Aksalin
книга тут

книга очень большая, но при этом интересная и написана весьма приятным стилем :lip:
мир упрт, причем катастрофически
всю книгу я задавался вопросом "боже, как оно функционирует?", а примерно всю вторую половину книги "если уж этих мальчиков не прибили раньше (ну ПОЧЕМУ?), вот сейчас их ведь точно убьют, да?"
впрочем, у Роулинг мир вот тоже разваливается на части, а о трансформерах лучше вообще молчать xD
тут же почти никого не убили, и персонажи так зацепили меня, что на верибельность мира можно забить

история начинается с того, что в городе Петерберге есть такая Йихинская академия (историческая)
в сословном обществе, где вроде бы даже остались крепостные (местные слуги, которых организованно закармливают транквилизаторами длительного действия, очень похожи)
и в городе, откуда ты хрен выберешься без очень веской причины, потому что это абсолютно закрытый, "режимный" портовый город (не спрашивайте xD)
Академия - единственное место, куда на гособеспечение может поступить и учиться каждый, у кого хватит мозгов накатать годное эссе о своих научных интересах
а у кого мозгов не хватило, может просто ходить вольнослушателем и даже официально им числиться
и вот, в Академию поступает портовый мошенник на доверии Бася Гришевич Гныщевич, чтобы иметь койку, стипендию и вдобавок вымогать у милых домашних мальчиков деньги...


из всех научно-исторических интересов у Баси в активе - то, что он полиглот, т.е. он постоянно думает по-французски (он вроде как с детства билингв, но тут я не уверен) и может объясниться еще на неизвестном количестве европейских языков
а Росская конфедерация давно уже подмята Европами, в буквальном смысле - росов вынудили подписать Пакт о неагрессии, любое оружие запрещено, за драку кормят транками и отправляют на общественные работы (а транки там такого качества, что лоботомия гуманнее)
и посреди всего этого Гныщевич беспалевно тыкает ножом в приличных детей купцов и разночинцев и требует дань
:hlop:

на самом деле, Гныщевич в реале никогда бы меня не привлек, ни как мужчина, ни как приятель даже
мб, люди вычитывают какой-то другой образ, персонаж определенно симпатяшка и достоин уважения, но меня в этом плане не зацепило
меня зацепило неожиданное сходство... ощущений, что ли
Гныщевич идеально умеет притворяться приличным человеком, это, в конце концов, его профессия
далее по сюжету, когда уже пошла революция, Гныщевич идеально отыграл француза, присланного в Петерберг новым наместником, причем играл 24/7 несколько недель
НО
у Гныщевича прямо-таки болезненное отношение к идентичности себя как маргинала
авторы сюда еще приплели и всячески повертели тему идентичности малых народов, точнее, диаспор
что Метелина плющит по кассахской идентичности, что Гныщевич всю книгу решает вопрос своих отношений с таврской
кассахов в книге мало, Метелин кассах только по крови, нагулянный аристократкой
а вот тавры - это такая смесь цыган, монголов и казаков О_О
и у обоих малых народов в чистейшем виде культура чести, она даже в Метелине криво-косо начинает пролезать, хотя ему-то неоткуда подцепить такое - из ноосферы разве что

итак, еще никакой революции нет и ей почти не пахнет, но граф Метелин изо всех сил набивается в друзья к Гныщевичу и Плети, его напарнику-тавру
граф на тот момент даже о своей кассахской крови не знает, ему просто плохо от того, как его папа не любит, и вот это перманентное плохо требует выхода
конечно, у графа нет опыта ничего вымогать и даже морду толком бить, и такое чувство, что Гныщевич позволяет ему вертеться рядом просто по приколу
ну и из смутных соображений, что людей вообще не стоит посылать нахер просто так
не каждый день к гопнику из порта лезет в друзья целый граф xD
Метелин, конечно, и нарваться на исправительные работы умудряется, и таблетки убойные не получает лишь потому, что начальству Академии жалко всех этих дураков
и в основном общение Метелина с Гныщевичем заключается в том, что Метелин тащит абсолютно непьющего (!) Гныщевича бухать, напивается в его трезвом обществе и многословно ноет
:hlop:

и вот где-то с этих моментов меня начало плющить по этим отношениям
там есть кусочек
Официант — без конца ошибавшийся, явно едва устроившийся — надумал указывать им, когда уходить, и Метелина понесло. Там в ресторации сплошь филармонические мальчики, они тарелки собирают в ожидании местечка в оркестре — чрезвычайно духоподъёмно им музыкальные запястья над столом выворачивать. Присутствие Гришевича Метелина тогда раззадорило ох не только на выворачивание запястий, но от Гришевича же он под конец по рёбрам и получил.
«Наигрался?» — выплюнул тот в лицо Метелину и совершенно неожиданно сам склонился вынимать осколки из музыкальной ладони.
И так и плевался потом по дороге: «Во всём беленьком между столами порхать — это работа, а не тебе, графью, развлечение. Попробуй, comme on dit, сам хоть денёк так продержаться, а потом играйся».

