Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×

"Жизнь идёт своим чередом, нимало о нас не задумываясь" (И. Бэнкс)
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
15:10 

День, когда вернулся

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Снова фиолетовые цветы на стене напротив, сухая верхушка пальмы в окне, шум проезжающих машин и белое пятно облака на голубом небе. Справа на кровати доеденный контейнер с макаронами, мятые билеты на сумму 20 турецких лир (то ли на крепость Мармариса, то ли в жилые дома Эфеса; нет, вспомнил: на Агору Смирны, то есть Измира (то есть Смирны)), греческие полотенца, распахнутые чемоданы (еще не успели их разобрать), приятная усталость в руках, а прямо сейчас - пение птиц за окном.

Почти полгода тому назад я сидел на этом же самом месте и думал, что, возможно, прощаюсь с ним навсегда, по крайней мере в том его качестве. Но сегодня я спустился на четыре этажа вниз, преодолел еще полсотни ступенек, прошел около ста метров вправо, спустился на бетонный настил у самого моря - и прошел к одиноко стоящему валуну. Я быстро нашел нужный разлом, просунул руку и извлек оттуда камень, который оставил на все лето у моря пять месяцев назад. Все это произошло как-то буднично, по-хозяйски, так Санчо мог бы деловито приниматься за сытный ужин.

Мы вернулись, и я закрыт. Возможно, меня смущает то, что возвращение наше по сути не было выбором - оно было то ли его отсутствием, то ли бегством от него.

Перечитывал сейчас те несколько записей, которые родились у этой стены. Среди прочего, я тогда написал: "Ты никогда по-настоящему не задумывался о том, что видеть, в сущности, должно быть, гораздо страшнее, чем не". А ведь Кавафис знал об этом: "Возможно, что свет - всего лишь новая тирания. / Кто знает, какие вещи может он озарить".

Мне пока совсем нечего сказать. Но желание говорить, кажется, есть. Сочтем эти строчки просто тренировкой - чтобы вернуться сюда с большей долей вероятности. В конце концов, одно возвращение уже удалось. Что дальше?

05:37 

Болезнь

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
В одну из ночей смущенного своею красотой лета. Лета, которого больше нет. Лета, которая разделяет "сейчас" и "потом". Под одеялом жарко, вылезаешь - холодно. Потом проходишь на кухню, уже прокляв, уже ненавидя это бессилие и глупость с которой запоминается и записывается только та ночь, которую прежде остальных хочешь забыть, - и чихаешь, чертыхаясь, но зато предательское зернышко клюквы, за которым охотился четыре часа, само вылетает из гладкой впадины, где еще недавно был зуб.
Сил нет. Ничего нет. Болезнь - это мерзко, бессонница - аналогично, но я не припомню случая, чтобы болезнь и бессонница напали так синхронно. В сухом остатке: ты целый день ждешь только его конца, потому что тебе так плохо, что хочется прекратить истязание, а когда конец наступает - четыре часа под двумя одеялами без малейшего шанса на успех.
Конечно, хочется пожалеть себя. Но в сущности это не важно. Важно другое: страшно, что так ведь может все и закончиться. Ждешь-ждешь главу получше, но так и не дожидаешься. Нельзя ждать. И ведь знаешь, что нельзя ждать. Давно знаешь. Но все равно ждешь. Июль - ждешь. Август - ждешь. Еще несколько дней - тут один, там парочка - ждешь. Ведь можно же так дождаться. Но не того, чего ждал.

12:48 

Догма

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Сидел в Догме, закинув голову на спинку мягкого кожаного дивана. Слушал голоса людей. Очень остро ощущал, что это не мое место. Было хорошо от того, что мое место все еще сохраняется внутри меня, что мне радостно просто вспоминать о солнечных бликах на поверхности моря.
Пока что все зовет меня обратно, даже жертвенный бычок, которого режут в честь моего возвращения. Но это не возвращение, потому что здесь не Итака.

11:29 

15 тысяч встреч. Итог.

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Мне не о чем говорить с людьми, вот в чем проблема. Если это, конечно, проблема.

11:31 

Развивать эту мысль после

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Старый добрый Иэн Бэнкс, с которым я так и не успел никогда встретиться, называл это состояние ТП или ОТП - "тяжелое похмелье" или "очень тяжелое похмелье". Глядя вчера на небритое вовино лицо, и на такого красивого и сильного Андрея, я нес какую-то чушь о тени, отбрасываемой шляпой Санчо Пансы. Будем откровенно: мне было скучно. Сейчас за спиной шумят поезда. Они очень красиво проезжают совсем рядом. Я живу рядом с железной дорогой. И это пройдет тоже. Лучшее, что я читал о железной дороге - это, конечно, Кафка, "Воспоминания о дороге на Кальду". Щемящее и сильное недописанное произведение с неизбывным русским духом. Но написать я, конечно, хотел о другом.

