08:39 

Конкурс - мини-фики

Огонь, вода и медный упорос
по поводу...

:right:В связи с чем вашему вниманию предлагаются мини-фики,:left:
присланные авторами на конкурс фанфиков по произведениям Мари Рено
.
Напоминаю правила, по которым принимались работы:
меньше 2000 слов, по любой книге Мари, без насилия.
Общий дисклеймер: данные произведения являются творчеством любителей, которые не извлекают из него никакой материальной выгоды. Все персонажи принадлежат уважаемой Мари Рено.
Распространение информации о конкурсе очень приветствуется! Читайте и голосуйте!

ГОЛОСОВАТЬ!.

запись создана: 24.11.2008 в 10:56

@темы: Рено Мари, Рено-"ПКВ", конкурс, фанфик

Комментарии
2008-11-24 в 11:10 

Achilles Capricornus
Младший товарищ. Гиперсексуальный мирмидонец.
1. ПЕРЕД ОХОТОЙ

Название: "Перед охотой"
Фэндом: "Божественное пламя"
Пейринг: Александр/Гефестион



Ранним утром выпал первый снег.
Александр сидел на крыше и пытался ловить снежинки носом. Они еще не казались холодными, какими бывают во время лютой зимы. Поэтому они были очень приятны на ощупь.
Александр вспоминал, как он сидел на этой крыше в детстве, смотря, как приходят в гавань рыбацкие суденышки. Это было так недавно, когда он был маленьким.
Такие знакомые теплые и сильные руки легли на его обнаженные плечи.
- Гефестион! – Александр, счастливый от неожиданной встречи с любимым, обернулся.
- Александр, ты что – простыть хочешь?! Тогда я не возьму тебя с собой на охоту! Зачем нам на охоте больной царевич?! – усмехнулся Гефестион.
- Что ты говоришь, Гефестион?! – Александр вскочил на ноги в полный рост, рискуя упасть и скатиться с крыши. – Ты же знаешь, как я ждал эту охоту!
- Что сделает со мной твой отец, когда узнает, что я взял тебя без разрешения? – Гефестион изобразил притворный ужас на красивом лице.
- Как я люблю тебя… таким…
Александр потянулся к Гефестиону, обвил его за шею руками и поцеловал в губы.
Первым порывом Гефестиона было схватить мальчишку, приподнять его и закружить, но он во время остановился, понимая, что они не удержатся вдвоем на покатой крыше. Он ограничился тем, что крепко стиснул царевича, словно удерживая его от падения.
- Кстати, как ты смог проникнуть ко мне так рано? – спросил Александр. – К царскому сыну не пускают старших юношей в столь ранний час!
- Пустяки! – махнул рукой Гефестион. – Я подкупил стражу.
- Подкупи – и-и-л?! – переспросил Александр, с улыбкой. – Интересно – как?
- А это лучше тебе не знать! – Гефестион шутливо хлопнул его по плечу!
- А как ты догадался, что я здесь, на крыше?
- Это тоже не составило труда. Сегодня же выпал первый снег!
Александр рассмеялся и обнял друга.
- А мне совсем не холодно, - он мотнул золотистой головой.
- С ума сошел! – Гефестион тряхнул его за плечи. – Сидишь здесь в одном легком хитончике. А мне и надеть – то на тебя нечего, - Гефестион окинул взглядом свой не многим более теплый наряд. – Разве только надеть на тебя сверху свой хитон!
Александр звонко рассмеялся.
- Представляю, что будет, если сейчас сюда явится моя мать и увидит, что ни свет, ни заря рядом с ее сыном сидишь ты, да еще голый!
- Пойдем – ка в покои, пока ты не простудился, выдумщик!
Гефестион потащил царевича за руку к окну.