по таким вот кусочкам видно, насколько между ними пропасть
мне это почему-то жутко напомнило то, что Белка мне писала во флэшмобе про любовь много лет назад (как раз недавно перебрал весь цитатник и наткнулся):
В тебе это понимание, которого я не могу коснуться. <...> В тебе столько неизвестного, что мне хотелось бы откопать. Так хотелось бы, чтобы ты открыл меня для себя.
и не только с Белкой я ловил это ощущение, тут просто цитата удобно подвернулась

вот это самое, когда человек тянется-тянется, что-то там понять хочет, а что он поймет - с его опытом? если его самая большая проблема, как у Метелина - "когда все можно"?!
:buh:
это просто какой-то рвущий сердце пиздец, и чем дальше сближаются Метелин и Гныщевич, тем острее понимаешь, что у этих ребят ничего не будет хорошо, им бы разбежаться, не очень переломав то хорошее, чего они сумели достичь...
а Метелин вообще ничего не понимает до самого конца, и это тоже очень жутко
там уже все поняли из их компании, потому что Гныщевич... ммм, производит впечатление типа, который по кому угодно протопчется ради денег
а тут на кону целый завод, где Метелин владелец, а Гныщевич управляющий

и очень знакомо и цепляет до боли вот это стремление Гныщевича демонстрировать свою маргинальность к месту и не к месту
там даже целая глава есть "Меня зовут Гныщевич!"
вы понимаете, он управлял городом под псевдонимом Гныщевич :inlove:
ладно, имя Себастьян ему явно не по душе (и как я ржал, когда это имя все-таки спалилось, это реально было ВНЕЗАПНО и дико контрастно), но фамилия-то самая обычная и серенькая
в книге есть Хикеракли, который тоже с самого дна, он потомственный конюх, едва ли не крепостной, свободный в первом поколении, и наполовину пихт (это кто-то типа карелов)
но Хикеракли совсем другой, он душа компании как раз
он и Гныщевича с Плетью затаскивает в компанию революционных студентов, и со всеми находит общий язык, пусть с графами и прочей аристократией и держит дистанцию
видимо, Хикеракли не завидует, видимо, ему не больно
видимо, ему действительно достаточно увидеть в каждом что-то доброе, славное и человечье, не думая, как этим потом воспользоваться

а от Гныщевича постоянно ощущение, что его все терпят, и он вообще не старается это изменить
и да, ему нравится снимать маску и смотреть, как меняются лица окружающих - как, например, Гныщевич привез членов Четвертого Патриархата (столичного правительства) и признался, что он Себастьян Гришевич, а вовсе не француз Армавю :heart:
и шляпа эта, и шпоры, и плевок в лицо всем европейским шпионам, которые приплыли в Петерберг якобы гостями - либо вы становитесь официальными послами, либо валите отсюда
ну понятно, что долго Гныщевич бы не смог править городом с такими манерами
но он старался - и править по своему трезвому разумению, и насаждать культуру чести
похоже, он на культуре чести и лоханулся - мало того, что его порезали и подстрелили за очень короткий срок управления, так он еще и тавров сделал полицией, подчиняющейся лично ему
тут очень легко понять поведение и генералов армии, которые Гныщевича чудом не убили, и Бюро патентов, мозгового центра революции
в стране, где хрен знает сколько лет люди не смели нож в кармане держать и морды в кабаках бить друг другу, внезапно армия, бывшая местной полицией, идет строем хз куда, а по городу начинают шастать типичные гопники из диаспоры, только что устроившей резню на другом конце Росской конфедерации
так что по существу Гныщевичу верно сказали, смещая с поста градоуправца - чувак, мы тебя уважаем и ты много сделал, но у нас тут росское национальное государство строится, а ты, мать твою, тавр, пусть и только по духу xD

