21:39 

Рассказ Лары Бортниковой

Зело
Прочла в Космо.
Это всё правда.

Первый год работы переводчиком во «внешнеэкономической» пыльной конторе. Перестроечный набор из растворимого кофе, ликера «амаретто», советского «протокола» и уже несоветских полуночных переговоров.
Иностранцы, пугливые но полные радужных планов, улыбчивые «внешники» с завидной гбшной выправкой, еще не избалованные откатами и быстро прощупывающие новые возможности … Йо-хо-хо девяностые. Шумные. Дерзкие. Эдакий «Байконур» для предприимчивых, умелых и наглых.

Но я, вообще-то, про любовь. Просто вспомнила одно, а за ним паровозиком примчались картинки, голоса, запахи, лица… Крупный, и пивной округлостью по-буржуйски пузатый гендир. Зам. его – болезненный, заросший ржавой щетиной и хлопотливый алкаш в сорочке с протертым воротничком. Секретарша Зоя – серьёзная московская старушенция лет семидесяти с идеальным седым пробором на птичьей голове. Инженеры, архитекторы, конструктора – безликие, в одинаково дурно-пошитых пиджаках, коротких брюках; размашисто курящие «стюардессу» и спорящие до хрипоты о ГОСТах, СНИПах и перспективах развития отрасли.

Иностранцы. Разные. Много. Краснолицые финны в клетчатых рубашках – самые, пожалуй, предсказуемые и «свои в доску». Юркие итальянцы – сладкоглазые, карамельные, хитрые и неожиданно сообразительные. Обманчиво податливые турки, быстрее прочих осваивающие «специфику российского бизнеса». Американцы, грубоватые, прямые и от этого кажущиеся неотесанными дурнями. Ровно до тех пор, пока не заходит разговора о деньгах. Дойчи – нелюбимые за скрупулезность и прижимистость, но уважаемые за ответственность. Изворотливые французы, ровноулыбчивые японцы, канадцы – пендосско-финский микс… Англичане. Энциклопедически чопорные и спокойные. Красивые какой-то вырожденческой красотой, словно коты-ориенталы. Утонченная эстетика идеального уродства.



Заболталась. А пора бы к делу. Так вот, шли у нас долгие переговоры о строительстве крупного объекта. Не припомню, объявляли ли какой тендер или обошлись, как обычно, без него, но так или иначе основных зарубежных подрядчиков отобрали, согласовали, утвердили, переутвердили, запротоколировали, и вся довольно большая команда вышла на стадию предпроектных работ. В команде были, разумеется, наши в качестве Заказчика, наши в качестве Инвестора, турецкий генподрядчик (они тогда бойко входили на рынок) и с пучок разных нерусских субподрядчиков, включая британское архитектурное бюро, которое и должно было разрабатывать собственно архитектурный проект. Туркам такое ответственное дело, видать, не доверили, но поскольку генподряд числился за ними, они обязаны были выставить на переговоры своего ведущего архитектора. Выставили конечно. Куда ж деваться!

Предпроектная стадия это много споров, болтовни, скандалов и скандальчиков, обид, непониманий и взаимных обвинений. Особенно если за одним столом собрались люди талантливые, почти фанатики – одинаково влюблённые в своё дело, но абсолютно разные во всем остальном. Особенно если это архитекторы. Особенно если с одной стороны архитектор-англичанин, а с другой архитектор-турок. Особенно если это мужчина и женщина. Тут вам, пожалуйста, и коррида, и петушиные бои и маленькая, но очень страшная война в периметре одного стола для переговоров, пусть даже очень большого.




***
Питер Хоуп – совладелец архитектурного бюро, весьма состоятельный человек лет сорока, лондонец с удивительным совершенно «лингафонным» английским (ему бы диалоги начитывать!) отличался пунктуальностью, хладнокровием и способностью управлять собственными эмоциями. Любыми. Включая раздражение, неприязнь и ненависть. Он приезжал за пять минут до условленного времени, извлекал из портфеля великую редкость – лэптоп, раскладывал на столе эскизы, садился на всегда одно и то же кресло, замирал, вытянув по-лошадиному длинные ноги в дорогих джинсах. От кофе отказывался, просил чаю и кивком благодарил Зою, что была в него откровенно влюблена за некапризность и шоколад «годива», привозить который Питер сразу же вменил себе в обязанность.