Вечером Александр не ложился спать. Он выждал, пока все во дворце стихнет. Отец на своей половине, где теперь жил и Александр, в дальнем зале, пировал с приближенными, но это нисколько не мешало Александру. Мать уже спала, о чем свидетельствовала полная тишина на ее половине.
Александр неслышным шагом, словно лисенок, прошмыгнул вниз. В два счета царевич выбрался из дворца. Он достал из тайника под ступенями пристройки мешок с припасами, теплой одеждой и одеялом.
Бегом подросток отправился к дому неподалеку от дворца.
Влез, как обычно, в окно.
- Стой, кто тут?! – Гефестион вскочил с кровати, услышав шорох. – Александр, ты?!
- Я! – замерзший Александр ласочкой скользнул под одеяло друга и обхватил его руками за пояс, чтобы согреться.
- Вот упрямый мальчишка! – рассмеялся юноша. – Не мог дотерпеть до утра!
Он улыбнулся белозубой улыбкой и поцеловал царевича в пересохшие губы.
Ранним утром, еще до рассвета, конный отряд юношей во главе с Гефестионом, выехал из города. Александр был счастлив ехать на Буцефале рядом с Гефестионом на его Ксанфе. Царевича не беспокоила даже неминуемая взбучка, которую устроят ему дом по возвращении. Он знал, что отец не будет наказывать Гефестиона, который был у него в любимцах. Отец не мог не видеть чувств, появившихся между юношами. Александр знал, что отец одобрял их.
Главное – впереди была охота! Первая охота без взрослых и рядом с Гефестионом.

URL
2008-11-24 в 11:12 

Achilles Capricornus
Младший товарищ. Гиперсексуальный мирмидонец.
2. ЛЕПЕСТКИ.

Название: "Лепестки"
Фэндом: «Персидский мальчик»
Пейринг: Александр/Багой



Я едва узнавал его. Вернувшись из земель гидроссов, Александр стал еще более раздражительным, и злость взрывалась в нем так неожиданно и сильно, что порой я едва успевал увернуться от его гнева. Сердце мое сжималось всякий раз, когда я видел, как он возвращался с попоек и после почти целый день не находил сил встать. Он поднимался уставший и поблекший, с обесцвеченным до мраморной белизны лицом. Загодя я готовил ванну с маслами и отдушками, но он все чаще и чаще уходил в покои Гефестиона, даже не сменив ночного платья. Друзья царя являлись туда следом, а я скользил по коридору мимо покоев хилиарха, стараясь делать вид, что занят какими-то важными поручениями. Я не мог расслышать их слов, отмечая для себя, как переплетаются нитями их голоса, от низкого бархатного до высокого, почти ранящего, словно создавая невидимый ковер с замысловатым рисунком. Позже Александр возвращался к себе, садился за стол и начинал что-то писать. Порой в порыве негодования он разметывал папирусы и таблички, но затем успокаивался и писал вновь. В эти мгновения я забивался в угол и ждал, вдруг ему что-нибудь потребуется, не дыша и не шевелясь, почти сливаясь с мебелью. Александр вставал из-за стола, когда солнце уже угасало, но все еще на время снисходительно задерживалось над горизонтом. Если царь выходил на балкон, я незаметно выскальзывал за ним, жался к колонам, опасаясь, чтобы моя тень не обеспокоила его. А внизу, шепчась с едва уловимым ветерком, оживала онемевшая от солнцепека листва, словно, отдаваясь его ласкам, пронизанным благоухающей манящей истомой цветов. Царь подставлял лицо едва уловимым дуновениям, вдыхая и проникаясь этим успокоительным снадобьем. Теперь это были столь редкие спокойные мгновения, когда царь не спеша ходил, увлеченный размышлениями. Утомленное солнце красило медью его волосы, проливалось последними лучами на плечи, заставляя золотые узоры на халате рассыпаться мириадами радужных искр. Когда он останавливался и подолгу смотрел в закат, я мог любоваться им. Его ресницы казались пушистыми, а зрачки светлели, словно солнечные лучи старательно выбеливали их. Порой он поворачивался, замечал меня и удивленно спрашивал:
- Ты уже здесь, Багоас?
Я едва успевал открыть рот, как он уже отвечал сам себе:
- Или еще…
Пройдясь несколько раз, Александр вновь подходил к окну и замирал. Мысли вновь оживали в голове, овладевали им полностью, и брови, следуя их течению, то сходились чуть, то приподнимались, увлеченные образами.
Я проскальзывал мимо него бестелесным существом, ни единым звуком, ни единым шорохом не обеспокоив моего повелителя. Веселый свет лампад на мгновения очерчивал меня, но я спешил вновь раствориться в спасительной темноте своего убежища. В спальне было удивительно тихо, и лишь внизу в саду возбужденно трещали цикады, призывая ночь, и она неслышно разливалась, воровато скрадывая очертания предметов. Вместе с ней появлялись летучие мыши, беззвучно скользя по теплому мраку и ловко выхватывая из темноты тех, кто шорохами нарушал этот слаженный треск. Бесстыдно-голый месяц нехотя примерял пенную облачность, но всякий раз вновь обнажался, развратно возносясь вздернутыми серебрящимися пиками.
Я помогал Александру одеться, причесывал его волосы, бережно раскладывая по плечам, и он уходил, а я оставался один. Оставался, чтобы делать то, что умел лучше всего - ждать. Я знал, он вернется разгоряченный и уставший, еле переставляя нетвердые ноги, упадет обессиленный на прохладную шелковистость покрывал и уснет, чтобы завтра все в точности повторилось сначала.