Несчастье переоценено. Это единственная интересная мысль из вчерашнего пьяного вечера, за которую зацепилось сегодняшнее утреннее сознание. Когда ты умный, когда ты, прости господи, интеллектуал, ты очень рано сталкиваешься с несчастьем, как с единственно приемлемой формой бытия. Ты в каком-то смысле научаешься презирать счастье, приучаешься к тому, что счастье - для дураков. Безусловно, умным людям гораздо сложнее жить на свете. Но счастье принадлежит дуракам лишь потому, что умные не хотят его подбирать. "Горе от ума". Лучше и не скажешь.

15:20 

Лебединая песнь

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
В окне виднеется осколок облака, много голубой краски и высоченная, но весьма сухая пальма, раскачивающаяся на ветру. И это, наверное, последний раз, когда я сижу на этом месте и что-то пишу. Со мной ведь, по сути, случится то же самое, что случилось с тем лебедем - меня не станет здесь. Это чувствовалось еще вчера: мы с Л. поднялись на крепость Канли-Кула и стояли перед тяжелой дверью железных прутьев, ведущей то ли в подземелье, то ли "за кулисы". Дверь эта выходила в просторную галерею, которая заканчивалась другой такой же дверью. За дверью напротив стояли какие-то люди, судя по языку и футболке "Thailand", русские. Минут через пять мы обошли крепость кругом и вышли ко второй двери железных прутьев, на другую сторону, где раньше стояли те ребятам. И теперь мы уже смотрели в обратном направлении: туда, где мы стояли пять минут назад и смотрели на нас будущих. А отсюда мы видели нас прошлых, нас пять минут назад, по ту сторону закрытой галереи.

То же самое случилось и с лебедем. Их всегда было двое возле порта - прошлой осенью и зимой, потом в следующие осень и зиму. А затем, где-то на стыке зимы и весны, один из них исчез. И теперь, проходя мимо, нам всегда его немного не хватает, потому что мы знаем, что их должно быть двое. Но сотни (а впоследствии тысячи) туристов, которые хлынули в наш город с начала мая, всегда будут думать, что это просто один лебедь живет здесь, и что так и надо. А еще, возможно, что несколько лет назад, до того, как мы приехали в эту бухту, лебедей было три, и тех, кто знает об этом - еще меньше.

Также и я - как в сказке о гадком утенке - превращусь через несколько дней в ослепительного белого лебедя с сильными крыльями. Лебедя, которого нет. Так же будут идти люди по набережной, так же будет сидеть подложный двоюродный брат лже-Кустурицы в кафе Гарден со своим вислоухим биглем-ландскнехтом, так же будут рабочие копать ямы, мешать бетон и стричь траву. Словом, все будет также. Только здесь не будет меня.

Только не спустится с четвертого этажа в синих наколенниках (с кровавым подбоем), рюкзаком на спине и ковриком в руках то гладко выбритый, а то бородатый я. Не пройдет полсотни ступенек к набережной, озираясь на зеленую дверь справа, за которой живет большая простая собака, однажды на эту дверь прыгнувшая, не пройдет сотню метров влево, не спустится на бетонный настил у самой воды, не расстелет коврик, закрепив его камнем с одной стороны, и бутылкой воды с другой (хорватская Jana или сербская Suza - моя "простирка за вежбанье" это место, где сербы и хорваты всегда расходились миром), не включит музыку и не начнет суставную разминку. Все будет, как прежде, но здесь не будет меня. Наверное, что-то очень похожее представляет собою смерть. Хотя точнее будет сравнить это с сошествием Одиссея в царство мертвых - он ведь вернулся, может быть, удастся и мне? А пока Горан будет говорить: "Что-то давно не видно наших русских", а постоянные прохожие на набережной, соседи из дома напротив с ротвейлером и шестью кошками, старушка-божий-одуванчик с третьего этажа - они все заметят, что нас больше здесь нет, что что-то изменилось. Но только они. А потом - станет как с лебедем. Или с теми, кто был здесь до нас.