Начинали подтягиваться «наши». Питер поднимался из-за стола, похожий на бесконечную ухоженную таксу, пожимал всем руки, справлялся о «хаудуюду», улыбался уголками бледного рта, предлагал конструкторам какие-то особые тонкие коричневые сигареты, закуривал сам и в переговорной вдруг и плотно начинала густеть атмосфера «англичанства». Все становились подчеркнуто немногословными, негромкими и отточенными в жестах. Исчезала шумливая вальяжность и панибратство, лубочная напористость сменялась спокойной уверенностью, и даже наш шеф как-то облагораживался пузом и лицом и переходил со мной и Зоей на «вы».

Турки опаздывали. Они опаздывали почти всегда, оправдываясь пробками, новым водителем, жарой и вахтёром, который слишком долго проверял у них документы. Наших это не беспокоило, а по лицу Питера невозможно было догадаться, что он думает об этой слишком говорливой, слишком яркой, слишком пахнущей дорогим парфюмом толпе черноголовых варваров. «Хаудуюду»? – кивок сверху вниз, улыбка сверху вниз. Не потому что сноб, а потому что даже если бы удалось всю турецкую делегацию поставить друг дружке на плечи, они вряд достали бы Питеру до подбородка. Преувеличиваю .

Турецких архитекторов возглавляла Жени-ханым. Лет ей было тогда, наверное, тридцать пять, но как все средиземноморские разморенные солнцем женщины она выглядела чуть старше из-за тёмной кожи и чёрных, по-мальчишески коротко стриженых волос. Ростом Жени была невелика, в талии чуть полновата. На удивление неухожена. Турчанки обыкновенно много времени уделяют своей внешности, но Жени-ханым это беспокоило в последнюю очередь. В первую очередь ее беспокоила архитектура. Когда она говорила о зданиях, сооружениях, фасадах, цоколях и мансардах у нее менялось лицо, и из маленькой невзрачной чернушечки с турецко-греческими корнями она превращалась в диву. Она начинала почти кричать визгливым резким голосом на безобразном английском, размахивать руками, сверкать глазами страшно и неукротимо и наскакивать на несогласных с её видением проекта. Несогласный имелся лишь один – Питер Хоуп. Остальные под её напором немедленно тушевались, багровели и начинали пить минералку литрами. «Вы не правы, дорогая миссис Жени», - нарочито медленно, выделяя голосом каждое слово, говорил Питер и повторял еще раз, чтобы она поняла «Вы не правы. Эта деталь здесь неуместна и утяжеляет конструкцию». И еще раз: «Неуместна»! И потом еще раз для всех: «Миссис Жени слишком увлекается. Как утвержденный субподрядчик и специалист со значительным опытом разработки аналогичных объектов, вынужден отклонить предложенные турецкой стороной дополнения…». Наши согласно мычали.

Жени замолкала, задыхалась от возмущения, прикладывала ладонь к груди, словно пыталась унять рычащую внутри ярость и выкрикивала Хоупу в лицо что-нибудь очень обидное, резкое. Порой оскорбительное.

«Я не расслышал последнее слово, не могли бы вы повторить», - Питер размеренно и с легкой улыбкой раскладывал предложение на интонационные паттерны. Я видела, что он все прекрасно понял и подсмеивается над ней, позволяет себе чуть-чуть мужского сарказма, а может быть даже подчеркнуто несёт «бремя белого человека». Жени тоже видела. Она была очень умной теткой, эта архитекторша Жени. И сухощавый, бесстрастный английский сноб ее бесил неудержимо.

«Полагаю, мы с вами пришли к общему решению по фасаду», - Питер оглядывал присутствующих, кивал и потом набивал что-то на лэптопе длинными тонкими пальцами. Откидывался в кресле. Обводил всех спокойным сытым взглядом. Точь в точь высокомерная «такса» с англосаксонской конячьей челюстью и светлыми, почти белыми глазами.

Жени менялась в лице. Бледнела «под благородный мрамор». Выпаливала турецкое «ааах сиктир» и выбегала прочь, хлопая дверью. Если она не возвращалась в течение минут десяти, Хоуп обращался ко мне: « Не могли бы вы помочь миссис Жени найти дорогу от «дамской комнаты» в переговорную. Боюсь, она заблудилась».