Сегодня я был счастлив, я уже почти забыл, когда это случилось со мной в последний раз. Александр проснулся необыкновенно рано, и я услышал, что он зовет меня. Он еще не открыл глаза, и его голос такой сонный и сладкий звучал тихо. Он даже не звал, а просто произнес:
- Багоас.
- Я здесь, мой повелитель.
Он говорил так, словно знал наверняка, что я рядом.
- Багоас, разотри мне плечо. Не могу даже шевельнуть рукой.
- Да, мой повелитель.
Я часто вспоминаю тот день. Вот я касаюсь пальцами его плеча, осторожно, чтобы не потревожить выпуклый кривой рубец, уродливо перечеркнувший другие, давние, уже вжившиеся в его тело. Александр морщится, еще глубже запрокидывает голову. Влажная прядь, обогнув висок, прилипла к щеке; веки чуть дрожат, сопротивляясь пробуждению. Я растираю его руку, осторожно, чуть касаясь, следуя по голубой венке, извивающейся под кожей причудливой рекой несущей жизнь его пальцам. Как спокойно лежит его кисть; бездейственные неподвижные пальцы скованы перстнями. Кажется, в них нет силы, нет памяти о тяжести меча, нет знания о ласках, словно и не ведомы им жесты гнева. Я беру его ладонь, поворачиваю к себе и целую, не смело, словно хочу, чтоб никто не замети, как вор, крадущий что-то очень дорогое.
- Еще, - шепот касается меня так тихо, словно собственная мысль несмело рождается во мне. – Я уже забыл это.
Я ощущаю, как его пальцы касаются моего затылка, нащупывают заколку, освобождая пряди, и настойчиво заставляют склониться. Я прячу лицо в ладони Александра и слышу собственный стон от потерянного где-то и вновь обретенного счастья. Царь приподнимается, поворачиваясь ко мне, и я чувствую плечом, как бьется сердце в его груди, словно заштопанной кривыми шрамами, чтобы удержать его, не позволить упасть и разбиться. Я содрогаюсь от прикосновений губ, от их забытого вкуса, недосягаемого как воспоминания о днях, когда был желаем и любим царем. Я вижу, как он отодвигается, запрокидывает голову, прикусывая губу, а потом вновь приближается, прижимая меня и зарываясь лицом в мои волосы. Он царствует во мне то нежно, то настойчиво; сейчас он мой, только мой, и не существует для меня ни Империи, ни Гефестиона, ни Роксаны. Только я и он. Только он.

Сегодня я сам выбирал для него цветы. Я бродил по саду, осматривая каждый цветок, подобно ювелиру, подбирающему к украшению безупречные жемчужины. Цветы так похожи на меня. Лепестки подернуты бледным румянцем, капризные листья пушатся игольчатым туманом, обрамляя изящно-тонкий стебель. Горделивая красота юной свежести.