Это "вытеснение", этот естественный процесс смены лебедей носит характер не только фигуральный, но и буквальный: уже сегодня - в первый раз за полгода - на моей бетонной площадке, кроме обычного загорелого седого и подтянутого рыбака, его красивой дочери и кошки, появилась читающая женщина, беседующие муж с женой, два предпринимателя, а потом три школьницы. "И ты не знала: "Я одна а вас..." глуша латынью потолок и Бога, увы, Мари, как выговорить - много?". Хотя больше подходит здесь другое, и об этом я думал, заканчивая тренировку: "Когда-нибудь, когда не станет нас, вернее после нас, на нашем месте, возникнет тоже что-нибудь такое, что и любой, кто знал нас, ужаснется". Но дальше Бродский добавляет очень важное, как раз то, что я думал о лебедях: "Но знавших нас не будет слишком много". А еще чуть позже знавших нас не будет вообще.

И последнее. У самого синего моря на моей бетонной площадке стоит огромный валун - в полтора человеческих роста. Я нашел в нем узкое углубление, и мой камень, служивший мне опорой и другом более полугода, был отправлен туда. Если никто не станет его там искать, чтобы вытащить и прожить мою жизнь еще раз, то он сможет слушать гомон набережной днем и мерный гул моря ночью. Камень внутри валуна - это херцегованская матрешка.

Волна набегает - и скрывается, набегает - и скрывается. Полгода жизни у моря заканчиваются. Завтра я стану лебедем.

"Сохрани на холодные времена эти слова, на времена тревоги. Человек выживает, как фиш на песке. Она уползает в кусты, и став на кривые ноги, уходит, как от пера строка - в недра материка".

15:08 

Школа для Гектора

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Шлемоблещущий Гектор по сути является лишь третьим в ряду тех, кто поразил Патрокла. Всю грязную работу сделал за него Феб. И как после этого можно удивляться, что совоокая Афина уговорила его сразиться с Ахиллесом? Как аукнется - так и откликнется, или, как сказал бы Гомер, именно так "весы священные Зевса познал он".

На одной чаше зевсовых весов уставшее тело, прислонившееся к спинке кровати - сегодня надо мной пролетел вертолет, - на другой - кусочек голубого неба в окне. Мы сидели вчера ночью с Л. на балконе и смотрели, как огромный светящийся лайнер проходит через нашу бухту. "Если бы на Луштице сейчас не было света, их бы подсветил корабль", - сказала Л. Я, конечно, вспомнил ту удивительную ночь несколько недель (месяцев?) тому назад, когда через бухту глубоко в ночи плыл огромный дом. Это была квинтэссенция "Унесенных призраками" Миядзаки: настоящая волшебная сказка на волнах. Там внутри были и бестелесый призрак, и различные духи - повыше и пониже рангом - и обязательно зверь-помощник: серый волк в наших сказках, дракон - в японских.

Я поднимался сегодня от моря по тяжелым грубым ступеням, потом соседка с первого этажа, самая суровая и серьезная, приветливо помахала мне рукой и улыбнулась. Кажется, здесь мы стали своими. Кажется, здесь мы стали частью пейзажа. Но как тут не вспомнить Бродского: "Отсутствие мое большой дыры в пейзаже / не сделает. Пустяк - дыра, но небольшая / ее затянут мох или пучки лишая, / гармонию тонов и проч. не нарушая". Теперь меня там нет. Неужели так всегда будет случаться с нашей жизни, неужели поезд из Петербурга отходит ровно тогда, когда ты встречаешь Кальдера на Васильевском острове, потому что ты здесь ж и в е ш ь, а самолет из Титограда отправится, когда соседка с первого этажа помашет тебе рукой?

Осталось просыпаться здесь три раза. После того, как я показал в Белграде свой фильм, и был такой счастливый в водолазке и теплых зимних ботинках ("Вино из одуванчиков" - теннисные туфли дают легкость ногам, но зимой тяжелые желто-оранжевые ботинки давали мне не только тепло, но и уверенность), и мы вернулись сюда из декабрьского сербского мороза, и сказали: эээ, нет, меняем билеты, нас отсюда так просто не выгонишь - и с тех пор, с тех безумно далеких, почти невозможных белградских пор прошла целая жизнь. Солнце сменило дождем и ветрами, они - даже снегом - тот снова ветрами, и мы сидели ночью в Блюфине на террасе с прилетевшим Максом, и пили горячий чай и пелинковац, укутанные в пальто и шарфы, потому что на улице было около нуля, но море был прямо рядом с нами, черное - да ты не мог его потрогать, но ты его слышал. Ты слышал скрип яхт и звон бубенчиков, как коровы, вечно пасущиеся на шишкинских страницах. И что получается - "послушал колокольчики, и давай, вали отсюда! Я знаю, так всем говорят"? Но у Шишкина это было нужно, чтобы хоть что-то осталось. Что останется здесь от нас? Но я отвлекся: словом, после белградской зимы прошел целый миллион лет. С тех пор я 143 раза подряд, просыпаясь утром, видел в окне нашу бухту, с выходом в открытое море, как будто она нарисована на больших стеклянных дверях балкона. И вот просыпаться, глядя на эту бухту, мне осталось всего три раза. И я не знаю, повторится ли все это когда-нибудь снова.

