Я не заплакал - никто, кроме Лукассы, ни разу не видел, чтобы я плакал, - но прошло немало времени, прежде чем я снова смог говорить как следует.
Наконец я спросил:
- Что я должен сделать, чтобы быть с нею?
Он закатил глаза, грубо передразнивая меня:
- "Что я должен сделать, о Учитель? Посоветуй мне, направь меня, подумай за меня, о мудрейший, о величайший из магов!" Чья же мудрость завела тебя так далеко, твоя или моя? Кто больше любит это дитя, ты или я?
Он хлопнул руками по одеялу так резко, что его подкинуло вверх, и уставился на меня с крайней неприязнью.
- Чем старше я становлюсь, тем больше жалею, что не сумел прослыть полным, непроходимым идиотом! Быть может, тогда ко мне являлось бы меньше идиотов, выпрашивающих у меня волшебного совета. Убирайся прочь с глаз
моих! Есть особый сорт умной дури, которую я не выношу, и она воплощена в тебе. Убирайся!
Настоящий то был гнев или притворный, я не знаю. Но я не обратил на него внимания. Возможно, я не слишком умен и не слишком глуп, но зато слишком упрям. Видя, что я не собираюсь вставать со своей табуретки, он
успокоился так же внезапно, как и вскипел.
- Тикат, никогда не спрашивай меня, что тебе делать. Скажи мне, что ты собираешься сделать - тогда, по крайней мере, мы сможем разумно поспорить. Говори.
(с) Питер Бигль, Песня трактирщика