но сама подача вот этой информации разбила мне сердце повторно, пожалуй, даже сильнее, чем история с расстрелом Метелина
Метелина даже не жалко особо, он настолько стремился к саморазрушению, что все закономерно
он вышел на площадь и решил расстрелять одного из Революционного комитета посреди митинга, что, черт возьми, с ним надо было после этого делать?
просто - очень мерзкая со всех сторон история получилась, особенно с этим разбирательством
хотели, чтобы Метелин что-нибудь высказал, объяснился, все-таки приятель был, кому-то даже друг... и как-то получилось, что весь этот ебанутый план нагадить Метелину-старшему стал достоянием общественности
и все юные пламенные революционеры начали радостно кидаться друг в друга говном, Метелин только поводом оказался, по сути
:facepalm:
там очень хорошо было потом сказано - что если граница человечности не проводится сама, кто-то должен ее провести
и нашелся человек, который ее провел, но до этого все равно все было очень гадко

а самое гадкое, что все накинулись на Гныщевича - и на Плеть, за компанию
Плеть Метелину еще и горло перерезал в итоге, потому что человечность - это очень хорошо, но расстреливать в голову надо, а не куда-то в живот

и самый финал - после того, как "кружок отличников", Бюро патентов, кинули Петерберг на произвол судьбы, оставив градоуправцем человека, который натурально съехал крышей через неделю
(да, они спасли Петербург от геноцида извне, скомпрометировали столичное правительство и вообще сделали много прекрасного, но это не отменяет того, что Гныщевич - как большевики или Керенский когда-то - просто подобрал власть, валяющуюся на улице)
эти "отличники" большую часть дискуссии с Гныщевичем пытаются вывести его на эмоции

цитаты из последней главы:
— Вы так нехитро защищаетесь или в самом деле не видите, в чём состояло ваше участие в судьбе графа Метелина? — вернулся к столу Мальвин, но не сел, а упёрся в него забором пальцев, навалившись вперёд. — Господин Гныщевич, вся история ваших удач шита белыми нитками — не требовалось даже читать те памятные последние письма, чтобы уловить суть связывавшей вас договорённости. Верно ли мы понимаем, что, передавая под ваше управление завод, граф Метелин фактически взял с вас обещание помочь ему… кхм, — он поискал слово, — погубить себя? Причём не просто погубить, а погубить предельно конкретным способом, чтобы достичь конкретных же целей?
Откуда им было это знать, Гныщевич не представлял. Желаний Метелина не ведал даже сам Метелин.
И в некотором смысле — по официальной форме — Мальвин был, конечно, прав. Да, Гныщевич обманул Метелина. Потому что, передав завод под управление Гныщевича, Метелин вверил ему не только корпуса и набор станков. Метелин вверил дело.
Чего стоит маленький обман перед лицом большого дела?
— Пусть плюнет в меня тот, кто скажет, будто я ему не помогал, — хмыкнул Гныщевич, но сам заметил, что звучит вовсе не так насмешливо, как хотелось бы.
— Это неправда, — прошелестел Скопцов в сторону.
— Неправда? Тебе-то, конечно, видней.
Золотце сверкнул ювелирной зажигалкой, щёлкнул портсигаром и закурил прямо в лекционном зале. Он разглядывал Гныщевича с видимым удовольствием, наслаждением даже — наслаждением злорадной мести за человека, которым и сам-то бросил дорожить, как подвернулся граф позанятнее.
— Нет, с тем, что метелинский завод вы подняли, а самого Метелина таки погубили, не поспоришь! — Золотце вычертил дымом широкую петлю.
<...>
И вроде бы здесь полагалось сказать самому себе нечто решительное и значительное, но голова пустовала. Только одно и подумалось: леший тебя дери, графьё, ну какого рожна ты не выстрелил, когда уже прицелился?
Гныщевич совершенно не жаждал умирать. Он был très heureux, рад чрезвычайно, что живёт, и чем меньше в нём побывало пуль, тем лучше. Поэтому сейчас он сам болтавшейся в голове мысли удивлялся.
Стоило стрелять, графьё. Попадать не стоило, а вот дёрнуть крючок — да. Тебе ведь хотелось, хуже того — ты был должен, хоть бы и pro forma, хоть бы и мимо, совсем в сторону.
Неужто тебе тоже было страшно рисковать?
— Вы, мне кажется, думаете, будто мы над вами нарочно смеялись, — спас Гныщевича скопцовский голос, по-прежнему тихий и какой-то жалобный, — совестили вас, угрожали… Мы нарочно, правда, только это ведь не для смеха. Мы… Я надеялся, что найти общий язык всё же можно. Что необязательно вас принуждать, что можно по-другому, что вы поймёте… хоть что-нибудь. Что-нибудь почувствуете — по поводу графа Метелина или по поводу успокаивающих смесей в городе… Что у вас хоть какая-то тень скользнёт по лицу, — он судорожно вздохнул.— И что у нас с вами всё-таки есть хоть толика общего. Жаль, что вы действительно такой, каким казались.