"ни вы, ни я и никто из наших приятелей не можем объяснить, что мы разумеем, рассуждая о времени, спрягая глагол е с т ь и разлагая жизнь на вчера, сегодня и завтра, будто эти слова отличаются друг от друга по смыслу, будто не сказано: завтра – это лишь другое имя сегодня".

14:29 

День, когда стало жарко

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Мне кажется, это один из ключевых эпизодов их творчества вообще. Кандид просыпается в лесу и смотрит на бредущих по потолку муравьев. Он помнит, что они уже шли таким образом, только в обратную сторону. И он знает, что все это с ним, во-первых, уже было, а во-вторых, еще будет. И тем не менее, он встает и идет к Колченогу.
Кстати, Колченог. В одном из переводов "Илиады" хромой кузнец Гефест, сброшенный Зевсом с Олимпа, называется именно "колченогим", потому что он повредил себе обе ноги, и теперь хромает. Интересно, что Гефест ассоциируется с горшками, ибо кузнец, а Колченог в лесу постоянно твердит что-то о горшках.
Такая запись, навеянная исчезновением муравьев с нашей кухни, слишком сильно напоминает мне Франца Фюмана, который тоже вел дневник и тоже частенько ссылался на Античность, а уж принимая во внимание то, что через десять дней меня ждет самолет в Будапешт, - сходство с Фюманом начинает казаться уже не случайным, а весьма искусственным.
Сегодня на улице очень жарко. Мимо проходила группа пожилых туристов - итальянцев? За все прошлое лето в Петербурге было от силы 2-3 дня с такой жарой, как сегодня здесь.
Все заканчивается. Осталось чуть больше недели. Что я чувствую по этому поводу? Что пришло время двигаться дальше - это точно. Но как жить без Блюфина, без скрипа яхточек, без моря в окне каждое утро? Как вообще возвращаться отсюда в город, и стоит ли? То есть вопрос, конечно, поставлен неверно. Стоит, безусловно. Но как жить, и не возвращаться сюда? А если все-таки возвращаться, то как же все остальное?
Слушай, я устал. Нет, ты говоришь неправду, ты не устал, просто устали твои руки.
"Идиоты" фон Триера - кажется, они Йеппе действительно любит Жозефину, но когда ее увозит отец нужно перестать быть идиотом. А он - может? Или действительно не может? Или эта "игра" становится для него жизнью? Вряд ли, скорее способом закрыться от жизни. В интервью мы видим всех, кроме Карен и Стоффера. Что это значит? Они не захотели разговаривать? Но как могут они отказаться говорить с режиссером? Значит, их просто не существует. То есть их уже нет к моменту этого разговора. Конечно, ни для Карен, ни для Стоффера это никогда не было игрой.
А еще иногда мне кажется, что я буду, как тот атеист в анекдоте Ивана Карамазова: через несколько секунд после того, как в следующий раз окажусь в Петербурге, прокричу, что за это я готов пройти еще квадрилион километров. Вечность она ведь для того и существует, чтобы через нее идти.
Но когда это только будет? Уезжая из Мадрида в 2013-м я никогда бы не подумал, что я не вернусь туда - сколько уже лет? Почти три с половиной. Неужели с Херцег-Нови или Петербургом случится что-то похожее? Кажется, что Петербургу это не грозит, а вот за Херцег мне тревожно. Камень останется здесь, у моря, но сколько он будет ждать? Очень не хочется думать, что это конец, но с другой стороны, если все будет хорошо, то мы, возможно, никогда больше не вернемся сюда жить. Никогда больше.
Сегодня очень жарко. За окном проехал мопед.