В эти моменты я ненавидела Хоупа почти так же, как и Жени. Говорила ли во мне женская солидарность или просто жалость к импульсивной и немного неуютной архитекторше – не знаю. Я поднималась, выходила в коридор и быстро топала до туалета, где обычно и обнаруживала Жени, смолящую уже пятую сигарету.

- Ю андестенд, Лариса? – спрашивала она меня, не рассчитывая на понимание, но благодарная за то, что нашла слушателя. – Ю андестенд вот зис факинг пис оф инлиш шит дуинг?

- Андестенд, андестенд, - утвердительно качала головой я и поддакивала Жени ровно до тех пор, пока она не приобретала естественный бронзовый оттенок и переставала дрожать пальцами и губами. - Плиз кам бэк.

Мы шли обратно – я широко, она семенящей воробьиной походкой. По пути она сообщала мне, что Хоуп бездарь, потом со вздохом соглашалась, что, может быть, в конкретном случае он и прав, но все равно бездарь. Потом заявляла совсем уж потёртое и неожиданное от такой взрослой и, к тому же, нерусской бабы что все мужики – бастардс и рвала на себя дверь в переговорную вновь готовая к непримиримой мировоззренческой и гендерной битве.

Обычно в этот момент Хоуп не лез. Пережидал, пока Жени совсем «подотпустит». Поглядывал на неё из под белёсых ресниц. И минут через десять, когда она расслаблялась и начинала обсуждать что-то с «нашими», включался в переговоры.
И можно было начинать обратный отсчет. Потому что любой их диалог, даже самый невинный, всегда заканчивался одинаково. Бойней. Хоуп побеждал часто, но не всегда. Иногда Жени удавалось отстоять свои территории и тогда она торжествующе смеялась. У нее был удивительный, очень звонкий и девчачий смех. Хоуп смотрел на нее в такие моменты чуть снисходительно, но любуясь. Именно любуясь. Так отцы смотрят на своих дочерей, провожая их на выпускной.

Знаете что любопытно? При всей внешней неслаженности, при всех этих схватках «лёд и пламень коса и камень» проект продвигался относительно бойко.
В какой то момент встречи стали особенно частыми и насыщенными. Хоуп едва ли не перебрался в Москву, притащив за собой супругу – дебелую веснушчатую миссис Хоуп, обладающую легким нравом и прекрасным чувством юмора. Жени ханым прилетала раз в неделю. Оставаться здесь она не могла, да и не хотела – в Стамбуле ее ждали муж и двое детей.


Так вот встречи шли одна за другой, мы даже все как-то подружились, притёрлись характерами, сроднились, что вполне обычно, если видеть друг друга по четыре дня в неделю с девяти утра до девяти вечера. Жени и Питер продолжали истово спорить, но споры их стали тоже скорее частью общей атмосферы, декорацией, игровым атрибутом. Питер был по-прежнему ироничен и бесстрастен, Жени всё также бесилась и хлопала дверьми. Я всё также шла вытаскивать её из женского туалета, а она снова и снова возмущалась поведением этого «хладнокровного и тупого бездаря». Я, разумеется, соглашалась.

***

Знаете, лет мне тогда исполнилось чуть, и женщина из меня еще не вылупилась – только прорисовывалась несуразным подростковым граффити сквозь слой дешевой косметики, книжных глупостей и песен сладкоголосого Руссоса, но я инстинктивно почуяла, поймала тот момент когда эти двое перешли грань и столкнулись посреди «нейтральных» до этого тщательно оберегаемых профессионализмом вод (метафора).

Просто каким-то будничным утром явился Хоуп, протянул свое «хаудуюду» и растёкся по креслу. Жени опаздывала. Сильнее, чем обычно. Мы решили начать без неё. Что-то довольно бурно обсуждалось, что-то важное… И внезапно я поняла, что Питер не просто «подтормаживает». Я поняла, что его здесь нет. Что вот он стоит, нагнувшись над чертежом, длинный и спокойный. Что вот что-то поясняет нашим конструкторам, ожидая пока я переведу его пояснения и их вопросы, но его здесь нет. И я своим этим цыплячье-женским ощутила, что он скучает и ждёт Жени. Нет! Он не беспокоил взглядами часы, не косился на дверь, не нервничал. Он ждал. И это ожидание висело в прокуренном воздухе переговорной огромной блестящей каплей. Тугой, напряженной, опасной.