очень символично, что в эпилоге Гныщевич и поехал к тем единственным, кто видит в нем человека, а не хз что
к Хикеракли и Плети
и если с Хикеракли все ясно, потому что он просто стремится во всех видеть людей, подход к жизни у него такой
то с Плетью там вообще трогательнейшая история

наверное, три тома из четырех Плеть постоянно присутствует рядом с Гныщевичем, всегда называет его Басей (учитывая, что там все друг к другу по кличкам даже мысленно, это выглядит мимими) и в целом придерживается девиза "если Бася скажет прыгать, я даже не стану спрашивать, как высоко"
есть там сцена, где Плеть объясняет, что он доверил Басе свою жизнь, при этом сравнивает себя с выкупленным из рабства оскопистом (что-то вроде проститутки-трансвестита, если я правильно понял)
и там действительно видно, что для Плети это почти равноценно - хотя, конечно, жизнь в очень закрытом и очень традиционном национальном обществе вряд ли тождественна необходимости продавать себя
и вот кусочек, где видно, что Плеть буквально подсовывает Гныщевичу идею, как нейтрализовать Метелина, и видно все причины
— Ты видел Метелина-старшего? Папашу нашего графья? — закатил глаза Бася почти с удовольствием — по крайней мере, собственный гнев его забавлял. — Такого записного труса и лентяя ещё поискать надо. Пока денежка капает, всё у него чудесно, и пальцем о палец шевелить не надо. Было у меня с ним un rendez-vous d'affaires, лучше б и не встречались. — Он скорчил жалостливую гримасу: — «Вы там только поаккуратней, молодые люди, поаккуратней, не увлекайтесь чересчур, а то выйдет что». Я его спрашиваю: что выйдет-то? Он только морщится: «Что-нибудь». — Бася задумчиво скривил губы. — Всех вокруг боится. Самый виноватый, что ли? Тьфу. Но одно я на той встрече понял однозначно: разрушать — это у них семейное. Графьё хочет разрушить покой папаше, папаша, чуть что, порушит со страху все дела сыночка и не поперхнётся. И неважно, застрелится сыночек, станет звездой боёв или как ещё попортит себе le bon renom. Понимаешь? Неважно! Разбирать никто не станет, только заводы закрывать! Стоит Метелину умереть — конец заводу. Стоит ему пойти на бои и умереть там — конец заводу. Стоит ему пойти на бои, не умереть, но разругаться со старшим Метелиным в пух и прах — конец заводу, — Бася устало потёр лицо ладонями. — Я очень старался найти хоть какой-нибудь выход, но всё никак не могу.
— А должен ли ты искат’ выход? — тихо спросил Плеть. — Это его завод.
— Настолько же, насколько мой папаша-пьяница мне папаша, — отчеканил Бася. — Что кому принадлежит, определяется не тем, кто что родил, а тем, кто что воспитал. Этот завод — таким, какой он есть теперь, — построил я. — Бася посмотрел Плети прямо в глаза — так твёрдо, будто слова его были единственным, во что он вообще верил: — Этот завод — мой.
И тогда Плеть вдруг понял. Понял, почему его обижали и злили действия общины. Понял, почему решился заговорить с Тырхой Ночкой, почему попросился на ринг, хотя знал, что его не пустят.
Разрозненные события и чувства, повисшие на полках в голове уродливой и грязной паутиной, неожиданно вывязались в узор. Плеть никогда не мог понять смеха росов над европейской религиозностью: может, европейцы и заблуждаются, но ведь так просто знать, что у происходящего в этом мире есть смысл. Он просто есть, как есть честь, правда и любовь. Его можно не увидеть, если очень постараться.
Но Плеть не мог — и, наверное, никогда не сможет — понять, зачем люди так стараются.
— Через шест’ дней на боях будет облава, — раздельно, по слову проговорил он. — Наместник решил спустит’ на нас Охрану Петерберга. Участников арестуют.
Бася замер, и Плеть понял, что он тоже понял.
Кажется, впервые в жизни Бася не хотел отмирать.
— Comprends-tu, зачем ты сейчас мне об этом говоришь?
Плеть промолчал.
— Comprends-tu, что я с этим знанием сделаю?
Плеть промолчал.
Бася понимал, что Плеть понимал.
— Он говорил, что я его единственный друг.
— А ты говорил, что он всё равно найдёт способ убит’ся, и говорил равнодушно.
Бася усмехнулся криво, как будто его рисовали и мазнули случайно побоку водой.
— Когда положение безысходно… Это совсем не то же, что принять решение.
Плеть промолчал. Они молчали долго — так долго, что смех и разговоры за соседними столами успели раствориться в ушах, сгуститься в единую похлёбку, и это пюре текло теперь, как, говорят, текла когда-то по мухам смола, заточая их в янтарь. Бася нередко думал вслух — любил думать вслух, кидать слова и ловить отскакивающие, — но теперь он молчал.
Принимать решения сложно.
— Расскажи мне подробности, — попросил наконец Бася отрывистым голосом.