14:59 

День, когда ветер поднимается в полдень

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
И вот твоя спина снова прижата. Только на этот раз не к бетонной крошке, но к спинке кровати. Запираешься в комнате, шкаф приоткрыт - вдруг оттуда выглянет Грегор Замза - косишь глазом. Почему-то тебе кажется, что видеть - это безопасно. Закрывая глаза в душе, чтобы не попало мыло, протираешь их скорее мокрой рукой, - все теперь не страшно. Почему-то всегда кажется, что если открыть глаза, то склизко-чешуйчатый волосатый монстр, сидящий в изголовье твоей кровати (также сидит и гаргулья на готическом фасаде панельной пятиэтажки в доме напротив, где ты мальчиком высматривал из окна свою учительницу и ее дочерей, которые мыли посуду летом почему-то даже без лифчика не зашторивши окна), словом, тот монстр, когда ты откроешь глаза - исчезнет. Это легко объяснить с поведенческой точки зрения: тысячу раз подряд ты испытывал этот липкий страх, открывал глаза - и монстра уже не было рядом. Именно поэтому поведение открывать глаза закрепилось. Ты никогда по-настоящему не задумывался о том, что видеть, в сущности, должно быть, гораздо страшнее, чем не. Никогда не задумывался и о том, что если монстра, когда ты открываешь глаза, нет рядом, это не значит, что он не вернется, когда ты закроешь их снова.
Я хотел поговорить с тобой о свободе. Да, с тобой. Ветер сегодня поднялся в полдень. Ты опять лежал на бетонной крошке, когда в отдалении на городской башке заколотили часы. Или это забили в церкви колокола? Господи, ты живешь здесь дольше, чем ахейцы осаждали Трою, как ты можешь не отличать колоколов от часовой стрелки? Нет, просто пойми: это не колокола, это не бой часов, не белая башня красного кирпича с аркой внизу, под которой прислонился к стене человек. Это просто полдень. Полдень наступает - и ты слышишь это. Ты слышишь, как наступает полдень. То есть слышишь что-то, что есть звук полудня. И ты точно знаешь, что это именно он. Но какая тебе, в сущности, разница, как именно он выглядит? Тем более, что он не выглядит никак, у звука нет формы. Врешь. У звука появляется форма, стоит только закрыть глаза. Звук становится шершавым или выпуклым, черным или ветреным, мягким или красного кирпича. Сегодняшний звук был ветреным. Часы пробили двенадцать, и поднялся ветер. На остановке за окном перекрикиваются дети. Когда ветер поднимается в полдень, ставь точку.

14:40 

День после снегопада

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Лежишь на спине, а она плотно прижимается к бетону. То есть это только кажется, что между спиной и бетоном - коврик. Бе тоном. Ко врик. На самом деле ничего этого нет. Есть только спина и небо. И тогда появляются облака. Между створками этих балок, непонятных и не функциональных деревянных конструкций плывут облака. Они плывут то брассом, то кролем, то марипосой, то лептиром, что в сущности одно и то же, как говорит Андрия. Но только ты всегда плывешь кролем. А между этих древесных конструкций с послевкусием сухой листвы и выпавшего ночью в горах снега, ты следишь за их маршрутом. Они ныряют под балки, выныривают из-под них, касаются противоположной стенки бассейна - и поворачивают обратно. Этот миг недолог, сверху уже звучат голоса, волшебство сейчас закончится, или еще хуже - клочок облака снимет юбку с солнца, и все зальет слепящий теплый свет, и тогда даже не узнаешь, кто победил? Но для чего все-таки нужны были эти балки? Кто возвел их здесь, кто оставил? - Андрия, слышишь, что за Вудхэдж? - Па шта ja знам, ебем ти маjку! Кажется, это был Эксперимент. Эксперимент над павианами. Балки были огорожены, павианы прохаживались между ними, вертя красными задницами, цеплялись за них, висели, что-то жрали и, наверное, были нужны. Балки. И павианы. А теперь кроме тебя у них никого не осталось. Даже павианий запах выветрился, несмотря на то, что асфальту не осилить запах павиана. Но то асфальт, а это бетон, и бетон с мраморной крошкой, временем и морской водой.
Пальцы ног замерзли. Сегодня ночью в горах выпал снег.

