями, с жизнями людей, которые уже давно покинули этот мир....

2010-05-10 в 13:30 

Треска
Будущее не надо предсказывать. Им надо управлять.
очень трогает.

     

Развитие производительных сил и накопление противоречий

главная