Я шел в спальню, прижимая к груди охапку упругих стеблей, увенчанных дерзкими, развратно приоткрытыми бутонами, оголяющими бусины смелеющих черных сердцевинок. Тонкий сладковатый аромат с терпкими вкраплениями наполнил зал сочащимся созревшим возбуждением. Я любовался цветами и думал; они как я, такие же бесполезные, призванные лишь служить усладой царю, посвящая юное цветение его наслаждению.
Я невольно вздрогнул, когда услышал за дверью голос Александра. Я не мог разобрать слов, но сразу почувствовал, что он пребывает в крайней степени раздражения.
- Как смели вы явиться царю с докладом, будучи не в состоянии ответить ни на один вопрос! По-вашему получается, что казна - это мешок с бобами, из которого повар черпает на глазок?! Какая мелочь! Талантом больше, талантом меньше!
Кто-то пытался что-то объяснять, но слова слышались лишь невнятным бормотанием.
Дверь с шумом распахнулась, глухо ударилась о тяжелый кованный стол, взвизгнула на петлях и замерла, а потом медленно, словно стараясь улизнуть, начала закрываться. Александр нервно прошелся по залу, остановился, и я тут же услышал, с какой силой ударился о стену брошенный металлический кубок. Царь делал несколько быстрых шагов, поворачивался и шел обратно. Он порывисто дышал, хрипы рвались наружу, но он продолжал метаться, будто в удушливом приступе.
Я еще глубже забился в угол, когда звон бьющихся ваз заглушил его шаги. Ярость царя вырвалась наружу. Металлический грохот эхом звенел среди резных колонн. «Эх, Гарпал, Гарпал! - негодовал царь. - Ну, молодец! Не ждал меня, значит!»
Дверь вновь взвизгнула и захлопнулась. Звук этот стоном прокатился по черепкам и растворился, оставив в моей груди холодный след стрелы, прошедшей насквозь.
- Эвмена и Гефестиона в тронный зал! Немедленно! – прогремел голос царя, отозвался раскатами в коридорах, словно зевсова колесница скатилась с Олимпа.
Я сидел еще какое-то время, не решаясь оставить свое убежище. Сердце словно на привязи билось в тесной клетке затравленным зверьком. Оно трепетало в неразвитой груди, и мне вдруг стало, так жаль себя, что я заплакал. Какая-то тяжелая тоска навалилась на меня, впитала полностью и растворила в себе.
Я очнулся и понял, что задремал. Солнце нерешительно пролилось в спальню белесыми неспелыми лучами, ощупало предметы, осыпая искрами подсыхающие капли влаги, и бросилось вверх, жадно вылизывая темные мраморные колонны. Я стоял, беспомощно глядя на черепки, нелепо взирающими разорванным орнаментом. Они словно не понимали, как великие герои, сотни лет свершавшие подвиги на причудливо изогнутых боках ваз, в мгновение оказались поверженными и униженными. Уставшие безжизненные лепестки белели всюду клочьями ветхого тряпья. Когда-то садовник старательно обрезал боковые побеги, чтобы единственный цветок раскрылся в своей шокирующей красоте. Разве думал я, жадно выбирая чуть раскрывшиеся цветы, вожделенно желая их неразвращенную невинность, как стремился к солнцу стебель, вознося единственное чудо, что короновало его точеным совершенством. Когда-то другой садовник ловким движением отточенного мастерства изменил мою жизнь ради тех нежных юных красок, что до сих пор еще не поблекли на моем лице. И каждый, кто владел мной, всякий раз жестоко срывал меня, словно невинный бутон.
Вечером я принес в жертву моему повелителю другие цветы, осыпав их лепестками его ложе, а после даже не смотрел на них, сминая в ладонях невинную хрупкость, пока Александр распиная под собой, вновь властно срывал меня.

URL
2008-11-24 в 11:14 

Achilles Capricornus
Младший товарищ. Гиперсексуальный мирмидонец.
3. CAPRE NOCTEM

Название: "Capre noctem"*
Фэндом: "Последние капли вина"
Пейринг: Алексий участвует :)
Ворнинг: АU (история с привидениями)



Эригона повесилась в скорби по убитому отцу; в её память молодые девушки снова и снова поднимались к серебряному небу на доске меж увитых цветами веревок; они звонко смеялись, словно могли улететь на качелях прочь от земли с её правилами жизни и смерти. Развевались легкие одежды, румянились щеки: дни стояли прохладные. Северный ветер сквозил по улицам, замощенным полосками света. Город терял доверие к солнцу, но лоза не подвела его: к середине месяца антестериона дозрело запасенное в солидных пифосах вино: пора сбивать печати, пора открывать дорогу весне.
В первый день праздника антестерий - день открытия бочек - я отправился к Сократу спросить совета. Я знал, что к вечеру стану беззаботной игрушкой податливого пространства и перестану стыдиться, если Сократ меня осмеет. Учитель ни над кем не смеялся, но ещё никто не рассказывал ему таких небылиц, с какими я тем утром спешил на агору.
Сократ беседовал с торговцем посудой: тот жаловался, что афиняне стали скупы во всех расходах, кроме военных. Сократ, кажется, заметил меня и с хитрецой предположил, что в честь праздника возлюбленные раскошелятся на пиршественные подарки. Я смутился и подошел ближе. У меня не было намерения что-либо покупать, поэтому я кивнул торговцу и быстро заговорил с Сократом, отступая в сторону крытой колоннады.
Я не стал ходить вокруг да около, чтобы не растерять решимости.
- Учитель, ты веришь, что мёртвые иногда являются живым?
- Со мной такого не случалось, Алексий, - ответил Сократ, щурясь против негреющего солнца. – Но у твоего вопроса, полагаю, есть причина?...