14:48 

Таймер прозвенел

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Приятная усталость в руках. Мои руки загорели. Вот так: живешь-живешь на море, и в апреле у тебя загорелые руки.
Вторую неделю я выбрасываю себя на набережную, расстилаю коврик, подпираю его камнем с одной стороны, бутылкой - с другой. Интервалы - повторы - интервалы - повторы. Теперь руки болят и загорели.
Я лежал сегодня после тренировки на этом коврике и смотрел на камень. Я ношу с собой этот камень пять месяцев. Два-три месяца он просто пролежал в подъезде (натюрморт в своем роде), пока не приехали соседи, и соседский ребенок не скинул его из окна вниз. Но я его нашел.
И вот я взглянул сегодня на него, и как-то очень остро почувствовал, что Город заканчивается. Завтра ровно полгода, как мы переехали сюда. И меньше, чем через три недели мы уедем отсюда. Это ладно, с этим еще можно как-то жить. А вы мне лучше скажите: что мне с камнем-то делать? Мне тащить его с собой? В Будапешт, Москву, Петербург, Калугу, Казань, Ереван, Тбилиси, Минск, Любляну? Мне возить с собой этот камень, или мне его отпустить? Ведь это просто был способ чем-то прижать коврик к бетонному настилу площадки на набережной. Ведь я подобрал его просто так. А теперь мы что - друзья? И он ведь даже есть на наших фотографиях - когда у Л. болел сустав, и она прижимала камень к челюсти, сидя зимой за компьютером в шарфе и шапке. Господи, как давно это было, и неужели с нами? И неужели камень - это единственный друг, которым мы за эти полгода обзавелись? Неужели он - то единственное, что я хочу забрать с собой, не оставлять у моря? И как было бы поступить честнее - оставить его здесь, или увозить с собой?
Руки приятно болят. "Неуместней, чем ящер в филармонии вид нас с тобой в настоящем". Что делать этому камню в Москве? Что ему делать в Тбилиси? А в Калуге? Собирать пыль? А здесь он хотя бы вернется туда, откуда он вышел - вернется в море.

Я лежал вчера на коврике у моря и отжимался узким хватом. Слышал разговор за спиной. Закончил упражнение, обернулся. Сзади, на возвышении над моей площадкой стояли две девушки. Одну я, к сожалению, не запомнил совсем. Вторая была очень красивая длинноволосая сербка (?), брюнетка в черных очках, рубашке и черном костюме в полоску (и это несмотря на жару). Она смотрела на меня, без стеснения, откровенно, и она мне улыбалась. И это было приятно. Потом они стали мне аплодировать и показывать большие пальцы, я улыбнулся и помахал им в ответ и приступил к следующему упражнению. Это было, в сущности, лучшее, что случилось со мной вчера.

А сейчас я подпираю спиной стену, в окно падает тусклый свет из-под облачного неба 15 апреля 2017 года.
И скоро это закончится.

11:00 

Воронин

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Да, и еще. У Воронина всего две ипостаси, в которых он - это он. Первая - советник. Вторая - поиск этой самой ипостаси. В принципе, Воронин очень органично вписался в эту жизнь в Городе, он стал тем, кем он мог бы и остаться - коллекционером оружия, трусиков и ковров. Но он ушел. И то, и то - Воронин. Разница лишь в том, что вся эта книга написана только благодаря пятой и шестой частям. Если Воронин советник, то книги бы никогда не было.