и через тьму глав после этого, когда в Петерберг приезжает из-за границы бывшая женщина Метелина и ищет аудиенции с Гныщевичем, Плеть по собственной инициативе его ограждает
Бася управляет городом, Басе нельзя волноваться!
господи, это такое мимими, что я прямо кончился как личность и начался как шиппер :inlove:
на самом деле, Гныщевича и Плеть невозможно шипперить в самом романе, потому что там много глав от их лица, и они друг о друге вообще не думают в таком смысле
и на 15 главных персонажей мужского пола уже две гомопары и ни одних внятных отношений с женщиной, сколько можно
но где-нибудь там потом - в Европах - увидеть пейринг реально
так хочется, чтобы хоть где-то у Баси все было хорошо и замечательно :shy:

а потом мы внезапно узнаем, что это Плеть подобрал юного Басю на ринге и совершил невозможное, притащив его жить в закрытое по национальному признаку общество
«Ну что, попробовали? Убедилис’? — покончив с более важными делами, Цой Ночка заглянул к рингу. — Выкин’те этого. Зубр Плет’, приберис’».
Молодые тавры редко сами заговаривают со старшими. Это не запрещается и не считается дурным; так просто не делают. Плети было страшно.
«Цой Ночка, а можно мне его… оставит’?»
«Тебе?» — нахмурился Цой Ночка.
«Мне».
«Разве ты — это что-то отдел’ное от общины? Зубр Плет’, общине не нужен этот рос. Значит, он не нужен и тебе».
«Это неправда, — выдавил Плеть и надломил себя, как ребро, чтобы не опустить глаз. — Я част’ общины, у меня ест’ долг перед общиной. Но если я хорошо исполняю свой долг, мне можно самому решат’, чего я хочу за его пределами. Этому учил меня ты».
Цой Ночка сделал несколько грозных шагов, но Плеть не шевельнулся. Он никогда ещё не смел чего-то просить. Это не запрещалось и не считалось дурным; так просто не делали.
«Твой долг — прибрат’ ринг», — с нажимом проговорил Цой Ночка.
«И я его уберу. Этого роса не будет на ринге, пока он не понадобится рингу».
Желваки Цоя Ночки играли, но в кривой его глаз пробралась усмешка.
«И что ты будешь с ним делат’? Этот рос не нужен общине. Община не даст ему ни еды, ни лекарств. Он просто умрёт».
«Если он умрёт, то умрёт. Позвол’ мне о нём позаботит’ся. — Плеть заставил себя не зажмуриться. — Пожалуйста».
Уже спустя много лет он понял, что не так был ему нужен этот рос, как право получить что-нибудь своё — хоть что-нибудь. Что-нибудь, что община не сумеет забрать и чем не сможет распорядиться, даже если пожелает.
Друг.
«Собачек и комнатных зверей заводят себе богатые росские дамы, — пренебрежительно хмыкнул Цой Ночка. — Прибери ринг, Зубр Плет’. Если этот рос навредит общине, отвечат’ тебе».


это было реально внезапно О_о
но тоже ужасно трогательно :inlove:
и, конечно, невыносимо прекрасно то, как Гныщевич, захваченный в плен генералами и понимающий, что его в лучшем случае быстро пристрелят, если он подпишет отречение
постоянно думает, что не зря отослал Плеть прочь из города
ну да, объект охраны волнуется за своего телохранителя больше, чем за себя
все правильно сделал, только непонятно, как Плеть будет охранять своего Басю в Европах xDD

в общем, я тут пересказал одну из главных сюжетных линий и все на свете проспойлерил
не знаю, насколько книжка может после этого заходить, там, мб, вся соль в волнении за персонажей
хотя написано тоже роскошно
не как оргазм свиньи, конечно, я думаю, оргазм все-таки покруче xD
но мне давно ничего так мощно не заходило :heart:

@темы: маргиналии, Русская литература. Читательский дневник.