Жени влетела, притащила с собой июнь и пух в волосах, бросилась к графину с водой (тогда были еще графины), плеснула в стакан, хлебнула жадно… И вдруг застыла. Поняла. Она была очень умная и взрослая тетка эта Жени. Они даже не коснулись друг друга взглядами. Просто за одну секунду или даже меньше неизбежность вывернула швами наружу их миры и изнанкой слепила их друг с другом. (снова метафора).

Они в тот день не обмолвились друг другом ни словом. И не смотрели друг на друга. Совсем. Он уехал раньше обычного, сказал, что обещал жене какой-то музей. Жени зачем-то стала всем показывать фотографии своих детей, цеплялась ими за вчерашний день как якорем.

Утром оба были невыспавшиеся, хмурые, странные. Снова избегали взглядов и касаний. Разговаривали мало. Ни разу поскандалили. Даже Зоя заметила, что как-то тускло прошел день. Зое и остальным, может, и тускло. Но я отчетливо видела как искрит воздух и под потолком ворочаются страшные и ослепительные не то звезды, не то черные дыры.

Разъехались к выходным. Следующая неделя пошла совсем тяжело. В среду Питер привёл с собой миссис Хоуп. Посадил рядом с собой. То и дело трогал её за пальцы. Все умилялись, завидовали. Жени щебетала и «дружилась» с миссис Хоуп изо всех сил. Искренне. Старательно. Опять показывала фотографии детей и мужа. На гадком английском хвасталась миссис Хоуп новым домом. Питер внимал щебетанью вежливо, разглядывал глянцевого очень красивого турка на фото. Миссис Хоуп пригласила Жени в Лондон. Жени пригласила миссис Хоуп в Стамбул. Они даже договорились как-нибудь вместе сходить в Третьяковку.

А я сидела в сторонке и боялась происходящего. Боялась попасть в эту воронку, которая вихрилась вокруг и тянула их в себя с ужасающей силой. Когда Жени оступилась, и Питер машинально поддержал ее за плечи, я думала наше могутное сталинских времён здание разнесет ко всем чертям. Такая была сила их взаимного притяжения и такого же взаимного отталкивания. Но Жени всего лишь побледнела, а Питер всего лишь отстранился, как будто ему не жгло ладони и межреберье.

Сандэй, мандэй, тюьздэй, венздэй…

И еще неделя.

И еще.

И еще одна.

Ожидание, нетерпение, злость, страх, восторг, восхищение, ярость, трепет, неприязнь, притяжение, страсть, нежность… И воздух то плавящийся, то плавленый, то сухой, то сыпучий, то тугой как тетива, то рыхлый как мартовский снег. Не поверите, но я прошла полный курс нематериального сопромата за месяц.

Иногда мне хотелось подойти к кому-нибудь из них и сказать «фак ич аза плиз», потому что в таком напряжении существовать импоссибл. Какая то бесконечная пытка неутоленной страстью. Изощренная пытка. Когда за весь день ни одного взгляда и сухие реплики в сторону друг друга и уже нечем дышать… и вдруг под вечер кто-нибудь один из них не выдерживает, позволяет себе случайное прикосновение, двусмысленную фразу, полунамёк… И бааамс! Неслышный невидимый взрыв ужасающей силы!

Фак ич аза плиз уже!

Кстати, вот этот «факичаза» они не могли себе разрешить. Потому что! Потому что семьи, дети, и вообще совершенно чужие люди и всё не так, как должно быть. И чем больше становилась воронка, тем сильнее они себя от нее оттаскивали.

Предпроектная часть, меж тем, близилась к завершению. Я понимала, что с одной стороны они оба ждут не дождутся, когда можно будет пожать друг другу руки и спастись друг от друга навсегда, общаясь теперь исключительно по телефону. А с другой стороны, расставание для них – ну, в общем, смерть.