13:26 

Град Обреченный

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Передо мной стена с фиолетовыми цветами, слева из окна падает тусклый свет. Справа валяется одежда, открыт шкаф. В этой комнате плохо ловит интернет, зато хорошо слышны птицы, слышно, когда автобус подъезжает к остановке.
Я специально хочу сделать эту запись сейчас, не перечитывая, что я писал о "Граде Обреченном" десять лет назад и после. Страшная вещь время, ведь вот не думал даже, что десять лет прошло, а так, оказывается, и есть.
Да, я прочитал "Град" впервые ровно 10 лет назад, весной 2007-го года. В голове смутные обрывки тех образов: красные шторы у нас дома, мама сидящая на кухне, и я, лежащий на диване. Должно быть, это был апрель или май, потому что солнце уже грело. И вот спустя 10 лет я перечитываю эту книгу в третий (или в четвертый?) раз, и сейчас хочу понять, что же в ней есть такого, что важно для меня лично?
Ну, низковисящий фрукт - это очевидность: моя увлеченность командиром с одной прямой извилиной и в немецкой военной форме в первый раз, моя любовь к запутавшемуся русскому комсомольцу - во второй, и вот теперь - мое восхищение бородатым расхристанным евреем. Неужели я "вырос" из Андрея Воронина? Когда читал первые четыре части, радовался и ликовал, что прочитал эту книгу вовремя, когда мне было 18, а потом еще раз в 20 (21? 23?). Сейчас внутри отзываются сильнее "Отягощенные злом" или "Хромая судьба" (и как же здорово, что я не читал их тогда). Но вот пятая часть, безумные последние 100 страниц - это то, что на самом деле делает "Град" "Градом", это то, что делает этот роман вневременным, вневозрастным, универсальным.
На самом деле не удивительно, что сейчас, читая Гомера и Сервантеса в "глухой провинции у моря", Кацман импонирует мне больше, чем когда-либо. Не удивительно, что сейчас, когда я слишком далек от ковра Андрея Воронина, я не чувствую с ним той родственной близости, что была во времена моей триумфальной карьеры на телевидении с потрахиванием секретарш, стажерок и вообще осознанием того, что ты относишься к министерскому борту, к элите. Сейчас это все так же далеко от меня, как будто это была какая-то другая жизнь, причем даже не моя, а его - Андрея Воронина.
И вместе с тем, в нем есть что-то, что для меня чрезвычайно важно. Упорство? Нет, мимо. Злость? Ближе. Не знаю. Просто Кацман - цельный. Гейгер - цельный. Они все - цельные. И только он комсомолец-следователь-редактор-мусорщик нужное подчеркнуть, который так и не ставит Хнойпека к стенке, который посылает ко всем чертям "Немого" с его оправданиями. Может быть, эволюция Воронина в том, что он перестает оправдывать себя? Может быть для него, стоящего неизмеримо ниже Изи, этот шаг - уже выдающийся поступок? Тот самый поступок, о котором говорил Кацман, поступок, из которых строится Храм?
За окном снова проехала машина. Кто-то переговаривается в подъезде, двумя этажами ниже. Поют птицы.

PS да, и еще. В одной ветке обсуждений в ВК про Град я писал комментарий 8-10 лет назад, про записку Дональда. Последний комментарий в той ветке был написан 7 лет назад. Сегодня утром мне ответил какой-то парень, и написал, что нужно больше моих анализов. 7 лет - это 2555 дней, в которые он мог оставить свой комментарий. Но он оставил его именно в тот день, когда накануне ночью я (впервые за те же 7 лет) закончил перечитывать "Град".
Эксперимент есть Эксперимент.

02:12 

Луштица

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Облачная ночь на 9 февраля 2017 года. Режим сбит, это ясно (пусть по местному еще 8 число, но кого интересует местное?), и я пишу эти слова в первую очередь потому, что мне не удается уснуть. Мой многолетний опыт таких ночей подсказывает: сколько ни старайся, уснешь все равно только тогда, когда уснешь. И пусть нет ни единого человека, кто прочитал бы эти записки, но пусть они лучше останутся - всяко лучше ворочания с боку на бок и чесотки лохматой головы.
Я сижу у окна (у балконной двери точнее) и передо мной спокойная и темная морская гладь. Вдали горит Луштица, ее самый яркий фонарь, как всегда светит у нас в гостиной. Справа, на оконечности Луштицы, иногда коротко вспыхивает ярка зеленая точка, улицу под балконом освещает фонарь.
Я ведь еще в кровати задумал, о чем я буду писать, а теперь почему-то боюсь подступить. Интересно, я совсем маленький ребенок, я как в рассказе Чехова - после больших дней и ярких впечатлений никак не могу уснуть. Словом.
Зверь, который мне достался, - это очень большая редкость, удивительность и радость. Мне даже кажется, что таких необычных зверей в природе не водится. И вот чего бы мне хотелось: мне бы хотелось больше его ценить.
Знаешь, я ведь часто бываю невыдержан и резок, часто неоправданно невыдержан и резок, и слишком часто придаю важность вещам, которые важными не являются совсем. Вот это то, что мне хотелось бы изменить в себе. Ценить каждую минуту каждого дня - как сегодня (и даже немного вчера), относиться к тебе с большим (ударение на "о") пониманием. Я знаю, что стал лучше. Я знаю, что и так "достаточно". Но все же я бы хотел научиться ценить тебя еще больше. Потому что это неразрывно связано с нами, со мной, с жизнью. Мне почему-то показалось сейчас, ворочаясь в постели, что ключ к еще чуть большему счастью (возможно вот как раз к тому самому "обычному" счастью, когда ты не проживаешь необычный или уныло-обычный день, а когда проживаешь счастливо-обычный день) - это больше тебя ценить. Ведь я так не хочу быть своим отцом. Молчаливым, решающим все про себя, страусом - таким, каким его не знают мои друзья, но каким его знаю я. И вот я вижу, что ты боишься мне что-то рассказать (глупость вроде - про отмену супервизии), потому что я среагирую жестко (жестоко?), потому что я стану ругаться и командовать. Мне не хочется командовать. То есть так: мне хочется перестать командовать. Я хочу просто любить тебя, не требуя от тебя, чтобы ты была такой или сякой, потому что ты можешь быть любой - если тебя любить, и не будешь никакой - если от тебя требовать. И я все это знаю. Но в такие моменты во мне просыпается вздорный и неудержимый дедушка Ваня. Не хочу, чтобы с тобой.
Вот почему-то сейчас, ворочаясь в постели, мне показалось, что ключ к еще большему нашему счастью - в том, чтобы понимать тебя лучше, чтобы принимать тебя и любить, и ценить важное, не оглядываясь на мелочи. Звучит просто, реализовать трудно, но я постараюсь. Ведь если мне так показалось, значит, это, скорее всего, правда. Ночью, в свете фонаря с Луштицы, часто кажется правда.
Но только как любить и понимать, а не становиться латентным Наксосом - раздражаясь и наливая чай, но делая вид (для самого себя), что наливаешь чай и ничуть не раздражаешься? Ведь это как в Китае, где я требовал признать, что утка в 11 утра прилетела к нам на благо, но пойти за ней было не менее хорошо, перестав делать вид, что это манна небесная. Значит, сила в правде.
Кажется, мне захотелось спать. Не забыть бы свои благие намерения (смайлик). Мы очень очень очень счастливые, и я это ценю. Но хочу ценить еще больше.