Впервые он показался мне в прошлом году после Панафинейских игр. Я возвращался с улицы Кожевников в новых сандалиях; они тёрли, и я оперся о стену какого-то дома, чтобы поправить ремешки. Когда я выпрямился, то увидел его. Мне тогда чудилось, что на голове ещё лежит венок победителя в беге и поэтому все только и делают, что восхищаются мною. Чужой юноша стоял в локте от меня, но не улыбался и не отводил глаз, словно дожидался, когда его узнают. Солнце высвечивало бронзой торчащие кончики недавно остриженных черных кудрей. Он был очень красив, но далек от гордых статуй: это была вдохновляющая красота, она не отпугивала, а располагала. Его облик портила только неестественная белизна, словно юноша дни напролёт сидел взаперти: мне пришли на ум мастерская ювелира и полутёмная целла храма праотца-Эрехтейона. Кем он был? Мальчик из заднего ряда хора, давно забытый соперник, с которым раз сошелся в палестре? Мне стало неловко.
- Тебе что-то нужно?
Юноша прижал палец к губам, потом заговорил. Голос у него был глухой, но приятный.
- Тише, Алексий. Сейчас не время – но заклинаю всеми богами, которые еще не оставили Город – позови меня, когда будешь в одиночестве.
- Кто ты?
- Ты не помнишь меня, Алексий, - сказал он так, словно моё имя наполняло его рот нестерпимой горечью. – Позови Филона, когда будешь один. А сейчас прощай.
Прежде, чем я успел опомниться, он скрылся за поворотом.

- Любопытно, - сказал Сократ, пока я переводил дыхание. Говорить вдруг стало тяжелее, чем бежать длинную дистанцию под палящим солнцем. – Ты ведь встретил его снова?

К началу зимы я уже и думать забыл о той встрече. Однажды я куда-то торопился – кажется, на Пникс – и выбежал из комнаты без плаща, но сразу вернулся. Комната, однако, уже успела меня позабыть; а против двери стоял он.
Я хотел звать на помощь, но устыдился. Не так встречают гостей афинские граждане.
Я указал на табурет, но гость молча покачал головой. Он так и стоял в тени, скрестив руки на груди. Я сел на краешек кровати: ноги от волнения подкашивались. Я уже забыл, куда и зачем торопился: без меня ассамблея не обезлюдеет.
- Ты вынудил меня придти незваным, - сказал странный гость. – Я страшен тебе?
По его лицу я читал борьбу надежды и отчаяния, как бывает у тяжелобольных; я видел это у раба, который порезался ржавым серпом и мучительно ждал, пойдёт ли заражение.
- Кто ты?
- Я знал твоего дядю, - осторожно сказал он.
Юноша был на два или три года старше меня; я же не застал дядю в живых. Я спросил об этом, но оказался не готовым услышать ответ:
- Не бойся, - сказал он. - Стены твоего дома сложены праотцами, что уже давно мертвы.. Законы, по которым мы живем, составлены давно почившими мудрецами – однако же мы пользуемся плодами их трудов. Не бойся меня, милый. Я дух без плоти; раньше меня звали Филоном. Ты мой возлюблённый, мой Алексий, погибший в первый год Черной болезни шестнадцать лет назад.
Я похолодел; либо я имел дело с сумасшедшим, либо сам лишился рассудка. Я похож на безумца?

- Не более, чем все влюблённые, - улыбнулся Сократ.

Ты ведь знаешь, Сократ, что дядя Алексий умер подле своего возлюбленного Филона.
«Когда твой брат – и отец – нарек тебя Алексием, он поймал твою душу, - шептал Филон, и холодный сквозняк перебирал мои волосы. – Твоя душа устремилась к берегам гнилой реки, где я ждал тебя – но он дал твоё имя новорожденному... Ты вернулся к жизни, Алексий, но потерял память о нас. Тогда и я вернулся следом: мне страшно было в одиночку ступать в изрешеченную древоточцами лодку; но еще страшнее – оставлять тебя. В зачумленном городе я берёг тебя после смерти; я хранил тебя, чтобы ты выжил. Мне не одолеть врагов из плоти и крови; но я защищу тебя от самых грозных опасностей: тех, что не видимы глазу, - так говорил Филон, и я цепенел, слушая, – от ошибок, от хамартии».
- Скажи мне, Сократ, я сошёл с ума? – закончил я, надеясь, что учитель уверит меня в обратном.