В последнюю неделю пошла такая круговерть-мешанина, что словами не описать.
То Питер начинает вдруг неоправданно тянуть со сдачей, и никто не понимает в чем дело. И тогда Жени нервная и с дрожащим голосом, не глядя в сторону Питера, вываливает с десяток реальных решений и требует немедленно, не откладывая в долгий ящик, заканчивать работу. Потом ни с того ни с сего передумывает и, тиская в руках чашку с холодным кофе, заявляет, что надо бы еще с недельку другую погодить. Питер спокойно (слишком спокойно) с ней соглашается, и они еще долго и тяжело молчат, боясь что-нибудь испортить или, наоборот, исправить. Тут внезапно Питер вскакивает, сообщая, что у него в Лондоне накопилось дел, и что нужно, на самом деле, все сворачивать и в рабочем порядке добивать по факсу. Жени роняет чашку и, бессмысленно отряхивая джинсы, с ним срывающимся шепотом соглашается. А к вечеру они почти в один голос решают остаться в Москве еще на пару дней.

Кошмар. Когда два влюбленных, но связанных обязательствами, взрослых человека устраивают себе такие американские горки – это кошмар.

И еще больший кошмар, когда дальше тянуть уже нельзя и на последнем перед отлётом Жени, обеде (Питеру еще необходимо задержаться на неделю) они сидят рядом и тщательно в течение нескольких часов смотрят в противоположные стороны. И неудобно жмутся на стульях, чтоб ни ни… Ни рукавом, ни краем салфетки.
И на улице прощаются на виду у всех. Она ему смотрит в грудь. Он ей на макушку. И он не протягивает ей руки.
Понимаете. Наш жентмун, наш Питер Хоуп, который ручкается даже с бездомными кошками и вежлив до омерзения, не протягивает ей на прощание руки. Просто говорит сипло «гудбай», поворачивается и идёт прочь от такси, куда никак не может сесть Жени, потому что вдруг забыла как открывается дверца.

Села потом. И уехала. Улетела к себе на Босфор до самой осени, чтобы вернуться уже с кое какой «рабочкой».

Через неделю проводили Питера. Его как раз к осени не ждали. Мавр сделал свое дело и получил свой последний платеж. Ну и я быстро позабыла об их лавстори, которая мелькнула передо мной словно на большом экране и закончилась нелюбимым unhappy end. Хотя это как поглядеть. Рассудок победил эмоции. Человек обуздал в себе животное. Страсть была растоптана в пыль, а логика сплясала на этой пыли танец с саблями.

Сентябрь выдался знойным. Жени сказала, что даже в Стамбуле в это время не бывает такой изнуряющей потной жары. Приехала похудевшая, очень спокойная. Мы даже удивились, наша ли это Жени ханым, которая еще три месяца назад метала молнии по поводу и без. Обедать мы с ней почему-то пошли вдвоем. Разговорились за супом. Она спросила без умысла, просто так, звонит ли нам еще Хоуп. Я не без умысла (алчна до историй) сказала что вот недавно звонил, интересовался как идёт проект и между делом выяснял про Жени. Не без удовольствия заметила как Жени вдруг напряглась. «Ну, передавай ему хелло», - выдавила и уткнулась в суп.

Хелло я передала немедленно после обеда. Не поленилась набрать лондонский офис. С вожделением золотоискателя выслушивала в его невзрачных благодарностях и «хаудуюду» особенные нотки. Выслушала. А как же. Ничуть не удивилась, когда он через полчаса (представляю, как они ему дались эти полчаса) перезвонил и попросил меня оформить ему телексом в посольство визу. И забронировать гостиницу.

А что? И забронировала.

И даже машину за ним послала в Шереметьево. В понедельник(вроде бы) с утра. Шофер чертыхнулся. Ему этим же вечером надо было везти Жени снова в Шереметьево. Она люфтганзой летела куда-то, может и домой. Не помню.

Знаете. Все эти шесть убористых болтливых страниц выше написаны ради следующего абзаца. Ради того, чтобы вы тоже увидели, как увидела это почти шестнадцать лет назад я.

Жени спорила с кем-то из «наших». Вяло спорила, больше для проформы. Стояла при этом спиной к двери. Поэтому когда сперва вошла Зоя и шепнула, что Питер в приёмной, а потом сразу же тихо, переставляя длинные ноги, как какой-нибудь очень осторожный жираф, в переговорную прокрался Питер, Жени продолжала говорить. И не сразу замолчала, когда этот «кто-то из наших» заметил Питера и расплылся в улыбке, прерываясь на полуслове громким «О! Питер Хоуп! Велкам»! И когда она повернулась, медленно, точно боясь расплескать надежду, мне захотелось по-настоящему заплакать. Такое у нее было лицо. Измученное. Исстрадавшееся. Детское какое-то и одновременно очень старое, словно в него уложили все скорбные морщины всех безнадежно влюблённых женщин.