19:51 

Pokušaj

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Pa dobro, kada sam učio španski jezik, pisao sam ovde španskim. Sada kad već dobro razumem srpski i mogu da gledam, kažemo, neki televizijski program, za mene govoriti (ili pisati to nije bitno) je najveći problem. Isprva da priznajem da ne razumem šta mi ljudi kažu: u autobusu, u prodavnici, u ne znam gde još. Drugi problem je u tome da se plašim da govorim.
Ali mislim da to je sjajno da sam prvi put danas pisao tu u srpskom. Ne znam da li imam puno grešaka ili nemam, pa mislim da to nije važno sada. Šta je važno? Ne znam pa moram da kažem hvala sebe za taj pokušaj koji sam upravo sada uradio.
Živeli!

02:09 

Катавасия

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Мне понадобилось почти два года, чтобы полюбить фильм.
Теперь понадобилось всего девять месяцев, чтобы фильм полюбил меня.
Все, кончилась катавасия.
Вопрос теперь только в том, сколько понадобится времени, чтобы понять, чем жить дальше.
Но я очень, очень счастливый человек.

01:49 

Патронус

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Сегодня произошло одно из самых больших чудес в жизни. Сначала он просто вытянул голову и стал виден силуэт и светящийся глаз. Потом он появился целиком - в свете фар. Светящийся контур, который гарцевал странной, походкой, как будто оглядывался. Он прошел медленно и грациозно, уверенно, но слегка пританцовывая. И мне хочется навсегда сохранить в память каждую мельчайшую деталь этой встречи с удивительным силуэтом, прошедшем прямо перед нами, по пути из Беглик-Таша.

02:15 

Петр Великий, Петр Великий...

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
За окном снова стучит постоянный петербургский дождь.
Я готовил сегодня омлет у плиты и вспоминал тот крымский омлет, восемь лет назад, когда я делал вид, что спал, а она пришла.
Как хорошо, что она тогда пришла. Стоило ждать восемь лет, чтобы это понять.
Дождь здесь просто как часть пейзажа, как будто я сам очутился на страницах романа, который когда-то писал.
Настоящее настолько ярко, что хочется не упустить ни одной его черты.
Мне, безусловно, нужно писать. И, безусловно, пора.

11:32 

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Это стало происходить все реже, но все равно вот сейчас, отломив на кухне кусочек козинака к чаю, и подумав, что он примерно как одна ложка сахара к кофе, я вдруг оказался где-то на набережной, между Станицей и Питерс Паем (скорее, все-таки во втором), с этим самым кофе в руках и пакетиком сахара. И это было удивительно.

13:35 

У открытого окна

Если можно о чём скорбеть, Значит, можно чему улыбаться.
Безумная погода за окном, а я снова у окна. Вчера солнце и дождь сменяли друг друга последовательно 4 раза. Нелепо: морская погода в огромной северной столице.
Если не начать писать, то не начнешь никогда.

2 x 2 = 4

главная