- Ну, если так, ты не одинок, - по-доброму, как он один умел, усмехнулся философ. – По крайней мере, твой призрак причинил гораздо меньше вреда, чем иллюзорная Тихе-удача, на чьих крыльях унесся на Сицилию наш Алкивиад, а с ним половина Афин. За свой рассудок не беспокойся, Алексий, однако на твоём месте я бы постарался разузнать, почему Филон не успокоился, почему скитается мёртвый среди живых.
Я пообещал учителю, что поступлю сообразно его совету.

URL
2008-11-24 в 11:15 

Achilles Capricornus
Младший товарищ. Гиперсексуальный мирмидонец.
( -- Capre noctem - продолжение -- )

***
В день Возлияний, второй день праздника, я был приглашен в дом Ксенофонта, и в кругу общих друзей мы пробовали молодое вино – щекочущее язык, кисловатое. Мои губы звали Лисия – и которого? Они оба были рядом: бог и тот, кто прекраснее бога; мой смертный Лисий наполнял чашу, каждый глоток из которой наполнял меня богом - тем, что разрешает от уз, ведь именно так мы читаем имя «Лисий». И Дионис-Лисий был во мне, но Лисий сын Демократеса был целомудренней и разделял со мной лишь мысли и стремления, как и прилично двум свободным гражданам.
Общая беседа перетекла от современной войны к той, что послужила её началом. Я не следил за разговором, убаюканный дыханием Лисия – постоянным, как ось мироздания. Я пришел в себя, когда Ксенофонт заговорил о мощах Тесея, перенесенных Кимоном со Скироса в Афины: поход, в котором участвовал его дед. Я спросил, верит ли он, что духи героев охраняют родной город.
- Глядя на то, во что превратились Афины, я не могу ответить иначе, - горько усмехнулся мой друг. – Нет, я не верю в это. Дух Тесея давно истончился и угас.
- Каждая колонна Тесейона, - возразил Лисий, - наша защитница. Пока мы помним своих героев, дух Тесея жив в нас самих.
Потом Аристокл взял слово и свёл беседу в область теней и сущностей, как он хорошо умел; в то время как Лисий-освобождающий завладел мною вполне, и я уснул подле его земного двойника.