Хоуп это тоже увидел. И пошел к ней. Бледный весь и задыхающийся. И перед ним расступались даже стулья. Господи! Они друг на друга так смотрели… Первый раз за все эти месяцы. Открыто и навзрыд. Вот если бы глазами можно было вопить… от этого вопля все бы оглохли в радиусе тыщу километров.

И она ему руки протянула. Обе. Тёмные такие, маленькие ладошки. А он шаг, другой … и их своими длиннопалыми веснушчатыми руками сграбастал. И сжал. Сильно. Думаю, что очень сильно. Они стояли вот так, истошно вопя взглядами, и он почти ломал ей пальцы.

Они падали, летели, уносились в воронку, держась за руки. И все. Абсолютно все вокруг перестали дышать. Так прошла минута, или чуть больше. Потом они как-то вдвоем сразу скомканно заизвинялись, и продолжая цепляться друг за друга руками и взглядами, ушли. Вдвоем. Погулять по Москве. (ну, так сказали)

Вечером она улетела. Не спрашивайте, случилось между ними в тот день что-нибудь больше этого рукопожатия– не знаю. Подозреваю, что нет. Как-то спросить у Хоупа я не решилась, не стала тревожить и Жени-ханым своим любопытством. Видела её потом еще раз, когда сама уже почти уволилась и на перевод вместо меня брали другую, тоже хорошую девочку. Жени поздоровалась и спросила, куда я перехожу. Всё.

***

Недавно, оформляя для нашей конторы лицензию, нос к носу столкнулась с гендиром той внешнеэкономконторы. Пузат, в белых брюках, полысел. Выглядит счастливым бюргером. Узнали друг друга сразу, остановились поболтать. Слово за слово, вспомнили про Питера и Жени. Выяснилось, что Жени ушла с проекта через полгода после того, как уволилась я. Ушла не просто так. А переехала в Лондон. К Питеру.

«И чего он в ней нашел? Страшная, старая…» - ляпнул и осёкся. Вспомнил, что я тоже уже не девочка. А я, благодарная ему за то, что напомнил такую чудесную историю, пропустила «ляп» мимо ушей. Мне что? Мне нетрудно, ведь главное чтобы было вам о чём рассказать.

PS А ведь могла и не позвонить я тогда. Могла.

la-la-brynza.livejournal.com/

@темы: Любовь, Коллективное бессознательное, Книги

URL
Комментарии
2010-03-21 в 20:05 

Aconit
iron flower
Хороший рассказ, очень жизненный и написан здорово.

2010-03-22 в 08:03 

Зело
Да! Особенно моменты про неодолимое влечение. Так знакомо!
Куда тут фанфикам)))

URL
2010-03-22 в 18:38 

TwiGHliGHt
Особенно моменты про неодолимое влечение. Так знакомо
да, очень знакомо.
только в жизни, к сожалению, такие хэппи энды импоссибл.

2010-03-22 в 20:40 

Зело
ПОССИБЛ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

(по крайней мере, я это знаю ;)

URL
2010-03-22 в 20:41 

Зело
И тут, заметь, был КУПИДОН!

Его так часто не хватает. Нормальные сочувствующие люди - с ними мало кому везет.

URL
2010-03-22 в 21:24 

TwiGHliGHt
а я знаю, что увы импассибл.
к сожалению, наши гнозисы разнятся.

2010-03-22 в 21:51 

Зело
Я думаю, что все будет хорошо. :) У всех.

URL
2010-03-22 в 21:54 

Зело
Кстати, это история из жизни

URL
2010-03-22 в 22:09 

TwiGHliGHt
мне кажется, что конец этой истории выдуман.

2010-03-22 в 22:58 

Зело
Дедушка Ленин наказал верить в светлое будущее!!

URL
2010-03-22 в 23:27 

TwiGHliGHt
он плохо кончил - до сих пор даже сгнить не может по-человечески)

2010-03-22 в 23:35 

Зело
В Наденьку он хорошо кончал)))))

URL
2010-03-22 в 23:52 

TwiGHliGHt
не могу знать свечу не держала:)

2010-03-23 в 13:03 

Зело
)))))))))))))))))

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

"ХНН"

главная