Филон разбудил меня холодным касанием - или это продолжался сон? Осторожно, чтобы не побеспокоить Лисия, я выпутался из его объятий, о которых он не вспомнит, а я смолчу. Мы избегали прикосновений днём, когда каждый боялся, что другой сочтет их стыдными.
Филон поманил пальцем, и я вышел следом за ним из андрона через темный холл в благоухающий сад. Воткнутый в небо серпик месяца светил едва-едва, да и держался, казалось, самым кончиком: ну как сорвётся?
Филон был как воздух, закованный в человеческие контуры: пепельно-серый, мерцающий; он весь состоял из мягких штрихов темноты и света и ночью был еще красивее, чем днём. Позже Лисий согласился с моим описанием: ведь душа, психе – не что иное, как дыхание; с каждым выдохом мы освобождаем её частичку и приближаемся к смерти.
Мы стояли друг против друга во взаимном ожидании чего-то важного.
- Ты другой, - сказал Филон, - и всё равно тот же. У тебя изменились глаза и волосы, но всё, что я любил и люблю, осталось прежним.
Я спросил, как такое возможно. Он со смехом предложил поискать ответа у моего друга Аристокла; сам же сказал, что одна и та же лоза в годы войны дает не такой сок, как прежде, когда лето не было проклятием и не были проклятием лакедемоняне.
- Ты любишь его, - сказал я. – Любишь Алексия - того, которого я никогда не знал. Как мне облегчить твои страдания?
- Ты знаешь его, если знаешь себя... Ты мой Алексий, что всегда боялся причинить боль, тот, чья преданность равнялась лишь робости в её выражении. Уже не мой... Другая любовь пересилила нашу. Живи, мой свет; я буду охранять тебя.
Я не сознался, что он внушает мне оторопь, но спросил:
- Могу ли я освободить тебя?
- Я не пленник, чтобы дарить мне свободу.
- Но почему ты... твоя душа не успокоится?
- Из-за твоей непрошеной жертвы.
Его серебристые черты дрогнули; так я узнал, что непрощён.
- Ты должен был жить, Алексий, а не уходить со мной. Любить – значит не дать любимому человеку умереть, пока есть хоть капля надежды. Я же позволил; я пролил эту последнюю каплю.
- Ты отказываешь своему Алексию в почестях, которые вчера мы оказывали Эригоне. Прости его; сложись всё иначе, я не был бы сейчас с Лисием.
Должно быть, я разбередил рану Филона. Он усмехнулся:
- И так же готов умереть за него? Путей судьбы не угадать, но я не смогу пересечь Стикс, пока не уверюсь, что ты счастлив. Мы уже не делим на двоих жизнь, но счастье и несчастье у нас остались общими.
Его черты стали расплываться; я побоялся, что он исчезнет – но вдруг понял, что это слезы на моих глазах.
- Я всегда восхищался тобой и старшим Алексием. Мне жаль, что своей жизнью я обязан твоему несчастью.
Филон грустно улыбнулся и откинул гордо посаженную голову.
- Тогда не делай ошибки, не трать впустую так дорого купленный век. Вы говорите, что война черна, что смерть и беда черны как ночь – но нет, они намного чернее. Ты уже не помнишь, моя любовь, но я знаю. Твоя ночь светла – так не упускай её.
- Мне страшно, - признался я.
- Ты знаешь, где искать спасение от страхов. А теперь спи, моё сердце.
Меня тут же одолела дремота, словно набросили покрывало. Я понял, что разговор окончен, и побрел обратно в дом.
Новый сон был продолжением – прежнего? В нем я чувствовал больше и прикосновения Филона стали теплыми вместо холодных. Я перестал быть Алексием, который боялся перешагнуть робость – но был тем, за которого уже приняли желанные решения.

***
Следующим вечером мать приготовила несколько горшочков, по имени которых и называется третий день праздника: китрой. В горшочках было кушанье для духов; вместе с Лисием мы отправились на Дипилонское кладбище навестить сначала его мёртвых, потом моих.
В аллее Надгробий мы остановились у стелы, изображающей двух друзей, соединивших ладони в рукопожатии. В лучах заходящего солнца они казались выгравированными тенями. Мраморные сфинксы смотрели с чужих памятников гордо и равнодушно; они знали ответы на вопросы смертных, но хранили каменное молчание.
Я сделал возлияние вином и оставил под стелой один из горшочков. Мы с Лисием сели на скамеечку под олеандром, который так разросся, что даже сейчас, без листьев, отбрасывал сплошную тень. Я впервые привёл сюда Лисия, но он давно знал о гибели моего дяди и его друга. Мне пришло в голову, что Филон на стеле совсем не похож на настоящего – но какой скульптор изобразит того, кого уже нельзя видеть, чья красота досталась чуме и пламени?
Лисий почувствовал мою задумчивость и спросил, хочу ли я разделить с ним тяжесть своих мыслей. Я открыл ему, что смерть разлучает возлюбленных, и по ту сторону мы не будем вместе.
- Мы такие, какими нас помнят, - повторил он давно известную истину. – Так пусть нас запомнят вместе.
- Тебе есть дело до памяти других? – спросил я и хотел добавить, «лишь бы мне знать, что ты мой».
Лисий сжал мою руку. Мне не пришлось рассказывать о Филоне: его и Алексия надгробие в тени облетевшего олеандра сказало за меня.
***
Ночь после праздника духов была временем между жизнью и смертью. Страх смерти делал время почти видимым, осязаемым; но и жизни тоже не было – той дневной жизни с её суетой и чужими суждениями. В ту ночь Лисий и я почти не говорили, и наша жизнь скорее покидала нас вместе с участившимся дыханием.
С тех пор я больше не видел Филона, но я чувствовал его в Лисии – старшего, мудрого, всегда чуть недосягаемого. Мне хотелось верить, что Филон простил меня, потому что у меня было всё, чего он желал для меня: жизни, любви, счастья. Может быть, мы встретимся по ту сторону.
...Лисий спал так безмятежно, что я склонился проверить дыхание. Но я напрасно испугался: он был со мной, в одной жизни и в одной ночи.
В одной лодке.


*Capre noctem - дословно, "поймай ночь".

URL

The Tales of Hellas and Troy

главная